Поправка на бессмертие

О возвращении Алукарда возвестил его голос, донёсшийся из коридора. Слова разобрать не удалось, зато интонация была настолько красноречивой, что Аргента невольно усмехнулась, ещё не отрываясь от планшета. Так он разговаривал с людьми, которых находил особенно удобными для своих развлечений, и если после аудиенции у Интегры ему уже удалось отыскать новую жертву, значит, утро прошло значительно лучше, чем можно было ожидать.

– Непременно передайте хозяйке, что я глубоко тронут её заботой, – произнёс он за дверью. – Особенно обещанием пристрелить меня при следующей встрече. Весьма любезно с её стороны предупредить заранее.

Последовал почтительный ответ, слишком тихий, чтобы различить слова, затем торопливые шаги. Бедняга, должно быть, получил приказ проводить Алукарда и теперь был счастлив избавиться от столь сомнительной обязанности. Служба в Хеллсинге требовала мужества, выдержки и способности сохранять серьёзное выражение лица в обстоятельствах, которые ни один воинский устав не предусматривал. Последнее, пожалуй, представляло наибольшую трудность. Дверь распахнулась, и Алукард вошёл, стягивая перчатки. От утренней аккуратности его одежды не осталось почти ничего. Ворот рубашки был распахнут, один манжет расстёгнут, галстук отсутствовал, зато на шее по-прежнему красовались следы её зубов. За прошедшие часы они должны были исчезнуть без малейшего следа, но мерзкий упырь, очевидно, решил сохранить их из каких-то собственных, наверняка совершенно возмутительных соображений. Представить, как Интегра разглядывала эти свидетельства ночных развлечений, было нетрудно. Если миледи удержалась от замечаний, её выдержка заслуживала искреннего восхищения.

– Надеюсь, ты не сообщил миледи, что явился в таком виде по моему настоянию, – заметила Аргента, откладывая планшет.

– Напротив, искра моя. Я счёл необходимым воздать должное твоим талантам. Хозяйка, правда, не проявила должного интереса. Её занимали более насущные вопросы.

– Например, выбор оружия?

– Оружие она выбрала ещё до моего появления. В этом отношении наша добродетельная хозяйка отличается завидной предусмотрительностью.

Приблизившись к креслу, Алукард наклонился и поцеловал её. От его рубашки пахло табаком, причём настолько сильно, что Аргента невольно представила себе кабинет Интегры, заволочённый дымом. Похоже, миледи выкурила во время беседы не одну сигару. Собственное утро, проведённое за исследованиями, пока обходилось без подобных средств успокоения, хотя при необходимости объяснять Алукарду основы лабораторной дисциплины они, вероятно, тоже могли бы пригодиться.

– Ты довольна? – поинтересовался он, выпрямляясь.

– Вполне. Ты вернулся целым, миледи, надеюсь, тоже, а особняк, насколько я могу судить, ещё стоит. При подобных обстоятельствах было бы неблагодарностью требовать большего.

– Один бокал всё-таки пострадал.

– Хрустальный?

– Боюсь, да. Хозяйка швырнула его в стену с таким чувством, что я даже не решился выразить восхищение. Впрочем, промолчать тоже не сумел.

Смех вырвался прежде, чем удалось придумать подходящее замечание. Интегра, разбрасывающая хрусталь, представлялась зрелищем весьма занимательным, хотя гораздо интереснее было выяснить, что именно заставило её прибегнуть к подобным средствам. Вчерашняя неудача, несомненно, заслуживала сурового разговора, однако для того, чтобы довести миледи до столь решительных действий, Алукарду наверняка пришлось приложить немало усилий. В искусстве испытывать чужое терпение он достиг совершенства задолго до того, как появились первые представители семейства Хеллсинг. Устроившись в кресле напротив камина, он вытянул ноги и с удовольствием откинулся на спинку. Вид у него был совершенно неприлично довольный. Аргента успела закончить сопоставление характеристик мембранных носителей и теперь могла позволить себе небольшой перерыв, тем более что предстоящий рассказ обещал оказаться куда занимательнее изучения лабораторных протоколов. Оставалось лишь надеяться, что за всеми оскорблениями, угрозами и разбитой посудой найдётся место для сведений, действительно относящихся к расследованию.

