Легенда о травнике

В центре угасающего сада была искусно выложена каменная плитка, по периметру которой стояли стенды для мечей. Юноша поставил ящик на землю, и тот с грохотом опрокинулся на бок. Впрочем, ни его, ни хмурого Хью это не потревожило.

— Тренировка? — спросил худощавый мужчина в тёмно-бордовой жилетке и прямых тёмных штанах.

— Нет, скоро придёт Элизабет.

— Вам подготовить кабинет для живописи?

— Не стоит, расставь оружие по полкам, кабинетом я займусь сам.

Вид панорамного окна выходил на сад, в котором работал Хью. За высоким забором оберегал свои владения хвойный лес. Изо дня в день с него наведывались ежи — они разрывали под забором тоннели и объедали опавшие груши и яблоки. В последний раз юноша положил опавшую грушу перед забором и, дождавшись ежа в гости, сделал набросок карандашом. Этот набросок был сверху большой стопки, в которой лежали рисунки города: среди них можно было разглядеть отдельные улицы, трактиры и товарные лавки. Среди пейзажей проглядывались несколько портретов, но ни один из них не выглядел завершённым.

В двери появился силуэт в белоснежном платье. Она держала в руке сумочку, из которой выглядывали наружу кисти и вытянутые склянки, полные цветных жидкостей.

— Я принесла оранжевое масло, как ты просил.

Из-под стопки бумаг юноша вытянул лист с эскизом молодой девушки: она сидела среди безликой толпы, наклонившись вперёд, внимательно слушая кого-то по ту сторону стола, но глаза её были обращены к автору. Элизабет достала связанный бечёвкой набор разноцветных склянок.

— Ты ведь не любишь писать портреты. — удивилась девушка.

— Это исключение.

Уже много лет в этот дом ступает Элизабет — невероятной красоты художница, известная под псевдонимом «Пташка». Многие грезили ночами о том, как она выглядит, ибо на выставках не найти было ни одного автопортрета, несмотря на предложения о горах драгоценностей даже за простой эскиз. Рассказы воочию её видевших лишь подогревали интерес правителей и купцов, а её работы сводили с ума своим превосходством. Ради таких девушек начинали войны, потому прятались они искусней всяческих ведьм.

Дорога в этот дом для неё не была выстлана золотом, как считали невежды. Горестно склонялся лес за забором при виде гостьи, навещавшей единственную родную кровь, текущую по венам племянника. Каждую неделю она гостила в кабинете с видом на сад и разговаривала со своим любимцем за уроками живописи.

До самого вечера набросок переходил на холст. В масляных мазках оживали оранжевые локоны и тёмные точки веснушек. Глаза на портрете сверкнули в лучах заката, стоило кисти оторваться от полотна. Юноша дрогнул, и масло капнуло с кисти, размазавшись в оранжевой кляксе по ковру.

— Про неё ты рассказывал? — подошла Элизабет к холсту и внимательно вгляделась, — У неё очень выразительные глаза.

— Да, такие невозможно забыть. — покачал головой юноша, — Это её украла в ту ночь ведьма.

Тепло наставнической руки растеклось по плечу.

— Неужели она так отпечаталась в тебе? Ты пробовал сходить на бал, развеяться? Мне по пути встретились объявления о театральной ночи…

— Не нужна мне театральная ночь! Я думал развеяться, но не хочу ни с кем проводить время, пойми...Она — настоящий талант. Не позолоченный, как все остальные в городе — настоящий! Мы с ней весь вечер проговорили тогда, а тут что? Пару слов связать никто не может, лишь про батюшку, да про «погостить»! А мы говорили о скачках, о травах говорили! Ты знала, что златолист, который мы тут как сорняк вырываем, на самом деле главный ингредиент в кипящем мёде, за который мы мешки золотых выставляем?

Элизабет отрицательно качнула головой, заворожённо внимая его речи.

— А она знает. Отца, вон, не унять, если про скачки начнёт говорить. Да только он про ставки, а она — про то, как обогнала меня!

— Она обогнала тебя? — в удивлении её руки поднялись, прикрывая рот.

— Отец не сказал, да? Обогнала! Да так, что через облако пыли пришлось лошадь вести!

Юноша выдохнул, украдкой взглянув на портрет.

— Говорила, что думает поступать в город, а тут… — юноша повернулся к окну и открыл небольшую форточку, — Прости, что засиделись, я знаю, что у тебя своих дел по горло.

