Долг у причала
На улице Ладин позвонил Киселёву.
— Останавливай ремонтный ангар. Полностью. Никого не впускать, технику не двигать, воду перекрыть, уборку не начинать.
— Зуев уже спрашивал, когда откроем проезд.
— Передай, что место удара не причал. Есть медицинское подтверждение переноса.
— Гранов будет против.
— Он уже объяснил, сколько людей кормит. Теперь пусть объяснит, кто из них мыл пол после смерти диспетчера.
Пока Ладин ехал обратно, порт оживал. Автобусы высаживали новую смену, над крышами шёл пар, у магазинов поднимали жалюзи. В этих домах действительно жили люди, зависевшие от Гранова. Их зарплаты были настоящими. Школьная крыша не становилась выдумкой оттого, что рядом существовала двойная бухгалтерия.
Но и польза не превращала нарушение в невинность. Самая удобная власть строилась именно так: брала на себя то, что должны были делать другие, а потом предъявляла каждый добрый поступок как право не отвечать за плохой.
У ворот ангара его встретил Храмцов.
— Сергей Андреевич, там смена! Если сейчас опечатаете, встанет кран.
— Пусть встанет.
— Гранов сказал, перестановку согласовали.
— Я не про контейнер.
Ладин показал постановление на дополнительный осмотр. За спиной Храмцова рабочие молча ждали. Кто-то держал ключ, кто-то каску, кто-то недоеденный бутерброд.
— Здесь ударили Ремезова? — тихо спросил один из них.
— Это проверяем.
— Тогда ночью пол мыли, — сказал рабочий. — Костин велел. Сказал, масло разлили.
Храмцов резко обернулся.
— Кто мыл?
— Семёнов и я. До того как сторож крик поднял.
— Чем?
— Водой со средством. Возле ремонтной ямы.
Ладин посмотрел в тёмный проём ангара. Свет падал на мокрый бетон, верстаки и сцепные ключи, развешанные по стене. Между двумя крюками оставалось пустое место.
— Никому не входить, — сказал он. — Бурова сюда. И список всех, кто был в ангаре после девяти.
За его спиной остановился первый грузовик. Потом второй. Гул двигателей стихал один за другим.
Глава 5. Сухой канат
К рассвету дождь стал мельче, но не прекратился. Он висел в свете прожекторов и собирался на касках людей у входа в ремонтный ангар. Ворота были закрыты наполовину. Под нижней кромкой тянулась вода, мутная от ржавчины и старой смазки.
Ладин расписался в листе допуска. Ночью он уже входил сюда, видел вымытую тележку и пустое место на стене с инструментами, но тогда ангар оставался одним из десятка помещений порта. Теперь у него была причина смотреть на каждую вещь как на часть дороги.
Сорокин приехал из морга с плоским чемоданом. Марина стояла у ремонтной ямы в резиновых сапогах и белой каске медпункта. Она приехала раньше эксперта, чтобы показать место, откуда ночью откатили тележку. Ладин не просил. Позвонила сама.
— Здесь, — сказала она. — Переднее колесо было почти у края. Я запомнила, потому что санитар задел ручку носилок.
На бетоне мелом обвели прямоугольник. Внутри пол был светлее, чем вокруг. Не чистым — чистого бетона в ангаре не осталось, — а вытертым до серого цвета. По краям лежали чёрные хлопья засохшей грязи.
— Когда мы приехали, тележка уже стояла у дальней стены, — сказал Ладин.
— Её откатили между моим первым осмотром и вашим оцеплением. Я видела движение, но решила, что рабочие освобождают проход.
Он хотел спросить, почему она не остановила их. Вопрос поднялся привычным упрёком. Ладин посмотрел на ширину ангара, на людей, которые тогда не знали, где произошло преступление, и сказал другое:
— Кто толкал?
— Не разглядела. Мужчина в серой робе. Шёл спиной. Правую руку держал выше левой, потому что у тележки перекошена ручка.
Киселёв записал.
Сорокин присел над светлым прямоугольником. Соскоблил в два пакета грязь с вымытого участка и с нетронутого пола, потом провёл фонарём вдоль края ямы.
— Металлической пыли здесь хватит на весь район. Нам нужна не любая.
— На одежде Ремезова какая?
— Мелкая железная стружка, частицы старой краски и смазка с графитом. Такой состав бывает там, где разбирают сцепные устройства, лебёдки, тележки. На причале больше песка и речной грязи. На его спине песка почти нет.