– Итак, мой господин, – произнесла она, подбирая с колен тяжёлый шёлк халата, – поведай, чем закончилась твоя встреча с миледи. Желательно прежде, чем она пришлёт за тобой снова, чтобы завершить начатое.

– Хозяйка была великолепна. Я застал её за письменным столом, с сигарой в одной руке и отчётом о вчерашнем происшествии в другой. Она предложила мне сесть. Я, разумеется, отказался, после чего последовала весьма содержательная лекция о том, что некоторые существа, несмотря на свои выдающиеся способности, остаются безнадёжными идиотами, если им не объяснять простейшие вещи достаточно часто и достаточно громко. Должен признать, я был польщён столь пристальным вниманием к моему образованию.

– Надеюсь, ты хотя бы не пытался убедить её, что Уилкинс умер исключительно из невежливости.

– Почти угадала. Я объяснил, что наш покойный друг оказался изготовлен из материала столь скверного качества, что разрушился при первом же серьёзном испытании. Хозяйка поинтересовалась, почему я не заметил этого раньше. Пришлось напомнить, что она отправила меня на охоту, а не на экспертизу товара. Тут-то и погиб бокал.

– Алукард!

– Что? Я всего лишь указал на некоторые недостатки нашего противника. Разве это не входит в обязанности добросовестного слуги?

– Добросовестный слуга попытался бы доставить миледи хотя бы голову подозреваемого. Желательно способную разговаривать.

– Именно это она и сказала. Причём почти теми же словами. Вы с хозяйкой становитесь удивительно единодушны, искра моя. Начинаю подозревать, что мне следовало опасаться не её пистолета, а вашего знакомства.

При всей нелепости подобного предположения Интегра действительно имела основания для недовольства. Смерть Уилкинса лишила их единственного свидетеля, а его тело разрушилось прежде, чем удалось получить достаточное количество материала. Если бы не кровь, сохранённая в типографии, от вчерашнего происшествия остались бы только несколько противоречивых наблюдений, испорченная одежда и воспоминание о металлической балке, которая оказалась значительно прочнее, чем можно было предположить по её внешнему виду. Особенно досадно было сознавать, что сам Уилкинс, вероятно, не представлял всей ценности заключённых в нём сведений. Чужие воспоминания проявлялись у него бессистемно, словно кто-то перебирал страницы нескольких книг, не заботясь о последовательности.

– Миледи права, – сказала Аргента. – Мы действительно потеряли слишком много. И если бы не образцы, мне пришлось бы строить предположения исключительно на основании того, что мы видели. А ты прекрасно знаешь, насколько ненадёжны подобные наблюдения, особенно когда половину времени приходится отвлекаться на попытки не позволить кому-нибудь проткнуть тебя железом.

– Тебя проткнули весьма основательно. Хозяйка, кстати, тоже заинтересовалась этим обстоятельством. Она спросила, не считаю ли я обычным делом позволять противнику обращаться с тобой подобным образом. Я ответил, что графиня Батори достаточно взрослая, чтобы самостоятельно выбирать способы развлечения, и что вмешательство в её научные занятия нередко бывает опаснее самого эксперимента.

– Какая трогательная забота о моей репутации. Надеюсь, ты не забыл упомянуть, что я прекрасно справлялась с собственными затруднениями?

– Разумеется. Хозяйка, однако, выразила сомнение в целесообразности подобных методов исследования. Она предложила мне в следующий раз проявить хотя бы видимость здравого смысла, а затем добавила, что если я намерен и впредь позволять тебе подвергаться подобным опасностям, она найдёт способ заставить меня сожалеть об этом.

– И ты, конечно, немедленно согласился.

– Я выразил сомнение в практической осуществимости её замысла. После чего хозяйка напомнила мне о некоторых обстоятельствах службы. Должен признать, аргумент оказался убедительным.