Вместо ответа тётушка заточила его в свои тёплые объятия и потрепала по голове, затем нежно поцеловала в макушку и поправила вздыбившуюся рубашку.

— Я навещу тебя завтра, в это же время, хорошо?

Распрощавшись, она скрылась за дверью. В саду разгорались лампы. Слабый огонёк, прикрытый отполированным стеклом, распухал в руках юноши, как вдруг из темноты лестницы донеслось:

— Кай, бегом ужинать!

Необъятный обеденный стол был готов предложить всё, что человек только мог пожелать.

От центра к краям шёл виноград, за ним вишня с выдернутыми косточками, дальше — яблоки, груши и персики! Правда, их тяжело было разглядеть за большой индейкой, блестящей своей золотой корочкой и напичканной специями с мелко нарезанными овощами и мёдом. Мёд, казалось, ели исключительно ложками в этом доме. Мясо с острым мёдом, чай с мятой и мёдом, да что уж там! Яблоки — и те стояли бок о бок с горшочком мёда, сервированные дольками на деревянных шпажках.

За столом сидел мужчина, своей спиной отбрасывая тень на четверть стола. Слуги стояли рядом, прижавшись к стене, выдерживая идеальную осанку. При виде юноши Хью оживился, отодвинул стул и отошёл обратно на своё место.

— Фсё-в уше стынет! — бормотал отец, жадно отрывая куски от хрустящей индейки.

Кай покрутил в руках дольку яблока, внимательно оглядывая непоколебимую взглядом прислугу.

— Ты-х макай! Вон, подахте ему!

Молодая девушка в тёмно-бордовой жилетке оторвалась от стены и протянула руки к горшочку, как вдруг Кай поднял вверх ладонь. Прислуга взглянула на главу имения, но тот не видел дальше сочного мяса.

— Отец, я хотел поговорить.

Замыленные глаза оторвались от мяса. Проглотив последний кусок, он вытянул вперёд руки и две молодые девушки тотчас подбежали с полотенцами, аккуратно протирая заплывшие жиром пальцы.

— Конечно, что ты хочешь?

— Я хочу вступить во второй отряд.

— Второй отряд чего? — не сдержав смех он хотел было впиться обратно в аппетитную ножку, как вдруг Кай встал из-за стола.

— Второй отряд. Первый уже выехал на поиски ведьмы. Я поеду вместе со вторым.

Глаза отца округлились. Он сделал глубокий вдох, попытался собраться с мыслями, сжал руки в кулаки… Затем вырвал из рук помощниц полотенца и медленно, надавливая что есть силы, начал вытирать руки.

— Да их же убьют. — выдохнул он, — Эта ведьма, ты знаешь, за что её хотели казнить?! Не за воровство, не обманывай себя!

Уперев руки в стол, он поднялся, кивком выгнав прислугу из комнаты. Дверь за ними захлопнулась.

— Помнишь, в госпиталь привезли двух парней? На пару лет старше тебя. Ты знаешь, что с ними произошло?

Он обошёл стол, приблизившись к Каю на расстояние двух ладоней.

— Он говорил, что даже не успел заметить её, как вдруг всё вокруг накрылось непроглядной тьмой, словно его и не существовало никогда. Затем со всех сторон начала виться паутина, а из неё кокон, из которого пытался выбраться его напарник. Он бился в конвульсиях, словно личинка, молил о смерти! Так вот этот малый и подошёл ближе, а как вгляделся в плетёные нити — увидел не напарника, а иссушенное тело отца. Его кожа, словно кора дерева, отрывалась от мышц, прилипая к стенкам кокона с каждой конвульсией.

Мальчишка тот пытался что-то кричать, но, говорит, не мог. Потерял сознание, а потом оказался в больнице, до сих пор ночами кричит и клубочком сворачивается. Ты что, хочешь так же, а?!

Лицо его покраснело, ноздри расширились, а глаза налились не то кровью, не то мёдом, ибо приобрели мутно-жёлтый оттенок. Сердце Кая пропустило удар, грудь его колыхнулась. Он провёл глазами по стене, но никого рядом с ней не было.

— Иди в комнату, Кай. Я рад, что ты меня услышал.

В коридоре прислуга всё шептала, что отец правду говорит: нечего ему там делать и вообще! Кай заткнул уши и, влетев в комнату, запер дверь, за которой ещё с минуту шептались подвязанные языки.

— Да ладно вам, он ведь не глупый мальчишка. — отвечал отцовский голос на жалобный шёпот.

