Развод с драконом огня

Глава 7. Дорога домой

«Возвращаться домой с пустыми руками — не стыдно. Стыдно возвращаться с пустым сердцем».

— Герцогиня Элинор Кар-Дракон

Мать Миры жила в хижине на окраине деревни.

Старая, покосившаяся дверь. Забитые досками окна. Крыша, поросшая мхом. Я смотрела на этот дом и не могла поверить — здесь жил человек. Здесь доживала свой век женщина, которая попыталась спасти меня.

— Она не узнает вас, — тихо сказала Мира. — Она никого не узнаёт.

— Всё равно, — ответила я. — Я должна её увидеть.

Мы вошли.

Внутри было темно и сыро. Пахло кислым молоком и старым тряпьём. В углу на продавленной кровати лежала женщина — маленькая, сморщенная, с белыми как лунь волосами и пустыми глазами, уставившимися в потолок.

Я подошла ближе. Её руки лежали поверх одеяла. Пальцев не было. Только культяпки, затянувшиеся грубой кожей.

— Мамочка, — позвала Мира. — Мама, к тебе пришли.

Женщина не пошевелилась. Не повернула голову. Её губы шевелились, но звуков не издавали — как у рыбы, выброшенной на берег.

— Она говорит молитвы, — прошептала Мира. — Всё время. С утра до ночи. Молитвы. Иногда плачет. Но не помнит, почему.

Я села на край кровати. Взяла её руку — культю, обтянутую рубцами. Погладила.

— Спасибо вам, — сказала я. — За то, что пытались меня спасти. За то, что рисковали. За то, что не побоялись.

Глаза женщины скользнули по мне — пустые, невидящие — и вернулись к потолку.

— Она не слышит, — сказала Мира. — Она ничего не слышит.

— Слышит, — ответила я. — Где-то глубоко. Я верю.

Я поцеловала её в лоб. Кожа была холодной и сухой.

— Мы ей поможем, — сказала я Мире. — Когда я верну силу — мы её вылечим. Или найдём тех, кто вылечит.

— Её уже не вылечить, — тихо ответила Мира. — Целители говорили. Душа ушла. Тело осталось.

— Никогда не говори «никогда».

Я встала.

— Мы вернёмся, — сказала я женщине. — С победой. Я обещаю.

Она не ответила.

Мы вышли. Чёрный Всадник ждал у кареты.

— В Кар-Дракон? — спросил он.

— В Кар-Дракон, — ответила я. — Домой.

***

Дорога домой заняла три дня.

Мы не спешили — раненый Астарот нуждался в покое, Мира — во сне, я — в тишине. Чёрный Всадник вёл карету по проселочным дорогам, петляя, чтобы сбить со следа возможных преследователей.

Я смотрела в окно и думала.

О том, как юная девчонка уезжала из Кар-Дракона, полная надежд. О том, как верила в любовь. О том, как ошибалась.

Я вспоминала его лицо. Красивое. Холодное. Лживое. Его слова: «Ты самая красивая женщина на этом балу». Его стихи — плохие, но такие искренние, как мне тогда казалось. Его походку льва. Его улыбку, которая сейчас вызывала только тошноту.

— О чём думаете? — спросил Чёрный Всадник, заглянув в окно.

— О том, как я была дурой, — ответила я.

— Вы не были дурой. Вы были влюблены. Это разные вещи.

—Восемнадцать лет — не оправдание. Я должна была видеть. Должна была понять. Должна была спросить себя: почему он выбрал именно меня? Из всех женщин империи?

— Потому что вы были самой красивой, — сказал он.

Я усмехнулась.

— Красивых много. А сильных — мало. Ему нужна была моя сила. И он получил её. Почти всю.

Чёрный Всадник промолчал. Он не утешал. Не говорил «всё будет хорошо». И за это я была ему благодарна.

На вторую ночь мы остановились у реки.

Мира развела костёр, сварила похлёбку из сушёного мяса и кореньев. Астарот спал в карете, укрытый двумя пледами. Чёрный Всадник сидел на камне, точил меч и всматривался в темноту.

Я подошла к воде.

Река текла быстро, холодная, тёмная. В ней отражались звёзды — такие далёкие, такие равнодушные.

— Камелия, — раздался голос матери Миры, старой Эльзы, в моей голове. — Беги, дочка. Беги из этого дворца.

Я сбежала. Но поздно. Слишком поздно.