Сомневаться в способности Интегры подобрать подходящий аргумент не приходилось. Её власть над Алукардом всегда представлялась Аргенте одним из наиболее любопытных обстоятельств существования организации Хеллсинг. Человек, располагающий столь ограниченными физическими возможностями, сумел заставить подчиняться себе существо, способное уничтожить целую армию, и удерживал эту власть не только благодаря печатям и договорам. Впрочем, при всей своей дерзости Алукард никогда не относился к Интегре как к обычной хозяйке, получившей в наследство опасное оружие. Его уважение нельзя было приобрести ни титулом, ни происхождением, ни правом отдавать приказы. Миледи заслужила его сама, и Аргента находила это обстоятельство достойным самого искреннего одобрения. Но теперь её занимало другое. За весёлым пересказом угадывалась привычная уклончивость, и чем подробнее Алукард останавливался на оскорблениях, угрозах и разбитой посуде, тем сильнее становилось подозрение, что наиболее существенная часть разговора осталась за пределами повествования. Особенно если учесть, что Интегра наверняка потребовала объяснить происхождение чужих воспоминаний в крови Уилкинса. Вчерашнее признание о знакомстве с Мадогом слишком явно указывало на связь между нынешним происшествием и событиями многовековой давности, чтобы миледи могла оставить его без внимания.

– А о Мадоге она спрашивала?

Усмешка Алукарда сохранилась, но прежняя беззаботность несколько поблекла. Он повернулся к ней, положив руку на подлокотник, и теперь смотрел с тем холодным вниманием, которое появлялось у него всякий раз, когда разговор касался вещей, предпочитаемых им для личного пользования.

– Разумеется. Хозяйка пожелала узнать, каким образом воспоминания человека, погибшего несколько столетий назад, оказались в голове лондонского портового рабочего. Особенно её заинтересовало моё признание, что я имел удовольствие лично отправить этого человека на тот свет.

– И ты рассказал ей обстоятельства?

– Некоторые. Мадог служил одному из тех мелких властителей, которые полагали, будто достаточно обзавестись замком, несколькими сотнями вооружённых людей и дурной репутацией, чтобы считаться великими государями. Подобные господа встречались тогда на каждом шагу. Они охотно обещали своим сторонникам земли, золото и бессмертную славу, хотя обычно не располагали средствами для исполнения даже первых двух обещаний. Мадог, к его несчастью, относился к людям, способным поверить подобной чепухе.

Вчера Алукард ограничился несколькими замечаниями о прошлом валлийца, но теперь рассказ приобретал определённые очертания. Мадог служил некоему властителю, погиб несколько столетий назад, а его воспоминания каким-то образом сохранились до настоящего времени. Само по себе это не объясняло ничего, однако позволяло предположить, что источник чужой памяти существовал задолго до появления современных лабораторий. И если кто-то сумел сохранить его до настоящего времени, следовало выяснить, каким способом.

– Ты лично убил Мадога?

– Да. Он предпочёл умереть с мечом в руке, хотя я предложил ему сдаться. В этом отношении он оказался значительно достойнее своего господина, который к тому времени уже пытался договориться о сохранении собственной шкуры. Такие люди иногда заслуживают уважения, даже когда их преданность направлена совершенно не туда.

Судя по тому, как Алукард говорил о погибшем, Мадог действительно сумел заслужить его уважение. Для этого требовалось немало. За долгие столетия Аргента успела убедиться, что князь способен помнить достойных противников с поразительной точностью, тогда как имена людей, не вызвавших у него интереса, исчезали из памяти почти немедленно. Мужество он ценил выше происхождения, титулов и благочестивых речей, особенно когда человеку приходилось доказывать его перед лицом собственной смерти.

– Значит, ты видел его гибель собственными глазами. Но каким образом его воспоминания могли сохраниться?

