Поправка на бессмертие

Глава 4

Утро в особняке Хеллсинг началось с обстоятельства, которое Аргента сочла чрезвычайно благоприятным: Алукард отправился на аудиенцию к миледи в превосходном расположении духа и с таким количеством следов её зубов на шее, что даже самый невнимательный наблюдатель едва ли усомнился бы в причинах его довольства. Она проводила его до дверей спальни, остановившись у высокого зеркала, и с удовольствием оценила результаты ночи. На фоне белоснежного воротника рубашки две багровые отметины выглядели особенно вызывающе. Третья, расположенная ниже ключицы, почти скрывалась под тканью, но Аргента прекрасно знала, где её искать. К сожалению, большая часть остальных повреждений уже успела исчезнуть. Вампирская регенерация представляла собой замечательное достижение природы, хотя в некоторых обстоятельствах проявляла совершенно неуместную поспешность.

– Мой господин, – произнесла она, поправляя ему галстук, – ты уверен, что намерен предстать перед миледи именно в таком виде?

Алукард, до этого с откровенным интересом наблюдавший за её попытками придать его одежде подобие пристойности, перевёл взгляд на отражение. На губах появилась та самая улыбка, которую Аргента хорошо помнила ещё по временам, когда он предпочитал встречать незваных гостей на крепостных стенах. С тех пор его методы несколько усовершенствовались, однако удовольствие от предстоящего столкновения осталось прежним.

– Ты недовольна своей работой, графиня?

– Напротив, чрезвычайно довольна. Меня беспокоит исключительно её демонстрация в служебное время. Миледи и без того придерживается весьма предвзятого мнения о моём влиянии на тебя.

– Неужели?

В его голосе прозвучало такое откровенное удовольствие, что Аргента прекратила возиться с воротником и посмотрела на него. Вот оно, собственно, и было. Не следы укусов, не помятая рубашка и даже не предстоящая выволочка, которую он, по всей видимости, ожидал с тем же нетерпением, с каким порядочные люди ожидают приглашения на званый ужин. Алукард прекрасно понимал, какое впечатление произведёт на Интегру, и собирался насладиться каждой минутой. При этом совершенно не исключалось, что разговор будет серьёзным. В его характере каким-то непостижимым образом уживались способность с подлинным уважением относиться к хозяйке и желание довести её до белого каления исключительно ради удовольствия наблюдать за последствиями.

– Не смей делать вид, будто не понимаешь, о чём я говорю, – предупредила Аргента. – Вчера миледи была не в настроении. Сегодня, полагаю, оно станет ещё хуже, когда ты войдёшь в кабинет с видом человека, которому только что сообщили о капитуляции Османской империи.

Алукард рассмеялся, запрокинув голову, и Аргента с удовлетворением отметила, что сравнение пришлось ему по вкусу. Исторические аналогии действовали на её господина гораздо лучше большинства современных шуток, особенно если затрагивали события, в которых он когда-то принимал непосредственное участие. Правда, существовал риск, что он немедленно начнёт исправлять неточности, и тогда утренний разговор затянется до обеда. К счастью, сегодня его занимало другое.

– Ты предлагаешь мне явиться к хозяйке с повинной головой? – поинтересовался он, наклоняясь к ней. – Опустить глаза, сложить руки и поклясться, что впредь буду вести себя пристойно?

Аргента представила эту картину и невольно усмехнулась. Алукард, смиренно стоящий перед письменным столом Интегры, выглядел бы зрелищем настолько противоестественным, что сама миледи наверняка заподозрила бы вмешательство враждебной магии. Более того, он непременно превратил бы собственное раскаяние в столь изощрённое издевательство, что выволочка закончилась бы значительно раньше запланированного срока, а ущерб мебели пришлось бы списывать на очередное нападение нежити.

– Нет, мой господин. Я предлагаю тебе хотя бы попытаться не получать удовольствия от её раздражения. Понимаю, требование почти бесчеловечное, но ради разнообразия можно было бы попробовать.

– А ради чего, искра моя, мне отказывать себе в столь невинном развлечении?

– Ради сохранности кабинета. И моего душевного спокойствия. Мне совершенно не хочется снова выслушивать рассуждения миледи о том, что я поощряю твои худшие наклонности.