Ладин подошёл к стене. Крючья были подписаны белой краской: ключи, молотки, съёмники. Между двумя сцепными ключами оставался пустой крюк. Светлый след повторял вытянутую форму инструмента.
— Учёт есть? — спросил он мастера ангара Лобова.
— Тяжёлый инструмент по журналу. Мелочь берут так.
— Сцепной ключ — мелочь?
— Для нас — да. Он всегда на стене. Был.
— Когда видели последний раз?
— Вчера после обеда точно висел.
— Кто мог взять?
— Любой из ремонтников. Водители заходят. Весовая иногда просит помочь. Начальство тоже ходит.
— Костин вчера был?
Лобов пожал плечами с задержкой.
— Его видели ребята после девяти. Искал переносную лампу.
Киселёв записал фамилии слесарей и ушёл их искать.
Сорокин двигался вдоль пола на коленях. У ямы он остановился и поставил номерок возле тёмной точки.
— Не наступать. Похоже на кровь, но после мойки осталось меньше спичечной головки.
— Здесь руки режут каждый день, — выдохнул Лобов.
— Поэтому сначала проверим, потом испугаемся.
Пол мыли от стены к воротам. Широкая щётка гнала грязь по уклону, однако у основания старого пресса остался сухой треугольник. В нём лежали серебристые крупинки и короткий волосок синтетической ткани. Эксперт перенёс находки на липкую плёнку.
Снаружи помощник электрика установил прожектор. Они ждали ровного дождя почти час. Ладин отказался от пожарного рукава: струя дала бы другой след и позволила бы потом назвать опыт цирком. Он хотел понять простое — как на мокром канате могла остаться сухая полоса.
Канат у причала уже сняли и натянули между стойками в закрытой части двора. Рядом положили такой же со склада. Его оставили под дождём на двадцать минут. Волокна потемнели равномерно. Затем Лобов положил поперёк сложенную грузовую стропу, прижал металлической скобой и подождал ещё десять минут. Когда стропу сняли, под ней осталась светлая полоса. Края быстро начали темнеть, но середина держалась.
Во втором опыте канат накрыли синим брезентом. Вода собралась в складке и стекла по обе стороны. Под туго натянутой кромкой появилась полоса почти той же ширины, что на фотографии.
— Значит, тело завернули, — сказал вернувшийся Киселёв.
— Значит, канат чем-то закрыли после начала дождя, — поправил Ладин. — Тело, груз, брезент без тела. Пока только это.
— Если несли на руках, зачем канат? — спросила Марина.
— Могли опереть свёрток, пока открывали ограждение. Или перекинуть стропу, чтобы удержать тележку.
— Там нет порога.
— Проверим весь путь.
От ангара к причалу вели три дороги. Первая проходила мимо столовой и камеры на административном корпусе. Вторая пересекала открытую площадку, где охранник делал обход. Третья, самая длинная, шла за складом цепей и выходила к воде через хозяйственный проезд. Камера там месяц не работала: в объектив попала вода, заявку на замену подали, но не оплатили.
Ладин велел принести тележку. Она была низкой, с решётчатой платформой и четырьмя колёсами. Правая ручка стояла выше: крепление сварили криво. На мокром бетоне тележка шла почти бесшумно, но на стыках плит передние колёса били дважды — коротко, с промежутком.
Сторож Мячин слушал за углом склада.
— Похоже? — спросил Ладин.
— В ту ночь я слышал не это.
— Что именно?
— Сначала машину. Двигатель тихо, будто на холостых. Потом два удара. А может, удары раньше. Дождь по крыше шумел.
Они повторили путь. Киселёв толкал тележку, Лобов вёл белый фургон весовой без фар. На узком повороте фургон остановился. Двигатель заглушили. Колёса дважды ударили о стык.
Мячин поднял руку.
— Вот так ближе. Только железо ещё звякнуло.
На пустой тележке ничего не звенело. Лобов положил цепь — получилось слишком громко. Сцепную скобу обернули брезентом — звук стал коротким и глухим.
— Вы можете подобрать десяток предметов под память человека, — сказала Марина.
— Можем, — согласился Ладин. — Поэтому звук ничего не доказывает. Он показывает, что версия возможна.
Хозяйственный проезд был покрыт песком, угольной крошкой и металлической пылью. Дождь смыл верхний слой к ливневой решётке. Между прутьями застрял комок чёрной грязи. Сорокин снял решётку и собрал осадок. В нём блеснули синие волокна.
