Кино из завтрашнего дня

Кино из завтрашнего дня

Первый показ

В шесть сорок дом начинал подавать признаки жизни: сначала вода в трубе на первом этаже, потом половица в коридоре, которая отзывалась на шаг с той стороны, где никто не ходил, потом скворцы в смородине.

Анастасия вставала под эти звуки, как под радиопередачу, которую слушаешь не для новостей, а для голоса. Ей было слегка за сорок, и она давно перестала считать годы: считать надо было утра, а утра она любила больше вечеров. Умылась холодной водой, собрала густые волосы на затылке тем движением, которое отработано до автоматизма и потому никогда не получается одинаково, надела халат, поверх халата — фартук, потому что кофе в турке ведёт себя как кофе в турке — буйно и быстро стремится наружу, и вышла на крыльцо.

Сад в этот час принадлежал не ей. Он принадлежал улиткам, которые переходили дорожку в неизвестном науке направлении, и соседу за забором, который запускал газонокосилку ровно в семь и потом полтора часа объяснял получившийся газон погоде. Дом утопал в зелени так, что почтальон дважды в год спрашивал, где здесь вход, а один курьер однажды вошёл в калитку соседей и полчаса пил у них чай, потому что не решился признаться, что ошибся адресом. Анастасия тогда сказала ему, что это лучший способ доставки, какой она видела.

Она не была ни высокой, ни истощенно худой, и в молодости это её огорчало, а с годами перестало: тело, которое тебя носит двадцать лет без поломок, заслуживает благодарности, а не критики. Лицо у неё было из тех, которые называют приятными и красивыми, когда не знают, что сказать точнее, и это была правда: с таким лицом удобно слушать людей. Люди тянутся на красивых людей с искренней улыбкой. Главными в ней были руки. Она их берегла, как берегут инструмент: крем в двух местах, полотенце всегда сухое, ногти коротко, потому что фломастер и бумага не любят, когда на них давят ногтем.

Она поставила турку, насыпала кофе, подождала пенку ровно столько, сколько нужно, и сняла с огня за секунду до того, как он собирался убежать. Первая чашка была служебной, вторая — человеческой. Анастасия выпила служебную стоя, глядя на список у холодильника. Список был написан её ровным, чуть наклонённым вправо почерком, и против одиннадцати часов стояло: «Сергей. Работа?» — с тем вопросительным знаком, который она ставила не из неуверенности, а из уважения к клиенту: у человека всегда есть свой вопрос, и не факт, что он совпадает с тем, что записан.

— Ты сегодня рано, — сказала она в сторону окна.

— Я сегодня и не ложился, — отозвался Элиас с подоконника. Он сидел там, свесив одну ногу в сад, и вид у него был тот, с каким люди смотрят утренние новости, то есть без особого участия. — У тебя в саду опять кто-то переставлял камень.

— Это улитки.

— Улитки не переставляют. Улитки переползают. Камень лежит в трёх сантиметрах от того места, где лежал вчера, и лежит с достоинством.

— Значит, сосед.

— Сосед в это время спит, я проверял. — Элиас зевнул так, что стало видно, как в саду качнулась ветка. — Ладно, это ерунда. Ты лучше скажи: ты вчера вечером дорисовала тот узор или опять бросила на середине?

Анастасия не ответила, потому что ответ был «опять бросила на середине», а в такие минуты лучше молчать и пить кофе.

С домом у неё были отношения, которые посторонним казались странными, а ей — единственно возможными. Дом стоял на своём месте сто лет, и за это время в нём сменилось столько людей, что перечислять их пришлось бы с бумажкой. Каждая вещь в нём помнила своё. Часы в гостиной отставали на семь минут, и Анастасия не переводила их: дом привык, а привычка в доме — это не поломка, а биография. Ковёр в кабинете был протёрт у одного угла, потому что там сорок лет назад стояло кресло, и человек, который в нём сидел, каждый вечер вставал именно так, боком. За картинами она охотилась на распродажах, в переходах, у старух в подъездах, и все они были работы неизвестных художников, потому что известные ей были не по карману, а неизвестные — интереснее. Картина, висевшая справа от окна, изображала поле и человека, который на него смотрел с той тоской, с какой смотрят на поезд, ушедший без них.

Дети выросли и разъехались по колледжам, и их комнаты стояли закрытыми, кроме одной двери, которую Анастасия оставляла приоткрытой: не из сентиментальности, а потому что там лучше ходил воздух. Она варила кофе, принимала клиентов, ходила по дому и разговаривала с существом, которого никто не видел, и в целом считала свою жизнь устроенной. Так считают люди, у которых всё в порядке ровно до того момента, когда в порядке обнаруживается щель.