– Вот именно этот вопрос хозяйка задала с особенным удовольствием. Она даже предложила мне вспомнить, не оставил ли я где-нибудь голову нашего валлийского друга. Я заверил её, что никогда не испытывал особенного пристрастия к коллекционированию подобных сувениров, хотя некоторые экземпляры действительно заслуживали сохранения. После этого она велела мне прекратить паясничать и сообщить всё, что известно о людях, занимавшихся подобными опытами.

– И ты сообщил?

– Всё, что счёл необходимым.

– Как предусмотрительно, государь. Особенно если учесть, что миледи, вероятно, имела несколько иное представление о необходимом.

Алукард рассмеялся, но на этот раз его веселье не встретило поддержки. Самое интересное снова осталось за пределами рассказа. Он с великолепной непринуждённостью обошёл вопрос, ради которого, собственно, и затевался разговор, предоставив ей возможность самостоятельно догадываться, что именно предпочёл утаить. Подобная манера раздражала ещё сильнее потому, что Аргента слишком хорошо знала, насколько бесполезно требовать немедленных признаний. Если Алукард не желал говорить, он мог часами рассказывать увлекательнейшие истории, не сообщив при этом ничего существенного.

– Хозяйка выразилась почти так же, – признал он. – Затем потребовала письменный отчёт, в котором я должен изложить всё, что помню о Мадоге, его господине и обстоятельствах их гибели. Я заметил, что за прошедшие столетия накопилось немало воспоминаний и подобная работа может занять некоторое время. Она ответила, что если я способен помнить каждую нанесённую мне обиду, то уж несколько имён и дат сумею восстановить без особенного труда.

Представить Алукарда за письменным столом, терпеливо составляющего служебный отчёт о событиях многовековой давности, оказалось неожиданно приятно. Особенно если учесть, что Интегра наверняка потребует не занимательных историй, а имён, дат и обстоятельств, изложенных в надлежащем порядке. Подобное занятие могло оказаться для него куда мучительнее любого заключения, и перспектива наблюдать за этим представлялась чрезвычайно заманчивой.

– И когда миледи желает получить этот труд?

– Уже получила. Причём она предупредила, что в случае неудовлетворительного результата поручит тебе проверить полноту моих воспоминаний.

– Какая разумная женщина. Я непременно поблагодарю её за доверие.

– Не сомневаюсь, искра моя. Особенно учитывая твою склонность превращать любую научную задачу в повод для самых изощрённых издевательств.

Улыбку скрывать не имело смысла. Возможность получить подробные сведения о Мадоге и его окружении представляла слишком большую ценность, чтобы отказываться от неё из опасения перед очередными провокациями. К тому же Интегра, сама того не подозревая, предоставила Аргенте превосходный повод заняться историческими изысканиями, которые при иных обстоятельствах Алукард наверняка объявил бы совершенно ненужными.

– А что миледи решила относительно дальнейшего расследования? – спросила она. – Надеюсь, она не намерена передавать его кому-нибудь из сотрудников, которые считают алхимию разновидностью средневекового суеверия?

– Хозяйка распорядилась выяснить, кто создал Уилкинса, каким образом в него поместили чужие воспоминания и сколько подобных существ ещё разгуливает по Лондону. Кроме того, она потребовала, чтобы в следующий раз я доставил ей хотя бы одного подозреваемого, способного самостоятельно отвечать на вопросы. Я заметил, что подобные требования существенно ограничивают мои возможности, но она не проявила ни малейшего сочувствия.

– И совершенно правильно поступила.

– Ты становишься удивительно похожа на хозяйку, искра моя. Ещё немного, и я начну подозревать, что вы сговорились лишить меня последних радостей существования.

Подобное сравнение следовало считать комплиментом, хотя Алукард наверняка вкладывал в него совершенно иной смысл. Интегра обладала характером, которому можно было лишь позавидовать, особенно когда речь заходила о способности заставлять его исполнять распоряжения.

– Если миледи действительно желает получить живого свидетеля, тебе придётся проявить некоторую сдержанность. Я понимаю, что для тебя это почти противоестественно, но, возможно, несколько столетий практики всё-таки принесут результат.