— На куртке Ремезова ткань синяя, — сказал Киселёв.
— В порту синих курток больше, чем людей, — ответил эксперт. — Сравним толщину, скрутку и краситель. Пока они просто синие.
Тележку поставили под навес. Её вымыли снаружи, включая нижнюю часть платформы, но ступицы трогали кое-как. Сорокин снял колёса. В оси переднего правого обнаружились две длинные нити — синяя и серая. Синяя была затянута внутрь вместе с волосом и кусочком засохшей грязи.
— На спине у него разрыв у нижнего шва, сантиметра три, — сказала Марина.
— Почему ткань попала в ось, если он лежал на платформе? — спросил Ладин.
Сорокин показал зазор между решёткой и колесом.
— Край одежды мог свисать. Или тележку накрывали тем же материалом. Сравнение даст ответ, если волокно сохранилось.
Ладин попросил принести брезенты. В кладовой числилось семь. На полке лежали шесть: два зелёных, три серых и один синий с белой цифрой четыре.
— Где седьмой? — спросил он кладовщицу.
— В ремонте или на площадке.
— Какой цвет?
Она раскрыла журнал.
— Синий, номер семь. Выдан вчера в восемнадцать сорок мастеру Лобову.
Лобов вытер ладонь о робу.
— Я брал накрыть редуктор. Его привезли без ящика.
На поддоне у стены стоял редуктор, укрытый серым брезентом.
— Почему серый?
— Не знаю. Какой лежал, тем и накрыли.
— Кто менял?
— Смена. Я ушёл около девяти.
Седьмой брезент отличался новой белой полосой по краю — так было записано в журнале ремонта. Рабочие разошлись по площадкам. Через сорок минут сообщили: его нет нигде.
Киселёв вернулся со слесарем Васиным. Тот крутил сигарету, не зажигая.
— Костина видел в девять двадцать, — сказал он. — Может, в девять двадцать пять. Я из душевой шёл.
— Где он был?
— У боковых ворот ангара. Спросил лампу. Я сказал, в кладовке. Он сам взял.
— С чем пришёл?
— Ни с чем.
Другой слесарь вспомнил человека у белого фургона. Лица не разглядел. Человек открыл задние двери, но ничего не выгружал.
— Фургон весовой? — спросил Ладин.
— Их номер на борту. Им датчики возят, бумагу, всякое.
— Кто имеет ключи?
— Костин. Водитель Рябов иногда. Запасной у охраны.
— Костин у ангара, его фургон у ангара, тележка из ангара, — тихо сказал Киселёв.
— И никто не видел, как он толкал тележку или встречался с Ремезовым.
— Вы его защищаете?
— Я защищаю дело от нас. Удобная цепочка ломается там, где вместо звена стоит наше желание.
Киселёв покраснел.
— Понял.
— Запомните.
Они осмотрели фургон. Внутри лежали катушка кабеля, ящик с датчиками, рулон бумаги и складная лестница. Пол был влажным, будто его недавно протирали. В углу остался сухой квадрат от ящика. Лаборант снял следы пальцев и мазки из швов.
Под задним сиденьем нашли обрывок полиэтилена и крупицу синей краски. Сорокин упаковал их без комментариев. В кабине лежал путевой лист. Последняя строка относилась к утренней поездке; ночного рейса не было. Одометр после возвращения никто не записывал.
— Изымайте, — сказал Ладин. — Запросите топливную ведомость, въезды за месяц и ремонты камеры. Отдельно — кто не оплатил замену.
— Думаете, камеру вывели нарочно?
— Думаю, сломанная камера удобна многим. Сначала узнаем, когда и как сломалась.
Марина ждала у ворот. Дождь ослаб, на каске остались редкие капли.
— Я могу ехать?
— Да. Спасибо, что показала место тележки.
— Обычно ты добавляешь, что надо было сказать раньше.
Ладин посмотрел в ангар. Лаборанты снимали образцы, Лобов отвечал на повторные вопросы. Вчера он сказал бы именно это и считал бы, что помогает дочери стать внимательнее.
— Раньше я не спросил, — произнёс он. — Значит, поздно спросил я.
Марина поправила ремешок каски.
— Неожиданно.
— Мне тоже.
Из ангара позвал Сорокин.