– Но ведь это правда.

Возразить было нечего, что Аргента находила особенно досадным. Более того, её собственное поведение минувшей ночью предоставляло Алукарду достаточно оснований для подобного утверждения. Она могла сколько угодно ссылаться на его провокации, отвратительный характер и совершенно недопустимую манеру обращаться с дамами благородного происхождения, но прекрасно помнила, кто первым решил проверить остроту собственных клыков и насколько охотно её господин принял вызов.

– Не льсти себе, – произнесла она, расправляя ткань на его груди. – Некоторые твои наклонности прекрасно обходились без моего участия задолго до нашего знакомства.

Алукард поймал её за запястье, прежде чем она успела отступить, и неторопливо поднёс ладонь к губам. Аргента почувствовала лёгкое прикосновение клыков к основанию большого пальца, после чего он поцеловал то же место с совершенно издевательской нежностью. Она слишком хорошо знала подобные уловки, чтобы принимать их за проявление кротости. Особенно когда за ними следовал взгляд, откровенно предлагающий забыть о времени, приличиях и назначенной аудиенции. Предложение, надо признать, было соблазнительным. Аргента даже позволила себе несколько мгновений обдумать его, прежде чем вспомнила о вчерашнем распоряжении Интегры. Миледи потребовала, чтобы Алукард явился к ней утром, и вряд ли предполагала, что её приказ будет обсуждаться в спальне на предмет удобства исполнения. Впрочем, если бы Аргента сообщила ей истинную причину возможного опоздания, последствия могли бы оказаться весьма занимательными.

– Нет, нет и нет, – предупредила она, хотя собственные пальцы уже скользнули к его воротнику. – Ты обещал миледи явиться утром.

– Утро ещё не закончилось.

– Вот именно. И я предпочла бы, чтобы оно закончилось без очередного международного скандала в пределах одного особняка.

Он притянул её ближе и поцеловал, не оставив возможности развить мысль. Аргента охотно ответила, поскольку сопротивляться исключительно ради соблюдения расписания казалось ей проявлением совершенно излишней добродетели. Однако, когда его ладонь переместилась к её талии, она всё-таки отстранилась, уперевшись пальцами ему в грудь. В конце концов, кто-то в этом доме должен был обладать хотя бы остатками благоразумия, и сегодня эта сомнительная честь, по всей видимости, досталась ей.

– Алукард, – произнесла она с укоризной, обнаружив, что он успел расстегнуть две только что застёгнутые пуговицы. – Тебе ведь доставляет удовольствие наблюдать, как я пытаюсь привести тебя в приличный вид?

– Чрезвычайное.

– Тогда наслаждайся последним результатом. Больше я ничего исправлять не стану.

Она отступила на шаг, оценила его внешний вид и решила, что дальнейшие усилия действительно бессмысленны. Белая рубашка выглядела вполне пристойно, если не обращать внимания на расстёгнутый ворот, галстук он вообще не пожелал надеть, а одна из отметин по-прежнему оставалась на виду. Впрочем, Алукард никогда не испытывал особого почтения к требованиям этикета, если только не собирался использовать их против кого-нибудь другого. Пусть Интегра сама разбирается с последствиями его утреннего благодушия. В конце концов, именно она пожелала видеть его лично, и Аргента не находила причин лишать миледи столь сомнительного удовольствия. Алукард направился к двери, но на пороге остановился. Аргента уже собиралась пожелать ему приятной беседы, когда заметила, что он смотрит на оставленный возле кровати лабораторный планшет.

– Ты собираешься продолжить работу?

Вопрос прозвучал без прежней насмешки, и она невольно проследила за его взглядом. Накануне ей удалось сохранить результаты анализа, но некоторые изображения требовали повторной обработки, а найденный в крови Уилкинса дополнительный контур по-прежнему не давал покоя. Собственно, именно из-за него она и намеревалась провести утро за чтением. Однако посвящать Алукарда в свои планы сейчас не хотелось. Он и без того знал достаточно, чтобы при желании устроить ещё один обстоятельный допрос, а Аргента предпочитала сначала разобраться с собственными предположениями.