– Хозяйка выразилась сходным образом. Правда, предложила начать немедленно, не дожидаясь следующего тысячелетия.

Несмотря на все насмешки, аудиенция, по-видимому, закончилась вполне благополучно. Интегра получила необходимые объяснения, насколько их вообще можно было получить от Алукарда, а расследование оставалось в их распоряжении. Более того, миледи явно намеревалась использовать результаты исследований Аргенты в полной мере, что представлялось единственным разумным решением при сложившихся обстоятельствах. Оставалось выяснить, насколько далеко продвинется их расследование, если соединить сведения о прошлом Мадога с результатами утреннего анализа. Дополнительный контур, обнаруженный в структуре узла наследования, свидетельствовал о попытке разделить сохранение чужой личности и её последующую активацию. Подобное решение было весьма изящным, хотя исполнение оставляло желать лучшего. Неизвестный алхимик явно понимал принципы работы древней конструкции, но пользовался ими так, словно пытался приспособить сложнейший музыкальный инструмент для забивания гвоздей. Особенно раздражало, что при всей грубости вмешательства результат оказался работоспособным.

Планшет лежал рядом с креслом, и Аргента вновь открыла реконструкцию узла, прежде чем повернуть экран к Алукарду. Его внимание сразу задержалось на дополнительном контуре. Насмешка ещё сохранялась на губах, но теперь он рассматривал изображение с той сосредоточенностью, которая появлялась у него при виде действительно интересной добычи.

– А теперь, мой господин, поскольку миледи столь настойчиво требует от тебя полезной деятельности, предлагаю начать с самого простого. Ты расскажешь мне всё, что знаешь о людях, занимавшихся сохранением чужих воспоминаний, а я, в свою очередь, объясню, почему наш неизвестный алхимик оказался гораздо более талантливым мерзавцем, чем мы предполагали вчера.

Взяв планшет, Алукард некоторое время рассматривал переплетение линий. Наблюдать за ним было любопытно. В отличие от Аргенты, он не обладал привычкой изучать алхимические конструкции с научной обстоятельностью, однако его память хранила достаточно примеров древнего колдовства, чтобы отдельные детали могли показаться знакомыми. Особенно если эти детали имели отношение к событиям, о которых он предпочитал рассказывать с такой поразительной неохотой.

– Кто бы ни изготовил эту дрянь, – произнёс он наконец, – ему следовало бы лучше выбирать материал.

– В этом мы с тобой совершенно согласны. Однако меня куда больше интересует, кто научил его пользоваться подобными вещами. И почему, обладая столь серьёзными знаниями, он решил применить их к портовому рабочему, которого не сумел даже сохранить в живых.

Откинувшись в кресле, Алукард продолжал держать планшет. В его усмешке появилось что-то неприятное, и знакомое предвкушение заставило Аргенту внимательнее присмотреться к нему. Подобным образом он обычно встречал обстоятельства, обещавшие доставить немало хлопот и ещё больше удовольствия.

– Возможно, искра моя, потому, что нашему неизвестному господину вовсе не требовалось сохранять Уилкинса живым.

Возражать было нечего. Именно к такому выводу постепенно привели утренние исследования, хотя считать его доказанным пока не представлялось возможным. Гораздо интереснее было другое: Алукард, не видевший результатов анализа, пришёл к тому же предположению, едва взглянув на схему. И если это произошло не случайно, его воспоминания о Мадоге могли оказаться значительно полезнее, чем он позволял себе показать.

– Не требовалось сохранять живым? – Аргента протянула руку за планшетом, но Алукард, вместо того чтобы вернуть его, увеличил изображение дополнительного контура. – Возможно. Однако я бы не торопилась приписывать нашему неизвестному благодетелю столь безупречное владение технологией. Уилкинс мог оказаться неудачным образцом, а его смерть – следствием ошибки, которую создатель не предусмотрел.

– Ты всегда была щедра к чужой глупости, искра моя.

– Напротив. Я всего лишь предпочитаю доказательства красивым предположениям. Особенно когда красивые предположения принадлежат тебе.