Под нижней поперечиной тележки эксперт нашёл узкую складку синего материала. Она забилась между сварным швом и пластиной и не попала под воду при мойке. Это была не нитка, а лоскут шириной с ноготь. Один край оборван, второй имел ровную белую полосу.
Лобов побледнел.
— Седьмой брезент.
— Уверены? — спросил Ладин.
— Его отдавали в ремонт из-за края. Нашили белую тесьму. Других таких нет.
Сорокин приложил линейку и сфотографировал находку.
— Есть связь тележки с пропавшим брезентом. Не с телом. Для этого ждём сравнения нити с одеждой и следов на платформе.
Ладин вернулся к канату. Полоса от опыта уже почти потемнела. Ночная сохранилась дольше, потому что накрывающий предмет убрали поздно — ближе к тому времени, когда тело нашли.
Он представил путь без лица, которое его проделало. Удар в ангаре. Тело на решётчатой тележке. Синий брезент со светлым краем. Хозяйственный проезд, два удара колёс о стык. У причала тележку остановили. Брезент или стропу положили на канат. Потом тело перенесли к воде, фонарь разбили, перчатку оставили рядом. Тележку вернули и вымыли. Брезент унесли.
Последовательность получалась. Человека в ней всё ещё не было.
— Проверьте всех, кто мог открыть боковые ворота, — сказал он Киселёву. — Не только Костина. Карты, ключи, журнал охраны. Кто знал, что камера не работает. Кто успевал вернуть тележку до оцепления.
— А брезент?
— Ливнёвка, мусорные контейнеры, котельная, берег вниз по течению. Если сожгли, ищем тесьму. Если бросили в воду, мокрую ткань далеко не унесло бы.
Телефон Киселёва зазвонил. Он выслушал, переспросил и прикрыл микрофон ладонью.
— Лаборатория по перчатке. Есть кровь Ремезова. И пот Шорохова внутри.
Ладин посмотрел на мокрый канат, на синюю нитку в пакете, на пустой крюк для сцепного ключа.
Дорога от ангара к воде стала видна. Но у её конца по-прежнему лежала перчатка человека, который лгал им с первой минуты.
— Едем к Шорохову, — сказал он. — Теперь пусть объяснит не четыре минуты. Пусть объяснит свою руку.
Глава 6. Перчатка
Шорохова привезли в отдел не как задержанного. Он сел у края стула, положил ладони на колени и долго смотрел на фотографию перчатки, будто надеялся заметить ошибку в собственных инициалах.
Ладин не торопил. За окном серело утро. В коридоре хлопали двери, пахло дешёвым кофе и мокрой одеждой. Киселёв поставил на стол диктофон, назвал время и перечислил присутствующих.
— Это ваша перчатка? — спросил Ладин.
— Похожа.
— В прошлый раз вы сказали увереннее.
— Тогда крови не было видно.
— На фотографии она тоже не видна. Лаборатория нашла кровь Павла Ремезова. Внутри — ваш пот.
Шорохов поднял глаза.
— Я его не трогал.
— Перчатка трогала.
— Я потерял её.
— Неделю или две назад. Так вы говорили.
— Так и было.
Ладин положил рядом снимок со смены, сделанный портовым фотографом для отчёта о разгрузке. На дальнем плане Шорохов стоял у крана в оранжевом жилете. Левая рука была поднята к рации. На ней виднелась тёмная перчатка со светлой полосой у запястья.
— Снимок сделан вчера в шестнадцать двенадцать.
Шорохов наклонился, почти коснулся бумаги носом.
— Не моя.
— На руке ваши инициалы?
— Там ничего не разобрать.
— Полоса совпадает с ремонтным швом на найденной перчатке.
— У половины порта такие.
— С инициалами «И. Ш.»?
— Я мог взять чужую из шкафа.
— А свою куда дели?
— Потерял.
Ответ замкнулся сам на себе. Ладин отодвинул фотографию.
— Вчера после смены вы заходили в раздевалку?
— Заходил.
— В перчатках?
— Не помню.
— Снимали рабочую одежду?
— Куртку сменил. Ботинки оставил.
— Где правая перчатка от этой пары?
— Дома, наверное.
— «Наверное» — это место?
Шорохов сжал пальцы.
— В прихожей на полке. Или в машине.
— Мы проверим оба места.
— Проверяйте.
В этом разрешении было слишком много облегчения. Ладин отметил его и сменил тему.
— Вы знали, что в ангаре пропал сцепной ключ?
— Нет.