— Госпожа, — Мира подошла сзади. — Пора есть.

— Я не голодна.

— Вы должны есть. Сила не вернётся, если вы будете морить себя голодом.

— Какая сила? — я усмехнулась. — Её нет.

— Будет, — сказала Мира твёрдо. — Я верю.

Я посмотрела на неё. Девчонка. Смелая. Упрямая. Верная. Она чуть не потеряла мать, рисковала жизнью, жила во дворце среди врагов — и не сломалась.

— Откуда в тебе столько сил? — спросила я.

— От злости, — ответила Мира. — Я злая, госпожа. Очень злая. На него. На неё. На всех, кто разрушил мою семью. Злость греет, когда внутри пустота.

Я обняла её.

— Тогда мы с тобой похожи.

***

На третий день мы въехали в Кар-Дракон.

Серое небо, низкие тучи, чёрные башни, уходящие в облака. Родной замок выглядел мрачно и неприступно — как и подобает столице Падших Земель.

Нас ждали.

Ворота были открыты. На крыльце стояли мать, отец и полсотни слуг, выстроившихся в две шеренги. Я вышла из кареты, взяла Миру за руку.

— Не бойся, — сказала я. — Это мой дом. Твой дом тоже.

Мира кивнула. Её глаза блестели, но она держалась.

— Камелия, — мать спустилась с крыльца, обняла меня. — Ты вернулась.

— Я вернулась, мама.

— Астарот с тобой?

— В карете. Он жив. Но очень слаб.

— Его уже ждут лекари. Проводите, — мать кивнула слугам. Те осторожно вынесли Астарота на носилках и унесли в замок.

Отец подошёл ко мне. Посмотрел в глаза.

— Ты узнала правду?

— Всю, — ответила я. — До конца.

— И что теперь?

— Теперь я хочу спать. Два дня в карете — не отдых. А завтра… завтра начнём всё сначала.

Отец кивнул.

— Я распоряжусь, чтобы приготовили твою комнату.

— И ещё одну — для Миры. Она будет жить с нами. Как член семьи.

Мать удивлённо подняла бровь, но спорить не стала.

— Хорошо, — сказала она. — Как скажешь.

Мы вошли в замок.

Мира оглядывалась по сторонам, как испуганный зверёк. Я взяла её за руку.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Ты в безопасности.

— Я знаю, — ответила она. — Просто привыкнуть не могу. Никогда не жила в таких больших домах.

— Привыкнешь.

Чёрный Всадник шёл сзади. Его меч тихо позвякивал о ножны. Он тоже оглядывался — но не как испуганный зверёк, а как хищник, оценивающий территорию.

— Вам выделить комнату? — спросила мать.

— Я буду спать в карете, — ответил он. — Привык.

— Вы наш гость, — сказал отец. — Вы спасли нашу дочь. Мы не позволим вам спать в карете.

Чёрный Всадник посмотрел на него долгим взглядом. Кивнул.

— Тогда спасибо.

Мы разошлись по комнатам.

Я сидела на своей постели, смотрела в окно на серое небо Кар-Дракона и впервые за шесть лет чувствовала себя дома.

Не в Огненной Империи, где каждое утро пила яд под видом лекарства.

Не в экипаже, где каждую ночь ждала нападения.

А здесь. В замке, где когда-то была счастлива.

— Я вернулась, — сказала я вслух. — Я вернулась и никуда больше не уйду. А если уйду — то только с армией. Чтобы сжечь его дотла.

За окном завывал ветер.

Кар-Дракон встречал меня холодом.

Но внутри меня разгорался огонь.

Тот самый, который я считала погибшим.

Оказывается, он просто ждал.

Глава 8. Нападение

«Они приходят ночью. Всегда ночью. Потому что в темноте легче убивать».

— Из дневника неизвестного

Они пришли на третью ночь.

Я спала в своей старой комнате — той самой, где прошло моё детство. В лицо дуло из щели в окне, одеяло сбилось в ком, подушка пахла лавандой, как двадцать лет назад. Мира лежала на соседней кровати — отец велел принести её, когда узнал, что мы будем спать в одной комнате. «Так спокойнее», — сказала мать. Я не спорила.

Чёрный Всадник занял комнату этажом выше. Он не доверял этому замку. Не доверял слугам. Не доверял даже стенам.