– Я собираюсь позавтракать, мой господин, – ответила она. – Принять ванну, надеть что-нибудь совершенно непригодное для лаборатории и провести хотя бы час в обществе существа, которое не пытается распоряжаться моим временем.

– И где же ты намерена найти такое существо?

– Надеюсь, в зеркале.

Он расхохотался, но вместо того, чтобы продолжить препирательства, подошёл к ней и положил ладонь на затылок. Аргента позволила ему поцеловать себя ещё раз, на этот раз без попыток превратить прощание в очередное испытание её благоразумия. Впрочем, даже теперь он не удержался от того, чтобы слегка прикусить ей нижнюю губу, и она ответила тем же, с удовольствием ощутив короткий смешок у самого рта.

– Не заставляй хозяйку ждать слишком долго, – напомнила она, поправляя ему воротник в последний раз. – Она и без того убеждена, что ты совершенно неуправляем.

– А разве это не так, искра моя?

Аргента улыбнулась и отступила, предоставив ему возможность самостоятельно открыть дверь. Сомневаться в его неуправляемости было бы нелепо. Однако она также прекрасно знала, что Алукард способен соблюдать обязательства, когда считает их достойными своего внимания. И отношения с Интегрой, несмотря на все его издевательства, принадлежали именно к таким обязательствам. Смех Алукарда ещё некоторое время доносился из коридора, прежде чем шаги стихли. Аргента закрыла дверь, вернулась в спальню и с удовольствием потянулась, наслаждаясь внезапной тишиной. После ночи, в течение которой покой не входил в число приоритетов, одиночество представлялось весьма привлекательным. Тем более что впереди её ожидало несколько часов без необходимости спорить, язвить, защищать собственное достоинство и отбиваться от совершенно непристойных предложений.

Ванная встретила её приятным теплом и запахом бергамота. Горячая вода, несколько капель масла чёрной розы, мягкие полотенца и полное отсутствие посторонних создавали условия, которые Аргента считала едва ли не обязательными для цивилизованного существования. Она никогда не понимала вампиров, полагавших, будто бессмертие освобождает от необходимости заботиться о собственном комфорте. Напротив, вечность предоставляла достаточно времени, чтобы довести искусство получать удовольствие от простых вещей до совершенства. После ванны она выбрала длинный чёрный халат из тяжёлого шёлка, отделанный старинным кружевом. Высокий воротник обрамлял шею, широкие рукава ниспадали почти до запястий, а глубокий вырез украшала тонкая вышивка, изображавшая переплетение шипов и стилизованных роз. При обычном освещении узор почти сливался с тканью, но стоило повернуться, как на чёрном фоне появлялся мягкий серебристый отблеск. Халат был совершенно непрактичен, неприлично дорог и достаточно театрален, чтобы вызвать у Интегры очередное замечание о пристрастии Батори к мрачным эффектам. Аргента находила его великолепным.

Короткие чёрно-красные волосы после ванны торчали в разные стороны, и она потратила несколько минут, придавая им привычную небрежность. Подобная причёска не требовала особенных усилий, что представлялось несомненным преимуществом по сравнению с теми временами, когда дамам её положения приходилось проводить часы перед зеркалом, позволяя служанкам сооружать на голове сложные конструкции из локонов, лент и драгоценностей. Современная мода, при всех своих недостатках, обладала по крайней мере одним достоинством: она позволяла женщине выглядеть вызывающе без необходимости терпеть многочасовые мучения. В гостиной возле камина стоял небольшой холодильный шкаф с запасами крови. Аргента перебрала несколько бутылок, пока не нашла нужную. Кровь донора с сахарным диабетом второго типа, полученная через один из специальных каналов снабжения, обладала своеобразным сладковатым оттенком вкуса, который она находила весьма приятным. Разумеется, сама по себе болезнь не превращала кровь в десерт, и далеко не каждая подобная партия заслуживала внимания. Но эта оказалась удачной, с мягкой сладостью, едва заметной за привычным металлическим привкусом.

