Долг у причала

Глава 7. Старый долг

До Мельничного дорога шла вдоль реки, потом ныряла между пустыми огородами и складами бывшего комбикормового завода. Дождь не усиливался, но висел в воздухе мелкой взвесью. Фары выхватывали мокрые заборы, автобусные остановки без людей и редкие окна, за которыми уже горел вечерний свет.

Киселёв вёл служебную машину и дважды порывался сказать, что всё наконец встаёт на место. Оба раза Ладин молчал, и помощник проглатывал начало фразы. На заднем сиденье лежала папка с копиями квитанций, фотографией перчатки и распечаткой дорожных камер. Бумаги не складывались в доказательство убийства, сколько ни клади их рядом.

— Если он подтвердит встречу, Шорохов выдохнет, — сказал Киселёв, когда до посёлка оставалось три километра.

— Не выдохнет.

— Почему?

— Потому что двенадцать лет скрывал не поездку.

— А если Жилов скажет, что денег не получал?

— Тогда спросим, почему свежий адрес лежит рядом с конвертами.

— Вы уже решили, что конверт свежий?

Ладин повернул голову. Киселёв смотрел на дорогу и едва заметно улыбался.

— Наконец-то, — сказал Ладин. — Хоть кто-то меня поправил до протокола.

Дом Жилова стоял на краю посёлка, за магазином и водонапорной башней. Низкий, обшитый серой доской, с новым листом железа над крыльцом. Калитка была не заперта. От неё к дому тянулась дорожка из половинок кирпича, уложенных так тесно, чтобы между ними проходил костыль.

На стук никто не ответил. Ладин увидел свет в глубине дома и постучал снова, громче. За дверью что-то упало, потом послышался неровный шаг. Замок повернулся не сразу.

Аркадий Жилов оказался крупнее, чем представлялся по старой карточке отдела кадров. Плечи ещё держали прежнюю силу, но левую ногу он берёг. Под домашними брюками угадывался жёсткий наколенник, в правой руке был алюминиевый костыль. Волосы почти седые, лицо красное от печного жара.

— Полиция? — спросил он, увидев удостоверение. — С Ильёй что?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

— Жив, — ответил Ладин. — Нам нужно поговорить о вчерашнем вечере.

— Не о чем.

Жилов начал закрывать дверь, но не рассчитал опору. Наконечник костыля скользнул по мокрой доске. Киселёв придержал створку, Ладин — человека за локоть. Жилов вырвался так резко, словно помощь была попыткой обыска.

— Без рук.

— Тогда отойдём с дождя, — сказал Ладин. — Можно здесь. Но вам стоять неудобно.

Жилов посмотрел мимо них на машину. Наверное, увидел, что соседка напротив уже отдёрнула занавеску.

— Пять минут.

В прихожей пахло дровами, мазью и жареным луком. На стене висела рабочая куртка старого образца с выцветшей эмблемой порта. Под ней стояли две пары обуви: обычный ботинок и высокий ортопедический, прошитый толстой нитью. Жилов провёл гостей на кухню, сам сел у печи и положил костыль рядом.

— Когда вы последний раз видели Илью Петровича Шорохова? — спросил Ладин.

— Лет десять назад.

— Уверены?

— Если бы не был уверен, сказал бы «не помню».

— Вчера после десяти вечера он сюда приезжал?

— Нет.

— Его машина прошла поворот к Мельничному в двадцать два тридцать восемь, обратно — в двадцать три семнадцать.

— Мало ли кто ездит по этой дороге.

— Машина его.

— Значит, ехал не ко мне.

Жилов отвечал без пауз. Готовые слова лежали близко, как поленья возле печи. Ладин достал копию почтовой квитанции и положил на клеёнку.

— Двенадцать лет назад Шорохов перевёл вам деньги.

— Мог перевести.

— За что?

— Спросите у него.

— Он говорит, что вас не знает.