Существо, которого никто не видел, звали Элиас, и появлялся он не так, как появляются люди. Люди входят, здороваются, топчутся в прихожей. Элиас сначала давал о себе знать теплом: в комнате становилось на градус теплее, чем позволяли окна, и появлялся запах, который Анастасия так и не научилась называть точно, — что-то среднее между апельсиновой коркой и бумагой, в которую заворачивают подарки. Потом в воздухе слаживался контур, будто художник наметил фигуру и ещё не решил, чем её заливать. И только потом на месте контура оказывался он: мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами, в тёмном пиджаке, всегда застёгнутом на одну пуговицу, босиком, потому что обувь он считал формальностью для тех, кому есть куда идти. Возраст у него был тот, про который говорят «неопределённый»: тридцать и пятьдесят одновременно, смотря с какой стороны смотреть и чем он в этот момент занят.

Он был высок, сух и подвижен той подвижностью, которую замечаешь не сразу, а потом уже не можешь развидеть: он успевал переместиться из кресла на подоконник, пока Анастасия наливала воду в турку. Свет он не отражал и не отбрасывал — скорее, собирал, как собирает утреннее солнце невымытое окно. Крылья у него, как у любого благонадежного ангела, были, но он их не показывал, держал сложенными где-то за спиной, как держат в прихожей зонт, чтобы не мешал проходить. Один раз, в самом начале их знакомства, он всё-таки расправил их, и Анастасия потом полдня не могла найти в доме ни одной тени: все предметы стояли без них, будто выключенные.

Характер у него был служебный, но исполнение — артистическое. По документам он числился ангелом-хранителем, по факту работал конферансье: подкидывал знакомства так, что они выглядели как чистая случайность, устраивал «совпадения», от которых у Анастасии потом неделю чесались ладони, и шутил так, что она понимала шутку к вечеру, а иногда и к следующей среде. Прямых советов он не давал. На прямой вопрос отвечал так: «Ты можешь поступить как угодно, я всего лишь ангел», — и это было правдой, только правдой с подтекстом, потому что после такой фразы почему-то очень хотелось поступить одним определённым образом. Он не мог сделать за неё выбор, но мог поставить рядом с выбором стул и включить свет.

В четверть девятого она открыла кабинет, проверила, лежат ли на месте фломастеры, и села за стол с утренней страницей скетчбука. Скетчбук был её служебным документом: плотная бумага, твёрдая обложка, на форзаце — год и имя, будто он мог потеряться и вернуться к хозяйке по надписи. Она рисовала по утрам не для клиентов, а для себя: линии, круги, скругления. Разминка перед сеансом, как у пианиста гаммы. Сегодня линии ложились слишком послушно. Обычно на третьей фигуре бумага начинала сопротивляться, фломастер цеплялся за волокно, и приходилось вести линию дважды, чтобы она стала такой, какой задумана. Сегодня всё выходило с первого раза: ровно, сухо, будто чертил не человек, а чертёжник с линейкой.

— Слишком гладко, — сказала Анастасия и закрыла скетчбук.

— Ты всегда так говоришь, когда всё идёт хорошо, — заметил Элиас.

— Потому что когда всё идёт гладко, значит, кто-то уже выровнял.

Без пяти одиннадцать она поставила на поднос две чашки, повернула ручку к гостю, поправила салфетку и пошла открывать.

Сеанс начинался так, как начинались все сеансы: с кофе, поставленного на поднос ручкой к гостю, и с вопроса: «С чего начнём?»

Сергей пришёл в одиннадцать ноль-ноль, снял пиджак и повесил его на спинку стула так тщательно, будто пиджак был ещё одним сотрудником, которого следовало усадить, и только потом сел сам. Сорок два года, начальник отдела, две недели плохого сна, на левом запястье след от ремешка, который он, судя по всему, снимал только в душе.

— В общем, вопрос такой, — сказал он и положил на стол лист. — Я его сформулировал дома, чтобы не растекаться.

На листе, распечатанном на принтере, стояло: «Целесообразность сохранения текущего места работы в связи с изменением конъюнктуры и личной мотивации». Ниже, синей ручкой, приписка: «Можно ли уходить?»

Анастасия прочитала дважды и на второй раз почувствовала что-то похожее на уважение. Люди приходили к ней с формулировками и хуже: «разобраться в себе», «принять судьбоносное решение», «хочу, чтобы всё стало хорошо и больше не болело». Здесь, по крайней мере, было понятно, что человек принёс на сеанс не только деньги, но и работу мысли.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда рисуем.

Она выложила перед ним лист плотной бумаги и коробку фломастеров, в которой не хватало двух цветов: чёрный и зелёный уходили быстрее всех. Сергей посмотрел на бумагу, как смотрят на акт приёма-передачи.

— И что рисовать?