— Здесь пахнет страхом, — сказал он, когда мы поднимались по лестнице. — Старым, застарелым страхом, который въелся в камни. Этот запах не выветривается веками.

— Это Кар-Дракон, — ответила я. — Здесь всегда пахло страхом. Но это не наш страх. Это страх наших врагов.

— Теперь враги внутри, — бросил он и ушёл к себе, даже не попрощавшись.

Я не поняла тогда, что он имел в виду.

Поняла в третью ночь.

***

Мне приснился сон.

Бал. Летний бал. Я снова видела себя со стороны — восемнадцатилетнюю, в платье цвета лунного света, с волосами, уложенными в замысловатую причёску с серебряными шпильками. Левая рука в длинной перчатке до локтя — чтобы никто не увидел метку.

Он входит.

Высокий. Красивый. Светлые волосы падают на лоб. Белоснежная улыбка. Глаза цвета летнего неба. Походка льва — плавная, опасная, хищная.

Он подходит ко мне. Протягивает руку.

— Вы танцуете?

Я протягиваю ладонь — и вижу, что она в крови. Вся. От пальцев до запястья. Кровь капает на пол, на моё белое платье, на его белые перчатки.

— Что это? — спрашиваю я, и голос у меня чужой, детский, испуганный.

— Твои дети, — отвечает он. Всё так же улыбается. — Которых ты не родила.

Я открываю рот, чтобы закричать — и не могу.

Просыпаюсь в холодном поту.

Сердце колотится так, что, кажется, сейчас выскочит из груди. Ночная рубашка прилипла к спине. В комнате темно — хоть глаз выколи. Мира мирно спит на своей кровати, свернувшись калачиком, тихо посапывает.

Я смотрю в потолок. Стараюсь успокоить дыхание.

В окно не пробивается ни луны, ни звёзд — небо затянуто плотными тучами. Ветер завывает в щелях старых рам.

И вдруг я слышу звук.

Тихий. Шаркающий. Кто-то крадётся по коридору.

Я замираю. В Кар-Драконе никто не ходит ночью. Отец запретил слугам шастать после полуночи — говорит, это тревожит драконов.

Звук приближается. Медленно. Осторожно. Скрип половиц — и снова тишина. Ещё скрип — и снова.

Останавливается у моей двери.

Тишина.

Я не дышу. Мне кажется, что сердце бьётся так громко, что его слышно во всём замке.

Несколько секунд — ничего.

Потом ручка двери медленно поворачивается.

Щелчок.

Дверь открывается.

В проёме — тень. Высокая. Широкая. В руке — меч, тускло поблёскивающий в темноте. Лезвие покрыто чем-то тёмным. Я не хочу думать — чем.

Я не вижу лица. Капюшон скрывает голову. Но я чувствую запах. Дорогой одеколон с нотками дыма и кожи.

Эдгар.

Моё горло сжимается. Я пытаюсь закричать — и не могу. Голос пропал. Застрял где-то в груди, в горле, в позвоночнике — не вытащить.

Тень делает шаг ко мне.

Второй.

Поднимает меч.

— Ты не должна была возвращаться, — шипит голос.

Не его. Чужой. Низкий. Хриплый. Как у человека, который прокурен и болен.

Меч заносится для удара.

— Камелия! — визжит Мира.

Я открываю глаза.

В комнате светло — свечи горят на столике. Мира стоит надо мной, трясёт меня за плечо обеими руками. Её лицо белое, как мел. Глаза огромные, полные ужаса.

— Вставайте! — кричит она. — Тревога! Вставайте же!

Я сажусь. Голова кружится. Во рту — привкус металла.

— Что?

— Нападение! — Мира трясётся, слова вылетают из неё толчками. — Люди в чёрном лезут через стены! Я слышала крики! Ваш отец уже внизу с мечом!

— А Чёрный Всадник?

— Он велел разбудить вас и увести в подвал! Он сказал — бегом! Живо!

Я сбрасываю одеяло. Ноги не слушаются — ватные, чужие. Хватаю кинжал из-под подушки, накидываю плащ поверх ночной рубашки.

— Где отец? Где мать?

— Внизу! — Мира хватает меня за руку, тащит к двери. — Все внизу! Вы последняя!

Мы вылетаем в коридор.

За окнами — крики. Лязг металла. Звон стрел. Чей-то сдавленный вопль — и тишина. И снова крики.

Двадцать три человека погибли прошлый раз. Чёрный Всадник убил их всех. Но сколько их сейчас? Сколько прорвалось через стены?