Он рассмеялся, но планшет вернул. Аргента провела пальцем по экрану, выделяя тонкую линию, опоясывавшую основной узел наследования. В увеличенном виде конструкция напоминала не столько алхимическую печать, сколько небрежно исправленный чертёж. Три традиционные петли были сохранены почти без изменений, зато поверх них проходил дополнительный контур, соединявший участки, которые в классическом исполнении никогда не соприкасались. Само решение представлялось дерзким и, если забыть о последствиях для несчастного Уилкинса, весьма остроумным. Кто-то сумел обойти ограничение, над которым несколько поколений её предков ломали головы, причём сделал это при помощи средств, не существовавших во времена расцвета кровавой алхимии.

– Видишь эту перемычку? – Она повернула экран так, чтобы ему было удобнее рассматривать изображение. – В обычном узле наследования память и личность передаются вместе. Их невозможно разделить без разрушения всей конструкции. Именно поэтому старые опыты с переселением сознания заканчивались столь плачевно. Донор утрачивал часть собственной сущности, получатель сходил с ума, а алхимик, если ему везло, успевал умереть прежде, чем оба участника эксперимента добирались до него.

– Какое прискорбное несовершенство науки.

– Ты бы не шутил, если бы видел результаты некоторых опытов. Хотя нет, разумеется, шутил бы. Причём наверняка предложил бы провести ещё несколько.

– Исключительно ради установления истины.

– Разумеется. Так вот, здесь кто-то разделил сохранение чужой личности и её проявление. Память остаётся в носителе, но не обязана непрерывно воздействовать на его сознание. Для её пробуждения требуется отдельный сигнал. Теоретически это позволяет использовать одного человека несколько раз, последовательно вызывая разные комплексы воспоминаний.

Алукард снова наклонился к экрану. Его интерес к подобным вещам всегда отличался от её собственного. Аргенту занимали устройство, закономерности и возможности воспроизведения, тогда как он прежде всего желал знать, что получится, если подвергнуть конструкцию достаточно серьёзному испытанию. Впрочем, это различие не раз оказывалось полезным. Ей довелось увидеть немало превосходно рассчитанных экспериментов, которые погибали при первом столкновении с действительностью, и немало безрассудных затей Алукарда, приносивших результаты, недоступные самым осторожным исследователям.

– Значит, наш валлиец был не единственным постояльцем в голове Уилкинса, – заключил он.

– Судя по тому, что мы наблюдали, далеко не единственным. Помнишь, как изменялась его речь? Сначала староваллийский, затем английский с совершенно иной интонацией. И движения. Когда он пытался достать тебя мечом, которого у него не было, работала одна система двигательных навыков. А когда бросился на меня с железным прутом, координация изменилась. Это могло быть следствием повреждения нервной системы, но теперь я склоняюсь к другому объяснению. В нём последовательно пробуждались разные личности, каждая со своим опытом.

– И каждая считала себя вправе распоряжаться чужим телом.

– По крайней мере, некоторые. Мы не знаем, сохранялось ли у них собственное сознание или речь шла лишь о воспроизведении памяти и привычных реакций. Это принципиальная разница.

– Для Уилкинса, полагаю, не слишком существенная.

– Для Уилкинса уже никакая. Для нас – чрезвычайно важная.

С этими словами Аргента открыла вторую схему, полученную после разделения образца на фракции. Результаты анализа по-прежнему вызывали у неё раздражение, какое обычно возникало при встрече с человеком, сумевшим решить сложнейшую задачу и затем испортившим работу чудовищной небрежностью. Белково-липидная оболочка была изготовлена с поразительной точностью. Размеры частиц почти не различались, состав оставался стабильным, а признаки деградации обнаруживались лишь там, где алхимический контур взаимодействовал с тканями носителя. Подобной однородности невозможно было добиться в подвале, вооружившись медными чашами, ножами и старинным трактатом, пусть даже трактат принадлежал самой знаменитой ведьме Трансильвании.