Жилов фыркнул.

— Вот у него и спрашивайте.

— Вы тоже говорите, что десять лет не виделись. Кто из вас врёт меньше?

— Закон придумали — сами считайте.

На краю стола лежали лекарства. Ладин не читал названий, только заметил аптечный чек под коробками. Бумага была вчерашняя. Рядом стояла сахарница, а под ней белел угол плотной бумаги. Жилов проследил за его взглядом и передвинул сахарницу.

— Мы не пришли считать ваши деньги, — сказал Ладин.

— Тогда не считайте.

— Но если Шорохов передал вам вчера конверт, это объяснит часть его маршрута.

— Не передавал.

— И не звонил?

— Не звонил.

— Он был должен приехать?

— Нет.

Жилов поднялся, опираясь ладонью на стол. Клеёнка потянулась, сахарница сдвинулась. Из-под неё выскользнул край конверта. На нём карандашом было написано: «октябрь — 20».

Никто не заговорил. Жилов медленно сел обратно и положил ладонь на конверт.

— Это моё.

— Не спорю, — сказал Ладин. — Откуда он?

— Накопил.

— Сам себе подписали месяц и сумму тем же способом, каким подписаны конверты у Шорохова?

Жилов сжал бумагу. Внутри хрустнули купюры.

— Обыскивать будете?

— Если понадобится, получим основание. Сейчас я предлагаю вам объяснить добровольно.

— А если не объясню?

— За один конверт вас не увезут. Но ложь о вчерашней встрече останется. И мы будем проверять её дольше и громче, чем вам, похоже, хочется.

Жилов посмотрел на окно. За стеклом соседка уже не пряталась. Она вышла под навес и делала вид, что стряхивает половик.

— Не вчера он приезжал, — сказал Жилов.

— Когда?

— Позавчера.

— Во сколько?

— После работы.

— Точнее.

— Не помню.

— Вчерашний чек из аптеки лежит рядом. Конверт тоже за октябрь. Шорохова видит камера. Не заставляйте нас доказывать очевидное по минутам.

Жилов провёл большим пальцем по краю конверта.

— Он не заходил.

— Уже лучше. Где встретились?

— Нигде.

— Аркадий Семёнович, человек погиб. Перчатка Шорохова лежала возле тела. На ткани кровь убитого. Сам Шорохов врёт о времени и о вас. Если вы можете подтвердить хотя бы часть его пути и молчите, вы не бережёте его. Вы помогаете тому, кто оставил перчатку.

Жилов побледнел не сразу. Сначала у него дрогнули пальцы, потом лицо словно осело.

— Кровь?

— Да.

— Он сказал, потерял одну.

— Когда сказал?

Жилов понял, что ответил, и закрыл глаза.

— Вчера, — произнёс он. — В машине.

Киселёв достал бланк. Ладин остановил его жестом. Сначала нужно было услышать рассказ целиком, без дробления на строки протокола.

— Где стояла машина?

— У старого молокозавода. Там площадка за котельной. Он никогда к дому не подъезжает.

— Почему?

— Люди языками мелют.

— Во сколько вы туда пришли?

— Около без двадцати одиннадцать. Может, позже.

— Как узнали о встрече?

— Он днём передал через знакомого, что будет. Мы телефоны для этого не используем.

— Кто знакомый?

— Не впутывайте людей. Скажите лучше, Илью отпустят?

— Сначала время. Сколько он был с вами?

— Минут десять. Не больше.

— Что передал?

Жилов приподнял конверт.

— Двадцать тысяч.

— Почему у Шорохова дома лежат три конверта с деньгами, в том числе за октябрь?

— Это другой октябрь.

— В году один.

— Он иногда делит. Если лекарства дорогие, привозит ещё.

Ладин видел, что эта часть может быть правдой: сумма на конверте совпадала, но домашние заготовки не обязательно обозначали уже переданные деньги. Всё равно нужно будет сверить номера купюр, снятие наличных и почерк.