— Сколько их? — спрашиваю я на бегу.

— Не знаю! — Мира почти плачет. — Много! Чёрный сказал — человек двадцать!

Двадцать. В замке, где всего десять стражников. И мой отец — старый раненый дракон, который едва ходит. И мать — попаданка с арбалетом.

— Нас перебьют, — выдыхаю я.

— Не перебьют! — Мира тянет меня вперёд. — Он сказал — продержимся до рассвета! А там подойдёт подмога!

— Какая подмога? Откуда в Кар-Драконе подмога?

— Он не сказал!

Мы бежим по коридору. Свечи в настенных подсвечниках погасли — ветер задул их через разбитые окна. Пахнет дымом.

Сзади — топот. Кто-то бежит за нами. Не один.

— Быстрее! — кричу я.

Сворачиваем за угол — и упираемся в глухую стену.

Тупик.

— Ты не туда привела! — я в панике, голос срывается на визг.

— Я думала, здесь проход! — Мира мечется по коридору, шарит по стенам дрожащими руками. — Был же проход! Я помню! Мать показывала!

— Нет здесь никакого прохода! Это угол! Просто угол!

Топот приближается. Вот-вот они будут здесь.

Я сжимаю кинжал. Рукоятка скользкая от пота. Сейчас я выскочу навстречу и буду кричать. Буду бить. Буду царапаться. Буду кусаться. Умру, но не сдаваясь.

— Госпожа, — шепчет Мира. — Я боюсь.

— Я тоже.

Из-за угла вылетает фигура. Высокая. Широкая. Вся в чёрном. Меч залит кровью — она капает на каменный пол.

Наш телохранитель.

— Живы? — бросает он.

— Живы, — выдыхаю я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

— Бегом в подвал. Я прикрою.

— А вы?

— Догоню.

— Но их много…

— Догоню, — отрезает он. — Бегом! Живо!

Мы несёмся по коридору. Сзади — звон мечей, крики, чей-то предсмертный хрип. Я не оглядываюсь. Боюсь увидеть, как он падает. Боюсь, что если оглянусь — перестану бежать.

Лестница вниз. Ещё одна. Ещё. Я сбиваюсь со счёта.

Подвал находим быстро. Тяжёлая дубовая дверь приоткрыта — из щели пробивается свет.

Я толкаю её плечом.

Мать и отец уже там.

Отец стоит у стены с мечом. Старый, больной, перевязанный после прошлого ранения — но меч в его руке не дрожит. Он сжимает рукоять так, что побелели костяшки.

Мать сидит на перевёрнутом ящике и заряжает арбалет. Пальцы у неё трясутся, но движения точные, отработанные. Попаданка умеет стрелять — её учили в её мире, задолго до того, как она попала в Падшие Земли.

— Камелия! — мать вскакивает, хватает меня в охапку. — Ты цела?

— Цела.

— А наш…

— Прикрывает нас. Сказал — догонит.

Отец кивает, не оборачиваясь.

— Если они прорвутся, — говорит он, — я задержу их. А вы бегите через тайный ход.

— Какой тайный ход? — я оглядываюсь.

Мать отодвигает камень в стене. За ним — тёмный проход, уходящий вниз. Сыростью тянет, плесенью, холодом.

— Твой отец построил его на случай осады, — говорит она. — Ведёт к реке. Там лодка.

— Вы идёте с нами?

— Нет, — отец качает головой. — Я остаюсь.

— Папа…

— Это мой замок, дочь. Я его строил. Я его защищу.

Я смотрю на него. На седые волосы, заплетённые в тугую косу. На золотые глаза, горящие в полумраке. На морщины, которые стали глубже за последние дни. На меч, который он сжимает побелевшими пальцами.

Я знаю — он не выживет, если они прорвутся. Слишком стар, слишком болен, слишком один против многих.

Но я знаю и другое — он останется. Потому что не умеет отступать. Потому что он дракон.

— Я люблю тебя, папа.

— И я тебя, дочь. А теперь — бегом.

Я хватаю Миру за руку. Мы лезем в тёмный проход.

Сразу становится трудно дышать — воздух спертый, пыльный. Каменный мешок, вырубленный в скале. Стены в каплях влаги. Холод, от которого сводит зубы.

Мы идём вниз. Ступеньки выбиты прямо в камне — неровные, скользкие. Я держусь за стену одной рукой, другой — за Миру.