Постепенно голоса отдалялись, стихая на фоне шелеста листьев. Юноша высунул голову в открытую форточку и вдохнул полную грудь вечернего воздуха. В саду вспыхнула дюжина лампад. Они собрались у молодой груши, покачались на ветру и, словно светлячки, разлетелись по домикам, гонимые светом выступившей Луны. Её мертвенный свет преломлялся в окне, стремительно расползаясь по комнате. В свои объятия она заковала портрет рыжей девушки и на мгновение Каю привиделся кокон, обвивший её с головы до ног, но это была лишь игра света, отражавшегося в банках с краской. Покосившись на Луну, он задёрнул шторы и зажёг полупустую лампадку. В её огне порозовели щёки, ожили веснушки девушки, от которых невозможно было оторвать глаз. Долго ли, коротко ли он так просидел, но теперь она глядела на мирно сопящего в кресле юношу с холста, в углу которого оранжевой краской было выведено — «Алиса».

Всё утро Кай не находил себе места, встречу с Элизабет отменил: попросил гонца передать, что всю ночь не мог уснуть, вечером будет отсыпаться. Отец до обеда спал, а после уехал на ярмарку собирать долю с привезённых товаров.

В саду Хью собирал груши в плетёную корзину, отбирая самые спелые, а Кай наблюдал за этим с окна, переглядываясь время от времени с Алисой.

— Знаешь...

Юноша подошёл к двери и пару раз провернул ключ, напоследок крепко дёрнув за ручку — заперто. Поставив перед собой полотно, он достал баночку масла и, смочив кисточку языком, начал выводить линии.

— Я всю ночь думал… — он аккуратно прошёлся кисточкой по её векам, — С ухода матери скоро два года. С того самого дня, как это произошло, к нам приходит Элизабет. Впрочем, они часто собирались, но теперь это… иначе. Ровно сорок дней мой отец горевал, каждый день носил букеты и бился лбом о мраморную плиту. Сорок первый букет он оставил Элизабет. Затем — сорок второй. Затем он начал поджидать её в саду… Привозил драгоценности с ярмарок, грамоте стал обучаться чтоб письма подкидывать.

Кай отшагнул от портрета и вгляделся в глаза Алисы.

— Сорок дней. Неужели этого достаточно… — он сделал мазок поверх её густых волос и опустил голову.

Из-под груды эскизов следили за ним родные глаза. Кай осторожно снял холст Алисы и поставил его к окну, освободив место для второго и последнего портрета в его коллекции.

На мольберте была девушка, смутно напоминавшая Элизабет. Она сидела на качелях под поникшей ивой и тянулась носками к реке. Холодные брызги окропляли подол её платья, прогоняли прочь от воды, но ей было всё равно. Она мечтательно прикрыла глаза и сложила руки вместе. Юноша оторвал глаза от холста и обернулся к лесу, раскинувшемуся за окном.

— Знаешь… Я помню, как ты хотела отдать меня в музыкальную школу. Мы с тобой услышали на улице такой завораживающий инструмент, весь вечер обсуждали, а потом отец привёз с одним из караванов её — скрипку из ели и клёна. Ты так хотела, чтобы я научился играть, но отец запретил водить оборванцев с улицы, а музыкальная школа была за восемь ночей от нашего дома, поэтому она так и лежала в углу. Помнишь, когда я пытался играть, он так разозлился, что сломал её пополам. Ты тогда долго обманывала меня, говорила, мол, её уронила прислуга, да только не было в тот день дома никого, кроме вас с отцом. Тебе я верю. Тебе…Я верю.

Кай сел на пол, скрестил ноги в позу лотоса и закрыл глаза.

— Помню, после похорон отец до следующего утра исчез. Оставил письмо с наказаниями для прислуги, чтобы все ходили в чёрном, глаз не поднимали и не смеялись. А я смеялся. Убежал тогда из дома, пошёл до озера, куда ты меня водила прыгать с тарзанки в воду — и прыгал. И было так хорошо, так свободно… Я знаю, ты приказала мне слушать отца, потому что хотела обезопасить меня. Ты знала, что я в тебя, что моё сердце мечется и не усидит в клетке из золота и мёда. Мёд, что б его… — посмеялся Кай, — Дай отцу волю, так он целую пасеку осушит! Не верю я тем проплаченным художникам, что рисовали его в молодости…

Кай поднял голову и взглянул в родные глаза цвета голубого моря.