— О чём говорили?

— Ни о чём.

— Шорохов сказал, что потерял перчатку. Что ещё?

Жилов дёрнул плечом.

— Что в порту нашли человека. Что его будут таскать. Просил, если спросят, не говорить про деньги.

— Почему?

— Потому что вы всё пачкаете одним ведром. Деньги, авария, мёртвый — и выходит, что он заплатил мне за убийство или я ему помог.

— А вы не помогали?

Жилов ударил ладонью по столу. Коробки лекарств подпрыгнули.

— С этой ногой я трупы по причалам таскаю? Вы посмотрите.

— Я смотрю. И спрашиваю не только о переносе. Вы были в порту вчера?

— Нет.

— Кто это подтвердит?

— До десяти был у сестры. Потом дома.

— Имя и адрес сестры запишем. Что случилось двенадцать лет назад?

— Ничего.

— За ничего ежемесячно не платят.

Жилов поставил костыль вертикально между коленями и уставился на резиновый наконечник.

— Он считает, что должен.

— А вы?

— Я беру.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Допрос оформили на кухне. Жилов несколько раз менял минуты, но держался основного: встретился с Шороховым на площадке за бывшим молокозаводом примерно между 22:43 и 22:55, получил конверт, услышал о найденном теле и просьбу скрыть выплаты. Шорохов уехал один. Жилов не видел на нём крови, повреждений или мокрой одежды; в салон не садился и левую руку разглядеть не мог. Рассказ закрывал часть пути, но не весь промежуток после проходной. От порта до площадки при пустой дороге ехать было двенадцать минут. Камера показала Шорохова у поворота только через двадцать четыре минуты после выезда. Оставались минуты, которых хватало для остановки, но не объясняли, где он был.

Перед уходом Ладин спросил:

— Почему вы оба сразу солгали?

Жилов посмотрел на свою ногу.

— Потому что правда уже один раз ничего не исправила.

Архив районного управления занимал бывшую котельную за судом. Папку о несчастном случае доставили туда к семи вечера. Архивистка ждала у входа, сердитая на задержавшегося водителя и на следствие вообще. Она выдала Ладину серую коробку, журнал и две пары хлопчатых перчаток.

— Не вырывать, не загибать, чай рядом не ставить, — сказала она. — В прошлый раз ваши вернули дело с крошками.

— Мы сегодня уже на конверты насмотрелись, — ответил Киселёв. — Есть не будем.

В читальном помещении было холоднее, чем на улице. Ладин включил настольную лампу. На обложке стояла дата, номер крана и фамилия Жилова. Внутри лежали акт, схема площадки, фотографии сорванной стропы, медицинское заключение и объяснения смены.

Двенадцать лет назад металлическая балка пошла в сторону при подъёме. Жилов находился на нижней площадке и не успел отойти. Груз прижал ногу к ограждению. Комиссия записала причиной нарушение сигнала и самовольный выход в опасную зону. Главным свидетельством стало объяснение молодого крановщика Шорохова: «Жилов подал знак продолжать подъём и вошёл под груз после предупреждения».

— Похоже на обычную дурь, — сказал Киселёв.

— Обычная дурь тоже должна оставлять следы.

Ладин разложил листы по времени. Наряд на работу подписан в 17:40. Осмотр стропы — в 17:45. Авария — в 18:12. В объяснении мастера сказано, что кран остановили сразу. Но в журнале механика значилась замена концевого выключателя в 19:05, уже после того как Жилова увезли.

— Выключатель мог сломаться при ударе, — предположил Киселёв.

— Мог. И мог не иметь отношения. Ищем не удобную причину, а противоречие.

На обороте фотографии кто-то карандашом написал: «правый ограничитель не сработал». Надпись была затёрта, но читалась под боковым светом. В итоговом акте о ней не упоминалось. Зато там стояла фраза, почти дословно повторявшая показание Шорохова: Жилов проигнорировал предупреждение.