— Видели вчера синий брезент?
— Их там десяток.
— Кто мог взять вашу перчатку?
— Кто угодно. В раздевалке шкафы не запираются.
— Ваш запирается.
— Замок заедает. Я часто не закрываю.
— Вы сказали, потеряли перчатку не в раздевалке.
— Я не знаю, где потерял.
— Тогда почему уверены, что потеряли, а не оставили?
Шорохов провёл ладонью по лицу.
— Потому что искал. Одной работать неудобно.
— Кому сказали?
— Никому.
— Новую пару получили?
— Нет.
— Значит, неделю или две работали то в чужой перчатке, то без левой, но никто этого не заметил?
— Я не считал дни.
Ладин дал ему воды. Шорохов выпил половину стакана и поставил так осторожно, что вода не качнулась.
— Илья Петрович, кровь погибшего на вашей вещи — серьёзное основание считать, что вы были рядом после удара. Ложное время ухода усиливает подозрение. Я хочу услышать настоящее объяснение до того, как следствие начнёт складывать его без вас.
— Настоящее: я уехал.
— Куда?
— Катался.
— По каким улицам?
— Не помню.
— Телефон выключили зачем?
— Разрядился.
— Экспертиза покажет, выключился он сам или кнопкой.
Шорохов молчал.
— Вы встречались с человеком, которому отдавали деньги? — спросил Ладин.
Лицо Шорохова изменилось едва заметно: не страх, а усталость, будто вопрос пришёл туда, куда он давно ждал.
— Каким человеком?
— Пока это ваш шанс назвать его самому.
— Я никому ничего не отдавал.
— Тогда закончим и поедем к вам.
Осмотр машины ничего не дал. Правая перчатка там не лежала. В багажнике нашли трос, домкрат, пустую канистру и старую куртку без пятен. Криминалист упаковал песок с ковриков и мазки с руля. Шорохов следил за его руками и ни разу не спросил о результате.
Дом крановщика стоял в пяти кварталах от порта, за рынком. Двухэтажное здание построили ещё для речников; во дворе сушились сети, хотя рыбалка здесь давно стала частным делом. Дверь открыла жена Шорохова, Лариса. Она была в медицинской форме и, судя по запаху табака на лестнице, только вернулась с ночной смены.
— Илья что-то сделал? — спросила она, увидев понятых.
— Проводим обыск по делу о смерти Ремезова, — сказал Ладин и протянул постановление.
Она прочитала первую страницу, дальше перестала.
— Он его терпеть не мог, но не убивал.
Шорохов стоял за спиной Киселёва.
— Лара, молчи.
— Ты мне не командуй. Ночью исчез, телефон выключил, утром полиция. Мне что думать?
— Что я живой.
— Пока да.
Ладин попросил показать прихожую. На верхней полке лежала правая рабочая перчатка. Чёрная, с серой ладонью и светлым швом у запястья. На внутренней стороне маркером было написано «И. Ш.».
Криминалист разложил чистую бумагу и сфотографировал находку.
— Пара? — спросил Ладин.
Шорохов кивнул.
— Почему правая дома, если левую вы потеряли неделю назад?
— После смены принёс.
— Вчера?
— Да.
— А на фотографии днём обе были на вас.
Шорохов закрыл глаза. Лариса посмотрела сначала на него, потом на перчатку.
— Ты же говорил, комплект порвал ещё в прошлую смену.
— Не лезь.
— Ты попросил новые купить. Я заказала. Вчера утром обе старые лежали здесь.
В комнате стало тихо. Даже криминалист перестал шуршать пакетами.
— Утром обе? — переспросил Ладин.
— На тумбе. Я сама убрала в пакет, чтобы не пахли мазутом. Илья забрал их перед работой.
— Значит, левую он потерял вчера.
— Выходит, так.
Шорохов сел на банкетку.
— Я перепутал дни.
— Вы не перепутали, — сказал Ладин. — Вы придумали срок, который отодвигал перчатку от убийства.
Обыск продолжили. В шкафу висели рабочие куртки. На синей, в которой Шорохов был вчера, не оказалось разрывов или явных следов крови. Ботинки из портового шкафчика доставили отдельно; на подошвах была обычная смесь угольной крошки и песка. Ни металлической стружки, характерной для ремонтной ямы, ни графитовой смазки с одежды Ремезова при первом осмотре не увидели. Это ещё ничего не исключало, но и не поддерживало готовую картину.