— Как мне тебя не хватает. — Прошептал он, как вдруг за дверью скрипнули половицы. Кай вскочил на ноги и метнулся к двери, но шаги резко начали удаляться. Судорожно он пытался отворить замок, но тот поддался слишком поздно. За дверью никого не оказалось. Отодвинув холсты к стене, он поправил рукава и выбежал в сад, в котором Хью наполнял уже третью корзину.

— Хью, тебя не было сейчас в доме?

— Последние два часа я в саду, Кай. Только к колодцу за водой отходил.

— Кто ещё сегодня в имении?

— Пока — никого. К вечеру повозка всех привезёт. — Хью протянул сверкающую в лучах солнца грушу в корзину.

— А отец?

— Он просил присмотреть за Вами до вечера. Сказал, что после сбора процентов ему нужно заехать в университет, отправить приказы.

— На кафедру охотников на чародеев?

— Не могу знать. — сказал он, срывая очередную грушу. Казалось, он был настолько сосредоточен на отборе лучших плодов, что остальное для него не имело значения. Откланявшись, Хью перебрался в глубину сада, к последним нетронутым деревьям, оставив Кая наедине с собой.

До вечера Кай не находил себе места. Источник странных шагов так и не объявился, хотя он обошёл всё имение несколько раз! Из поисков его выдернул стук колёс. Прислуга прибыла раньше, чтобы подготовить обеденный стол.

Вечер, словно болотная тина, тянулся долго и не нравился никому. Отец выглядел недовольным, но рассказывать о сборах не торопился. Про вчерашний разговор все молчали, словно его и не было. Ужинали наскоро и в тишине.

Вскоре солнце спряталось, а вместе с ним и фигура, протиснувшаяся в дверь кабинета. Перо с характерным звуком начало царапать бумагу, и от всеобъемлющей тишины его можно было услышать даже в коридоре. Слуги начали расходиться по жилым домам, когда Кай выбрался в сад. Он расположился на качелях между пары яблонь и поднял голову к небу, с которого смотрела Луна. Они долго приглядывались друг к другу, иногда она пряталась за облаками, словно за шторами театра, и выходила на ночную сцену ещё ярче и помпезней, затмевая собой свет ближайших по небу звёзд. Кай нахмурил брови и кивнул Луне.

— Ты была свидетелем стольких вещей, сколько не было и не будет описано во всех книгах. — наклонил он голову, — Ты знаешь, где сейчас ведьма.

Тучи прикрыли Луну, оставив лишь небольшое остриё её серпа, точно она ехидно выглядывала из-за ширмы на юношу, следила за ним через ветви яблони.

— Прячешься? — посмеялся Кай, не сводя глаз, — Ответь мне хотя бы что с Алисой.

Тонкая нить дыма из соседской бани протянулась вверх, закрывая собой выглядывающую Луну. Вдруг, свет в спальне отца потух: сегодня он лёг особенно рано. Кай слез с качелей и направился в дом.

С каждым шагом приближаясь к кабинету отца, он всё сильнее кусал себя за щёки, но виду не подавал. Часы над дверью в кабинет щёлкнули полночь — это был первый и единственный звук, что он расслышал в мёртвой тишине дома. Выдохнув, он толкнул дверь вперёд.

Иногда ему приходилось заглядывать в кабинет отца — обычно это происходило во время уборки, когда все двери были нараспашку. В остальные дни отец не разрешал находиться внутри никому, кроме главного слуги — старика Хью.

Вещи в комнате были сметены к углам, словно их распинали в стороны по пути к столу. Во тьме одного из углов показался обрывок белоснежной ткани. Кай передёрнулся, словно съел невероятно горькую ягоду и, пригвоздив взгляд к столу, на котором лежала стопка бумаг, поспешил вперёд.

На столе тускло засветилась лампада, освещая известия, не предназначенные для глаз Кая: здесь были и процентные расчёты, и письма деревенских девушек, просящих средства на поступления в город, и рисунки диковинных цветов, замешанные среди писем и отчётов. За рисунком цветка, известного в университетской среде как громоотвод обыкновенный, показались отчёты о подготовке отряда номер один. Кай внимательно перечитал каждое слово, но не смог найти ничего доселе ему неизвестного.

Вскоре стопка бумаг опустела, однако в свете лампады показался еле заметный уголок записки, выглядывающий из запертой столешницы. Кай аккуратно старался подцепить её ногтями, но безуспешно. От его попыток она лишь провалилась глубже. Юноша тяжело выдохнул: он знал, где находится ключ, а также участь любого, его своровавшего. Отец не посмотрит на родную кровь, текущую по венам вора.