Ладин нашёл первое объяснение стропальщика Круглова. Тот писал, что сигнала на продолжение подъёма не видел, а кран начал движение сам. Ниже прикреплялся второй лист, датированный следующим днём: Круглов уже «не мог уверенно судить» из-за плохого обзора. Рядом лежала служебная записка о неисправности, составленная за три дня до аварии. На ней стояла резолюция: «Работать до плановой остановки, контроль возложить на И. Шорохова».

Киселёв присвистнул.

— Он знал.

— Знал о записке. Не обязательно понимал, что отказ повторится.

— А потом свалил на Жилова.

Ладин перелистнул медицинские бумаги. Раздробление коленного сустава, повреждение сосудов, несколько операций. Комиссия установила стойкую утрату трудоспособности. Предприятие выплатило разовую компенсацию, затем отказало в дополнительных выплатах, потому что основной причиной признали нарушение самим пострадавшим.

В конце папки лежала копия жалобы Жилова. Он утверждал, что сигнал остановки подал Круглов, а Шорохов после рывка пытался вернуть балку и тем усилил прижатие. Жалобу отклонили: показания работников противоречивы, новые доказательства отсутствуют.

— Вот за что деньги, — сказал Киселёв.

— Возможно.

— Что ещё нужно?

— Его слова.

— Он двенадцать лет платит. Это признание без подписи.

— Это поступок без объяснения. На суде разница станет большой.

Ладин достал телефон и попросил дежурного снова привести Шорохова в кабинет, но не начинать без него. Потом сфотографировал каждый значимый лист по правилам архива и заказал заверенные копии.

Шорохов сидел там же, где утром. Только теперь рубашка была помята, а щетина темнела сильнее. Перед ним не положили ни перчатку, ни фотографии тела. Ладин поставил папку об аварии и свежий протокол Жилова.

— Он подтвердил встречу, — сказал Шорохов.

Это не было вопросом.

— Подтвердил.

Шорохов выдохнул и опустил голову.

— Значит, всё?

— Нет. Он говорит, вы приехали около без четверти одиннадцать. Выезд из порта зафиксирован в двадцать два четырнадцать. До площадки двенадцать минут. Где были ещё примерно двенадцать?

— Ехал.

— По прямой дороге вдвое дольше?

— Стоял у заправки.

— Зачем?

— Думал, ехать или нет.

— Почему не сказали утром?

— Потому что тогда пришлось бы сказать, к кому.

Ладин открыл старое дело на служебной записке о неисправности.

— Вы знали, что правый ограничитель иногда не срабатывает.

Шорохов не притронулся к листу.

— Все знали.

— После аварии вы показали, что Жилов сам подал сигнал и вошёл под груз.

— Так записали.

— Вы подписали.

— Мне было двадцать семь. Мастер сказал: если признают технику, кран остановят, смену разгонят, меня посадят за то, что работал с неисправностью. Аркадий уже лежал в больнице. Ногу ему мои слова не возвращали.

— Зато отняли часть компенсации.

Шорохов провёл ладонью по столу, будто стирал невидимую пыль.

— Потом узнал.

— Когда?

— Через месяц. Он пришёл на костылях. Хотел, чтобы я сказал правду на пересмотре. Я не сказал.

— Почему?

— Потому что к тому времени соврал уже три раза. Комиссии, начальнику, жене. Чем дальше, тем правда становилась дороже.

— Поэтому начали платить?

— Сначала переводил. Он возвращал. Потом у его матери нашли рак, нужны были лекарства. Взял один раз. Дальше брал.

— По договорённости?

— Нет никакой договорённости. Я приношу, он иногда берёт, иногда швыряет в машину. Бывает, не разговариваем по полгода.

— Это плата за молчание?

Шорохов поднял глаза.