В спальне Киселёв нашёл под стопкой постельного белья жестяную коробку из-под печенья. Лариса сказала, что видит её впервые.
В коробке лежали конверты. На каждом месяц и сумма: «май — 18», «июнь — 18», «июль — 20». Часть была пустой, три последних — с деньгами. На дне лежала квитанция почтового перевода пятилетней давности и листок с адресом в посёлке Мельничный.
Шорохов встал.
— Это не относится к делу.
— Решать не вам, — сказал Киселёв.
Лариса взяла один конверт, но криминалист остановил её руку.
— Кому ты платишь? — спросила она.
— Никому.
— Тогда зачем прятать от меня двести тысяч?
— Там не двести.
— Ты даже сейчас считаешь?
— Лара, пожалуйста.
В её лице исчез гнев. Осталось что-то хуже — догадка, которой она боялась дать имя.
— У тебя другая женщина?
— Нет.
— Ребёнок?
— Нет.
— Тогда кто?
Шорохов отвернулся к окну.
Ладин прочитал фамилию в квитанции: Аркадий Семёнович Жилов. Перевод был сделан двенадцать лет назад. Адрес совпадал с листком.
— Кто такой Жилов?
— Не знаю.
— Вы отправляли ему деньги.
— Давно было.
— В тот же год, когда получили допуск к главному крану?
Шорохов резко посмотрел на него. Ладин не знал ответа; в деле была только дата перевода. Реакция сказала больше, чем расчёт.
— Вы копались в моей работе?
— Пока только читаю бумагу из вашей коробки.
Киселёв перевернул пустой конверт. На обороте проступила карандашная запись: «А. Ж. — лично». В другом стояло: «лекарства». На третьем — «до пятницы».
— Вы ездили к Жилову вчера? — спросил Ладин.
— Нет.
— После порта?
— Нет.
— Телефон выключили, чтобы жена не увидела маршрут?
— Я сказал: разрядился.
— Деньги в этом месяце ещё здесь. Может быть, вы собирались передать их вчера и не передали. Поэтому катались до переправы.
Шорохов молчал. Лариса села на край стула.
— Я думала, мы копим Маринке на институт, — сказала она. — Ты говорил, премию не дали.
— Нашей Маринке пятнадцать. Успеем.
— Ты двенадцать лет кому-то платишь и говоришь «успеем»?
Ладин услышал имя дочери и невольно посмотрел на семейную фотографию. Девочка между родителями держала грамоту. Лариса положила ладони на колени точно так же, как недавно её муж в кабинете.
— Мы закончим аккуратно, — сказал Ладин. — Вам выдадут копию протокола. Деньги пересчитают при понятых.
— Мне не деньги нужны, — ответила она.
Шорохов впервые посмотрел на жену прямо.
— Это старое.
— Старое не лежит свежими купюрами.
В отделе конверты разложили по датам. Почтовые переводы шли первые два года, затем прекратились. Киселёв запросил архив платежей и сведения о Жилове. Ответ из портового отдела кадров пришёл быстро: Аркадий Жилов работал крановщиком до производственной травмы двенадцать лет назад. После комиссии его уволили по состоянию здоровья. В материалах проверки главным свидетелем стоял Илья Шорохов.
— Вот и долг, — сказал Киселёв.
— Пока выплаты, — ответил Ладин. — Долгом их назовёт тот, кто платит, или тот, кто получает.
— Совпадение слишком красивое.
— Красивые совпадения особенно любят превращаться в ошибки.
Он попросил принести старое дело. Архивист предупредил, что папка хранится на другом складе и будет к вечеру. Киселёв тем временем нашёл номер Жилова. Телефон был включён, но никто не отвечал.
Повторный разговор с Шороховым начался после полудня. На столе больше не было фотографии перчатки. Лежали только копия перевода и список конвертов.
— Вы знали, что Ремезов интересовался вашей старой сменой? — спросил Ладин.
Шорохов не ответил.
— Он мог узнать о Жилове?
— Ремезов всё вынюхивал.
— Требовал деньги за молчание?
— Нет.
— Угрожал рассказать жене?
— Нет.
— Начальству?
— Я сказал нет.
— Тогда почему при его фамилии вы выключаете телефон и врёте о времени?
Шорохов наклонился вперёд.
— Вы хотите, чтобы всё сошлось. Перчатка моя, кровь его, деньги чужому человеку. Сложили кучкой — и можно домой.