Сзади — грохот.

Кто-то выломал дверь в подвал.

— Держитесь! — кричит отец.

И я слышу звон металла. Крики. Хрипы. Мать стреляет из арбалета — я узнаю звук пружины.

Я закрываю глаза.

Не могу. Не могу представить, что они там. Одни. Без нас.

— Идёмте, — Мира тянет меня за руку. Голос у неё дрожит, но она держится. — Нельзя останавливаться. Он велел идти.

— Я не могу бросить их.

— Вы безоружны. У вас кинжал против мечей. Что вы сделаете? Что вы сделаете, Камелия?

Я смотрю на неё. Мира плачет. Слёзы текут по её лицу, оставляя мокрые дорожки. Она не вытирает их.

— А если они умрут? — шепчу я. — Если мы выйдем, а их уже не будет?

— Тогда будем мстить, — говорит Мира. — Всю жизнь. Каждый день. До последнего вздоха.

Я смотрю на неё — испуганную, дрожащую, но не бросившую меня. И понимаю: она права. Я ничего не сделаю. Только погибну. И она погибнет, если вернётся за мной.

А потом будет некому мстить.

— Идём, — говорю я. — Идём.

Мы идём вниз. Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой.

Сзади всё тише становятся крики. Потом они затихают совсем.

Я не знаю — закончилось всё или нас просто не слышно.

Мы идём долго. Может, десять минут. Может, час. Я потеряла счёт времени.

Коридор заканчивается тупиком. Я нащупываю рукой стену — камень холодный, шершавый.

— Тупик? — голос Миры срывается. — Зашли в тупик?

Я толкаю стену. Она не поддаётся.

— Здесь должен быть выход. Отец сказал — выход к реке.

Я ощупываю камни. Толкаю каждый. Стучу.

Один из них чуть проваливается внутрь.

— Мира, помоги!

Мы налегаем вместе. Камень медленно уходит в стену, открывая проход.

Свежий воздух ударяет в лицо. Холодный, влажный, пахнущий водой и тиной.

Мы вылезаем наружу.

Ночь. Звёзды. Река — чёрная, быстрая.

И лодка. Маленькая, деревянная, привязанная к колышку.

— Быстро! — кричу я.

Мы бежим к лодке. Мира дрожащими руками возится с узлом — верёвка намокла, затянулась намертво.

Я помогаю. Пальцы не слушаются — я сдираю кожу о грубую верёвку, но узел не поддаётся.

— Режь! — Мира суёт мне нож.

Я перерезаю верёвку.

Лодка отплывает. Холодная вода плещется о борта. Я хватаю вёсла — никогда в жизни не держала их в руках.

— Гребите! — Мира смотрит на замок. — Смотрите!

Я оборачиваюсь.

Из окон замка вырывается пламя. Нижние этажи уже охвачены огнём. Дым поднимается к небу, закрывая звёзды.

Наш дом горит.

— Папа, — шепчу я. — Мама.

Я не знаю, живы ли они. Не знаю, выжил ли наш телохранитель. Не знаю, есть ли у нас дом, в который можно вернуться.

Я гребу. Изо всех сил. Вёсла тяжёлые, вода холодная, руки скользят.

Лодка медленно, очень медленно отдаляется от берега.

За спиной — крики. Звон металла. Рёв пламени.

Я не оборачиваюсь.

Не могу.

Минуты тянутся как часы.

Вёсла выскальзывают из рук. Я снова хватаю их. Гребу. Снова.

Мира сидит на корме, сжавшись в комок, и смотрит на горящий замок. Она не плачет. Просто смотрит.

Мы причаливаем к противоположному берегу.

Лодка с глухим стуком упирается в камни. Я выбираюсь на берег, падаю на колени. Руки трясутся, вёсла сжимать больше не могу.

— Госпожа… — Мира подходит, кладёт руку на плечо.

— Не называй меня госпожой.

— Камелия. Что теперь?

— Ждать.

— Чего?

— Не знаю.

Я сижу на холодной земле и смотрю на горящий замок.

Пламя становится всё выше. Окна вываливаются, стены трескаются. Крики затихают.

Мы ждём.

Пять минут. Десять. Полчаса.

Тьма не рассеивается. Огонь не гаснет.

А потом из пламени выходят три фигуры.

Высокая, в чёрном — наш телохранитель. Он тащит на себе отца — отец без сознания, голова свисает на грудь.