Кай повернулся к окну, устремив взгляд к хвойному лесу, раскинувшемуся за забором. Его величие и свобода вдохновляли на глупости, и, казалось, стоит ему бежать — и лес его прикроет. Окутает ветвями в холод, собьёт корнями гончих и растворит в себе, скрыв от чужих глаз. Среди этого леса ещё остался дух, что вёл его к плакучей иве у реки, что толкал его в холодную воду и покрывал тело мурашками. Бунтарская улыбка отразилась на его лице, но лишь на мгновение, ибо позади него раздался приглушённый кашель. Сердце Кая замерло, он медленно повернулся к тёмной фигуре в дверном проёме. В руках худощавого силуэта тускло горел фитиль керосиновой лампы, освещавший комнату не лучше лунного света, растекавшегося по полу.

— Кай. Что ты здесь делаешь? — раздался спокойный голос старика Хью.

Луна выглянула из-за туч, желая увидеть каждый момент.

— Хью. — кивнул юноша и взял в руки лампаду, — Добрая ночь, правда?

Бордовая жилетка качнулась в двери.

— Ты же понимаешь, что я обязан сообщить твоему отцу.

Кай посмотрел на слабый огонь фитиля, дёргающийся в глазах угрюмого Хью.

— Я понимаю. — он отложил стопку бумаг к высохшей чернильнице и поплёлся к выходу, — Доброй ночи.

В комнате было тускло, Луна освещала наброски картин, но не добиралась до потаённых углов, в которых прятались законченные работы, лишь одна стояла рядом с окном — с аккуратно выведенными ивой и тарзанкой.

— Если бы я только знал, куда... В какую сторону. — шептал он, не отрывая глаз от улыбающегося лица, — Или, может, всё равно в какую сторону? В какой-нибудь да найдётся...

Кай вздохнул, притянув картину ближе, рассматривая лицо матери.

— Помоги мне. Хотя бы намёк!

Вдруг, в дверь раздался еле слышный стук. От неожиданности Кай чуть не выронил картину.

— Кто там? — сиплым голосом протянул он.

Дверь медленно отворилась.

— Кай. — в дверях показался силуэт Хью, что держал в руках небольшой свёрток.

— Что это?

В ответ он лишь протянул бумажный свёрток и, впервые крепко обняв юношу, развернулся.

Хью скрылся в темноте. Его лампа светила совсем недолго, пока он не смочил пальцы и не прижал ими тусклый огонёк, погрузившись в непроглядную тьму. Подбежав к окну, Кай развернул свёрток. На испачканной грязью и порохом бумаге он пытался различить надписи карандашом. Начало прочитать было невозможно, но с середины письмо начинало обретать смысл. В нём говорилось об успехах в поиске ведьмы, точнее — об их отсутствии.

«Последний раз её видели в имении ныне покойной миссис Мари, оттуда она отправилась в сторону севера. По нашим данным там ничего нет, лишь заброшенные со времён войны деревни и пара портов, пешим ходом до которых более недели. Местные утверждают, что в тех краях можно встретить отшельников и охотников за головами. Движение по неизвестной местности с такими угрозами считаю нецелесообразным, принято решение направиться обратно — в пригородный порт.»

Ниже были указаны инициалы, но промокшая бумага скрывала их от глаз читателя. Улыбнувшись освещённому Луной портрету, он поклонился, и одинокая слеза упала на пол, растворившись в оранжевой кляксе.

***

Ночь. Никогда ему не удавалось оказаться посреди ночи в городе. Все замки в доме замыкались с отходом отца ко сну, лишь изредка, когда он возвращался в полночь, Кай отводил лошадей в стойла, цепляя из темноты улиц пляшущие силуэты и крики девушек. Казалось, его всю жизнь берегли для чего-то, о чём он и догадываться не мог. Ровно до этой ночи.

Фонари кутали тёплым светом улицы, по которым бродили толпы, размахивая пенными кружками. Девушки неохотно отбивались от внимания парней, сбросивших свои доспехи по воле пьяного вечера.

Никогда прежде Кай не видел подобного. Это отличалось от банкетов, балов и заседаний. Здесь не было нужды обмениваться последними новостями, оценивать прибыль заведений и знакомиться для дальнейшей работы. Люди жили ради удовольствия.

Глубоко вдохнув тёплую ночь, Кай завернул в переулок, что выходил к кузнице, рядом с которой в стойле ждала его верная лошадь — белоснежная Вьюга. При виде Кая она застыла, словно высеченная из мрамора статуя.