Налив кровь в высокий бокал из тёмного хрусталя, Аргента устроилась в кресле возле окна. За стеклом моросил дождь, превращая старинный парк в акварель из мокрых ветвей, поблёкшей зелени и тумана. По дорожке прошёл охранник в непромокаемом плаще, остановился возле ворот и некоторое время разговаривал по рации. Аргента проводила его взглядом, сделала глоток и с удовольствием ощутила, как приятное тепло постепенно разливается по телу. На столике рядом с креслом лежал планшет с результатами ночного анализа. Она взяла его, открыла сохранённые изображения и вновь погрузилась в изучение странных структур, обнаруженных в крови Томаса Уилкинса. Три переплетённые петли, центральный узел, дополнительный элемент, напоминавший каплю. Всё это выглядело почти изящно, если забыть, что речь шла о механизме, способном разрушить личность живого существа и наполнить её чужими воспоминаниями.

Аргента увеличила изображение повреждённого участка и задумчиво провела пальцем по экрану. За ночь программа завершила сравнительный анализ, предложив несколько вариантов реконструкции. Большинство она отвергла почти сразу. Алгоритм исправно соединял разорванные линии, руководствуясь геометрической вероятностью, но совершенно не учитывал того обстоятельства, что древние алхимики придавали форме узлов не только конструктивное, но и символическое значение. Для машины петля оставалась петлёй, независимо от того, означала ли она удержание, передачу или уничтожение. Аргента же слишком хорошо помнила старые семейные схемы, чтобы доверять подобным упрощениям. Один из вариантов заслуживал внимания. Дополнительный контур, который накануне показался ей повреждённой печатью повиновения, теперь выглядел иначе. Вместо замкнутой петли обнаруживалась тонкая линия, уходившая в сторону от основного узла, причём её окончание имело необычайно ровную форму. Если это действительно было разрушение структуры, следовало ожидать хаотичных обрывов, деформации соседних элементов, следов распада. Здесь же контур выглядел так, словно его намеренно отделили от остальной системы.

Аргента сделала ещё глоток, не отрывая взгляда от изображения. Подобная деталь могла оказаться случайностью, результатом неполного сохранения материала или ошибки реконструкции. Однако если предположить, что отделение произошло намеренно, возникал совершенно иной вопрос. Для чего создателю узла наследования понадобилось предусматривать возможность разрыва связи между центральной структурой и печатью повиновения? Возможный ответ ей не понравился. Печать могла предназначаться не только для удержания чужих сущностей внутри носителя, но и для управления ими извне. В таком случае Уилкинс представлял собой не самостоятельного обладателя чужих способностей, а своеобразный сосуд, содержимое которого активировалось по воле другого существа. В памяти всплыли его движения во время схватки, внезапные изменения манеры фехтования, чужие интонации, появлявшиеся в голосе, и отчаянное требование Мадога вернуть ему имя. Тогда всё выглядело как хаотическая борьба нескольких сознаний за власть над одним телом. Но что, если последовательность этих изменений не была случайной? Что, если кто-то намеренно переключал их, проверяя, насколько точно подчиняется созданная система?

Подобная возможность открывала весьма неприятные перспективы. Вампир, способный пользоваться чужими навыками и воспоминаниями, представлял бы огромную ценность для любой организации, располагающей достаточными средствами и полным отсутствием нравственных ограничений. Однако для создания эффективного оружия требовалась стабильность, а Уилкинс оказался нестабилен до неприличия. Его личность разрушалась, чужие воспоминания конфликтовали друг с другом, и в конечном счёте он погиб, не выдержав нагрузки. Впрочем, возможно, стабильность и не входила в первоначальный замысел. Аргента отложила планшет и задумчиво покачала бокал. Если рассматривать Уилкинса не как неудавшееся оружие, а как расходный материал, предназначенный для кратковременного использования, многие противоречия исчезали. Его создателю не требовалось сохранять личность носителя на протяжении десятилетий. Достаточно было обеспечить несколько часов или дней, в течение которых чужие навыки оставались доступными. После этого сосуд можно было уничтожить, а полученные результаты использовать для следующего опыта.