— Он никому не молчит. Писал жалобы, ходил в прокуратуру. Просто ему не поверили. Плачу я не за него. За себя.

— Ремезов знал?

— Думаю, начал догадываться. Видел, как я снимал деньги, спрашивал. Потом назвал Жилова по фамилии и сказал, что старые бумаги иногда стоят дороже новых.

— Когда?

— Неделю назад.

— Чего хотел?

— Пока ничего. Улыбался. Он всегда сначала давал человеку самому придумать цену.

— Вчера вы встречались с Ремезовым после смены?

— Нет.

— Он мог взять вашу перчатку?

— Не знаю.

— Вы сказали Жилову, что потеряли левую. Когда заметили?

Шорохов долго смотрел на свои руки.

— У проходной. Сунул руки в карманы, правая есть, левой нет. Возвращаться не стал.

— Почему?

— Ремезова уже нашли. Я видел суету у причала. Если бы пошёл искать перчатку, меня бы там и оставили.

— Где держали пару до конца смены?

— В карманах куртки. Иногда бросал на пульт. В раздевалке снимал куртку минут на десять, ходил к мастеру.

— Кто был рядом?

— Полсмены. Костин заходил, Гранов, водители.

Имя Костина прозвучало среди прочих, без нажима. Ладин не стал выделять его вопросом. Рано. Важно было другое: у перчатки появился промежуток, когда её мог взять посторонний, но пока только со слов подозреваемого.

— Почему выключили телефон?

— Жена видит, где я. Мы включили семейный доступ, когда дочь стала поздно возвращаться. Лариса тоже смотрит. Я выключил, чтобы не увидела Мельничный.

— Она думала, деньги идут дочери на институт.

Шорохов закрыл лицо ладонями.

— Знаю.

— Теперь знает иначе.

— Знаю.

— Старый долг объясняет ложь о поездке. Не кровь на перчатке и не лишние минуты. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— И если опять оставите нам дыру, её заполнит тот, кому выгодно.

Шорохов опустил руки.

— У заправки есть камера. Я стоял за рекламным щитом, но выезд, может, видно. В двадцать два двадцать с чем-то. Не знаю точно.

Киселёв уже записывал адрес.

— Почему Жилов сначала отрицал встречу? — спросил Ладин.

— Я попросил.

— До того, как узнали про кровь?

— Я знал только, что перчатка пропала и Ремезов мёртв. Этого хватило.

Ладин закрыл папку. Теперь ложь Шорохова имела форму и причину. Она была тяжёлой, постыдной, многолетней. Но старое свидетельство против искалеченного напарника не превращалось само собой в удар по Ремезову. Наоборот, чем яснее становился долг, тем опаснее было принять его за мотив нового преступления.

В коридоре Киселёв сказал:

— Всё равно выглядит плохо. Ремезов шантажировал его аварией, перчатка у тела, время врёт.

— Выглядит.

— Но вы ему верите.

— Я верю документу, когда он совпадает с другим документом. Человеку — только в той части, которую можем проверить.

— Камеру заправки сейчас запросим.

— И сестру Жилова. И номера купюр. И посредника, который передал время встречи.

— Если всё совпадёт?

— Останутся минуты между портом и заправкой. И перчатка.

Они вышли на улицу. Дождь наконец прекратился. На чёрном асфальте отражались окна отдела, и каждое отражение ломалось под колёсами проезжавших машин.

Ладин позвонил Марине. Она ответила не сразу.

— Ты ещё на работе? — спросил он.

— Уже дома. Что случилось?

Раньше он начал бы с вопроса о ране Ремезова, потребовал бы вспомнить ещё одну мелочь. Теперь сказал:

— Ничего срочного. Хотел узнать, как ты.

На другом конце было тихо.

— Устала, — ответила Марина. — А ты?

— Тоже.

— Это всё?

— На сегодня — да.