— Не привыкла ты бегать со мной по ночам. — протянул ласково Кай, отвязывая лошадь.

Напротив кузни стоял трактир “Пьяная пчела”, в его расписных окнах мелькали люди: они пили, держались за руки и целовались. Окна второго этажа не сильно отличались своим содержанием, но за одним из столиков Кай зацепил знакомые локоны. Резко он отвернулся, по коже прокатился болезненный холод, юношу передёрнуло и, оседлав лошадь, он направился к воротам.

В столь поздний час уличные фонари сдали: теперь их заменяли окна трактиров и редкие компании юношей с керосиновыми лампами, что проливали свет на лошадь, уступавшую по скорости лишь королевской, но не уступающей по своей притягательности никому. Её писали художники, ей восхищались наездники всех сортов, но подчинялась она лишь одному человеку, и он велел ей мчаться к воротам, не смотря на покров ночи, к которому она не была привыкшей.

— Стоять! — рявкнули латунные доспехи, ограждавшие ворота, — Куда...

Стражник замер, всматриваясь сквозь щель шлема в знакомое лицо, затем выпрямил спину и ударил по стальному плечу подошедшего напарника.

— Доброй ночи, Кай! — сказал он растерянно, но с глубочайшем уважением в голосе, — Извольте задать вам вопрос…Где ваш отец?

— Он сейчас во всю раздаёт приказы. — ответил Кай строго, — Мне тоже достался один — категорически срочный. Я выдвигаюсь в помощь второму отряду.

— Но второй отряд отбывает только к утру. — почесал металлическую макушку стражник.

— Да. — Кай нахмурил брови и заговорщически прошептал: — Я выдвигаюсь на разведку, это секретное поручение отца.

— Но как же? Без его подписи...

— Секретное! — сказал Кай настолько громко, что бездомные у ворот повернули головы, — Или ты, балда, хочешь сорвать многонедельный план по поимке чёртовой ведьмы, что украла невесть зачем имущество университета, скрылась в лесах и замышляет свергнуть самого правителя?! Я понимаю, тебя не уведомили, на то оно и секретное! Отец ночами не спит, сам бы поехал, да только его знают все, сколько караванов провёл через деревни, сколько золота в казну собрал! Мне самому страшно, пойми ты, да только долг передо мной. Долг!

В серо-оранжевых глазах, что выглядывали из прорези шлема, смешались оттенки гордости и грусти. Понимающе качнув головой, стражник потянулся к железному засову. Массивные двери со скрежетом начали раскрываться.

— Удачи вам, Кай. — приложил стражник кулак к груди, — Ваш отец гордится вами.

— Да… — ответил он тихо, как вдруг в боку упрекающе кольнуло. Он обернулся на окутанный ночью город. Вдалеке, где раньше возвышались холмы, стояли величественные имения. Он задержался взглядом на одном, где всё ещё зреют яблоки, затем повернулся к приклонившимся стражникам. Стыд и горечь разлились в его сердце. Что ждёт их, если отец узнает о помощи? Что ждёт Хью, нарушившего сразу несколько сокровенных законов имения? К горлу подкатил едкий ком, какой подкатывает только при виде мертвецов.

Вьюга послушно стояла, ожидая сигнала «вперёд», когда Кай спрыгнул на землю, провалившись по щиколотку в блеклый туман.

— Значит так. — сказал он стражникам, — Вы меня выпустили не по своей воле, ясно?

Двое в недоумении переглянулись.

— Но как, вы же…

Вдруг, оборвав стражника на полуслове, он со всей силы толкнул его на землю. Его напарник схватился за меч, но не осмелился вынуть его из ножен, вместо этого он попытался схватить преступника, но Кай хлопнул Вьюгу по спине. Что было мочи она ударила копытами в стальную броню, оставив вмятину в упавшем нагруднике. Кай взобрался на лошадь и кинул последний взгляд на корчащихся стражников, прежде чем умчаться в сторону тёмного леса.

Вьюга шла галопом, поднимая копытами пыль. Кай вцепился в вожжи и мчал лошадь вперёд. Мчал, внимая такту её копыт, внимая жжению в руках и ногах, что говорили о прилично пройденном пути. Однако, стоило ему на мгновение отвлечься, как острая боль пронзила его бок. Кай остановил лошадь и спрыгнул на холодную траву. Живот его скрутило, ноги отказали — он упал и едкий ком, накативший вновь, покинул его тело вместе с последним ужином, раздирая по пути горло. От боли глаза его прыснули солёной водой, а живот втянулся в сдавшееся тело.