Особенно неприятным представлялось то обстоятельство, что подобная технология могла найти применение далеко за пределами военных лабораторий. Человеческая жадность и любопытство всегда отличались завидной изобретательностью, когда речь заходила о возможности получить удовольствие за чужой счёт. Аргента слишком хорошо знала состоятельных людей, готовых платить баснословные суммы за ощущения, недоступные в обычной жизни. Некоторым из них давно наскучили традиционные развлечения, другим не хватало смелости испытать собственные фантазии на практике. Возможность прожить чужую жизнь, чужую охоту или даже чужую смерть могла показаться таким людям весьма привлекательной.

Она снова посмотрела на изображение центрального узла. Три петли, повреждённая печать, внешний контур. Если неизвестный исследователь действительно научился извлекать и передавать чужие воспоминания, подобная услуга могла превратиться в чрезвычайно прибыльное предприятие. Особенно если покупателям не требовалось задумываться о происхождении материала. Аргента сделала ещё глоток крови и невольно усмехнулась. Мир, конечно, не переставал удивлять её способностью превращать самые отвратительные вещи в предмет роскоши. Впрочем, прежде чем строить дальнейшие предположения, следовало проверить хотя бы одну из них. Если внешний контур действительно существовал, в сохранившемся образце могли остаться следы соединения с другим источником крови. Не обязательно полноценные клетки или генетический материал. Достаточно было обнаружить характерное изменение структуры, которое позволило бы отличить простую печать повиновения от системы передачи.

За окнами продолжал идти дождь, в камине тихо потрескивали поленья, а где-то в другом крыле особняка Алукард, вероятно, уже выслушивал первые замечания Интегры. Аргента надеялась, что он проявит хотя бы минимальную сдержанность, хотя утреннее настроение её господина не давало для подобного оптимизма ни малейших оснований.

Кровь в бокале успела остыть, пока Аргента разбиралась с результатами ночного анализа. Это было досадно. Хорошая кровь, подобно хорошему вину, заслуживала внимания, а не участи напитка, о котором вспоминают между двумя страницами научного отчёта. Впрочем, виноделам приходилось довольствоваться сравнительно скромным набором характеристик: сорт винограда, почва, выдержка, погода. Её собственные гастрономические пристрастия открывали куда более широкое поле для наблюдений, хотя обсуждать их в приличном обществе следовало с осторожностью. Особенно в современном, где люди научились спокойно говорить о сексе, смерти и налоговых преступлениях, но по-прежнему болезненно реагировали на вопрос о вкусовых качествах собственной крови. Устроившись глубже в кресле, Аргента подобрала под себя край тяжёлого шёлкового халата, чтобы кружевная отделка не цеплялась за подлокотник, и вернулась к экрану. Три переплетённых контура, составлявших основу узла наследования, были ей знакомы до последнего изгиба. Их описания встречались в нескольких семейных рукописях, причём самые ранние содержали столько ошибок, намеренных и случайных, что пользоваться ими без соответствующей подготовки было бы равносильно попытке изготовить порох по рецепту придворного кондитера. Позднейшие поколения Батори внесли исправления, дополнили схемы, уточнили соотношения компонентов. В результате получилась технология столь же изящная, сколь и отвратительная по своему назначению. Семейство вообще отличалось способностью сочетать утончённый вкус с нравами, которые даже Аргента не всегда находила возможным защищать.

Неизвестный исследователь сумел решить проблему, над которой её предки бились с весьма переменным успехом: отделить удержание чужой личности от механизма её активации. В классическом узле оба процесса зависели друг от друга, что делало управление крайне ненадёжным. Стоило ослабить удерживающий контур, и чужие воспоминания начинали проявляться беспорядочно, вместе с эмоциями, привычками и остатками воли прежнего владельца. Именно поэтому древние опыты так часто заканчивались безумием носителя. В новой конструкции эти функции, по-видимому, удалось развести.

И всё же выполнена работа была безобразно. Аргента увеличила соединение, с неудовольствием рассматривая грубое утолщение на месте, где следовало ожидать плавного перехода между контурами. С точки зрения алхимической геометрии это выглядело почти непристойно. Слишком резкое сопряжение, избыточная нагрузка на центральную петлю, совершенно неоправданное дублирование удерживающего элемента. Создатель явно понимал принцип работы узла, но либо не владел классической техникой, либо сознательно пренебрёг ею ради какого-то преимущества.