Рядом — мать. Она поддерживает его с другой стороны. Её лицо в копоти, волосы растрёпаны, но она идёт. Смотрит прямо перед собой.

Живы.

Все живы.

Я пытаюсь встать — ноги не слушаются. Падаю.

— Камелия! — Мира подхватывает меня. — Они живы! Слышите? Они живы!

Я слышу.

Но не могу пошевелиться.

Слишком много за одну ночь. Слишком много страха. Слишком много крови.

Я сижу на земле и смотрю, как они приближаются.

Холодный ветер треплет мою мокрую ночную рубашку.

Замок горит.

Но мы живы.

Значит, бой выигран.

Хотя война только начинается.

Глава 9. Тайна чёрного всадника

«Иногда те, кто спасает тебе жизнь, оказываются опаснее тех, кто пытается тебя убить».

— Древняя мудрость Падших Земель

Рассвет пришёл серый и тяжёлый.

Замок гудел как потревоженный улей — слуги таскали вёдра с водой, лекари перевязывали раненых, стражники стаскивали тела в одно место, чтобы потом хоронить. Двадцать три наёмника в чёрном. Ни одного живого. Отец потом сказал — он сам считал. Молча. С каменным лицом.

Я сидела на крыльце, закутавшись в старый плед, и смотрела, как увозят трупы на телеге. Мира принесла чай с мятой, но я не пила — только держала кружку в руках, грела замёрзшие пальцы. Утро было холодным, как будто лето кончилось в тот самый момент, когда сгорел наш дом.

— Госпожа… Камелия, вам нужно поесть, — сказала Мира.

— Потом.

— Госпожа, вы вчера тоже сказали «потом».

— Мира, оставь меня. Пожалуйста.

Она вздохнула, помялась у двери, потом ушла. Я слышала, как она разговаривает с кем-то на кухне — голос тихий, усталый. Она тоже не спала эту ночь. Мы все не спали.

Я осталась одна.

Отец был жив. Стрела прошла в двух пальцах от сердца — кто-то наверху меня любит, раз уж так вышло. Мать вытащила стрелу сама, залила рану кипящим маслом и перевязала чистыми тряпками. Лекари сказали — выживет. Но к драконьему обличью вернётся не скоро. Может, вообще никогда.

Мать не пострадала. Только руки разбиты — отбила пальцы, когда перезаряжала арбалет. Я перевязывала её вечером. Она не ойкнула ни разу.

А он… его я не видела.

— Камелия, — мать вышла на крыльцо, села рядом, по-деревенски поджав под себя ноги. Она иногда так делает — когда забывает, что она герцогиня. Мать устала, как и все мы. Глаза красные, но не плакала. — Ты как?

— Вспоминаю, — ответила я.

— Что?

— Летний бал. Мне восемнадцать. Я в платье цвета лунного света. Вхожу в зал и вижу его. И думаю — как же мне повезло.

— Ты не виновата, — мать взяла меня за руку. Ладонь у неё была шершавая — от арбалета, от верёвок, от работы, которую она никогда не любила, но делала, потому что надо.

— Знаю, — я повернулась к ней. — Но стыдно. Стыдно за то, какой я была дурой. Шесть лет не замечала очевидного.

— Он тебя отравил, — мать сжала мои пальцы. — Не лечил, не поил полезными травами, а травил. Сладкой улыбкой и золотой чашкой. Это трудно заметить, когда любишь. Почти невозможно.

— Я должна была заметить.

— Ты должна была выжить. Ты выжила. Этого достаточно.

Я покачала головой, но спорить не стала. Не было сил.

День тянулся медленно — как каша, которую мешают ложкой и никак не могут сварить. Я помогала лекарям перевязывать раненых. Ходила к отцу — он спал, лицо белое, как простыня, но дыхание ровное, не хрипит. Сидела с матерью на кухне, пила чай, молчала. Мира была рядом. Тоже молчала.

Мы все молчали.

Потому что всё, что нужно было сказать, уже сказали под утро, глядя на горящий замок с другого берега. А то, что не сказали, можно было обсудить и потом. Когда отойдём. Когда перестанем вздрагивать от каждого стука.

Вечером он вышел.

Я сидела в кухне одна — Мира ушла мыться, мать была у отца — и перебирала в голове события последних дней, пыталась сложить их в одну понятную картину. Ничего не складывалось.