Она помолчала, затем сказала, что поставит чайник, если он заедет. Ладин обещал, но не назвал время. После звонка он ещё несколько секунд держал телефон в руке.

Киселёв сделал вид, что проверяет сообщения.

— В весовой Нина Савельева снова просит поговорить, — сказал он. — Говорит, вчера неточно вспомнила второе взвешивание.

— Сама позвонила?

— Через адвоката Гранова.

Ладин посмотрел на тёмную сторону города, где за домами стояли краны порта. Один свидетель только что признал ложь, которой было двенадцать лет. Другой собирался изменить вчерашние слова за сутки.

— Значит, старый долг мы нашли, — сказал он. — Теперь посмотрим, кто создаёт новый.

Глава 8. Чужая смена

Камера на заправке принадлежала не самой заправке, а шиномонтажу через дорогу. Хозяин мастерской жил на втором этаже и согласился спуститься только после третьего звонка. Он пришёл в домашних шлёпанцах, набросив на майку старую дублёнку, открыл железную дверь и долго искал выключатель.

— Если у вас опять из-за солярки, то мой двор ни при чём, — сказал он. — Фуры у колонки стоят, камеры смотрят наружу.

— Нам и нужна дорога, — ответил Ладин.

В тесной конторе пахло резиной и растворимым кофе. Монитор показывал четыре мутных прямоугольника. На одном серела дорога к Мельничному, на другом — край заправки и рекламный щит. Запись хранилась семь дней.

Киселёв назвал время. Хозяин прокрутил изображение, ругаясь на мышь. В 22:19 у щита остановилась тёмная машина. Номер закрывала стойка рекламы, но совпадали кузов, повреждение на заднем бампере и светлая наклейка в верхнем углу стекла. Фары погасли. Водитель не выходил. В 22:27 машина тронулась к посёлку.

— Восемь минут, — сказал Киселёв.

Ладин сверил часы на двух камерах. Запись шиномонтажа отставала на три минуты: это установили по автобусу, который одновременно попал на городскую систему. Исправленное время давало остановку с 22:22 до 22:30. До поворота, где номер Шорохова прочитала дорожная камера, оставалось восемь минут. Он прошёл её в 22:38.

— Маршрут сошёлся, — сказал Киселёв.

— Маршрут после заправки.

— От проходной сюда семь минут.

— Если ехать без остановки — девять. Он выехал в 22:14, появился здесь в 22:22. Почти сходится.

— Значит, дыры нет.

— Есть время от последнего подтверждённого места в порту до проходной. И есть вопрос, когда исчезла перчатка.

Они скопировали запись на новый накопитель, составили акт и опечатали оригинальный файл на сервере мастерской. Хозяин всё время стоял рядом и спрашивал, получит ли он флешку обратно. Киселёв пообещал выдать расписку, но не вернуть вещественное доказательство до решения по делу.

На улице уже светало. Небо над рекой стало серым, одинаковым с водой. Ладин заехал домой на сорок минут, принял душ и нашёл на кухонном столе записку Марины: «Чай в термосе. Не будила». Она всё-таки дождалась его, но уснула в комнате, где когда-то жила до института. Он не стал открывать дверь. Выпил чай стоя и уехал в отдел.

Нина Савельева пришла в девять с адвокатом Гранова. Адвоката звали Станислав Бекетов; он был молод, безупречно выбрит и держал папку так, словно в ней лежал ответ на любой вопрос. Нина шла рядом, чуть позади. На ней было то же коричневое пальто, что в день первого разговора, только пуговицы застёгнуты не по порядку.

— Моя доверительница желает уточнить ранее данные объяснения, — сказал Бекетов ещё в коридоре.

— В каком качестве вы её представляете? — спросил Ладин.

— Оказываю юридическую помощь свидетелю.

— Кто оплачивает помощь?

— Это не относится к предмету допроса.

— Относится к оценке возможного давления. Ответ можно дать в кабинете.