— То же, что написали. Только фигурами рукой по бумаге.

Он рисовал добросовестно. Прямоугольник, на нём второй прямоугольник поменьше, от него линия вбок, от линии ещё одна, и всё это увенчано кружком с двумя точками. Схема организации, в которой прямоугольники обозначали людей, а кружок, вероятно, самого Сергея на совещании.

— Не бойтесь крупных линий, — сказала Анастасия. — И не оставляйте углов. Угол — это место, где человек застревает. Скругляйте.

Он скруглил. Получилось дерево, потом облако, потом нечто среднее, похожее на декорацию к детскому спектаклю про космос. Анастасия смотрела, как он работает, и отмечала про себя: нажим ровный, цвет тёмный, стирать не пытается, дышит через раз.

— Теперь сюда, — она развернула к нему второй лист, — нарисуйте вокруг желаемое. Что должно быть внутри, если уходить.

И вот тут, на втором листе, Сергей впервые задумался по-настоящему. Он держал фломастер над бумагой секунд десять, а потом провёл линию так, что фломастер щёлкнул. Анастасия взяла оба листа и положила рядом, внахлёст, чтобы линии соприкоснулись. Она делала это сотни раз. Между двумя рисунками должно было начаться обычное: смутное тепло подушечек пальцев, тихое шевеление, из которого потом складывается картинка — неяркая, послушная, как старый телевизор на кухне.

На этот раз тепло ударило в ладони сразу, будто она взялась за горячую кружку.

— Ага, — сказала Анастасия.

На бумаге вспыхнули кадры. Три сразу.

Левый: тот самый офис, но прямоугольники на схеме проросли мхом. Мох шёл по ковролину мягкими волнами, забирался на ножки стульев, свисал с принтера бородой. Люди сидели в нём по колено, работали, отвечали на письма, а мох всё рос, рос с той ровной неостановимостью, с какой растёт всё, чего никто не трогает.

Правый: кухня. Небольшая, с клеёнчатой скатертью в мелкий цветочек и окном на улицу, где шёл дождь. На плите стояла кастрюля, из неё шёл пар, и по этому пару было видно, как медленно ходит воздух. Кто-то сидел за столом спиной к кадру. Дышалось в этом куске плёнки так хорошо, что Анастасия поймала себя на желании отодвинуть средний кадр и посмотреть, что там варят.

Средний же был сценой. Зал человек на двести, стулья расставлены рядами, и все лица обращены к невысокому подиуму, на котором стоял Сергей с микрофоном. Лица были напряжённые. Не враждебные, хуже: напряжённые, ждущие, что он наконец начнёт говорить. Он стоял и не начинал.

Кадры шли одновременно, как окна на ноутбуке, и вели себя при этом наглее любой техники. Левый подтягивался вверх, отбирая у соседей по сантиметру квадратному; правый отодвигался и мягко упирался; средний дёргался вперёд, будто кто-то в кабинете оператора всё время нажимал не ту клавишу. Потом левый кадр — не Сергей в кадре, а сам кадр, вместе с его мохнатой рамкой, — подмигнул.

Складка на верхней кромке опустилась и поднялась.

Анастасия отдернула руки. Листы остались лежать на столе, а кадры на них ещё секунду доживали свою жизнь, как гаснет экран телефона: сначала картинка, потом пятно, потом ничего.

В кабинете стало слышно, как идёт вода в трубе на первом этаже и как Сергей делает вдох, к которому подготовился заранее.

— Это было кино, — сообщил он тоном человека, который фиксирует факт. — Только почему их три?

— Потому что вариантов три, — сказала Анастасия хрипло. — Обычно они показываются по одному. По очереди. В порядке поступления.

— А этот мне подмигнул. — Сергей смотрел на свои руки, будто они его подвели. — Средний, из зала, тоже, по-моему, собирался, но не успел.

— Средним был не зал, — сказала Анастасия. — Средним были вы.

Сергей подумал.

— Логично, — сказал он. — Тогда у меня встречное предложение: предупреждайте, пожалуйста, если кадры снова будут флиртовать. Я человек семейный, а тут всё-таки рабочий вопрос.

— Учту, — сказала Анастасия, у которой в горле до сих пор стояло то самое тепло, будто она выпила чай, не дождавшись, пока он остынет.

Дальше надо было работать. Она достала из ящика карточку с тремя клетками и заполнила их своим ровным, чуть наклонённым вправо почерком: «Офис. Мох» — в первой. «Кухня. Дождь» — во второй. «Зал. Речь» — в третьей. Потом пододвинула карточку Сергею.

— Что выбираете?

— У меня вопрос, — сказал он. — Мох — это насколько далеко зашло?

— Насколько зашло — не скажу, кадр показывает не сроки, а направление. Мох растёт там, где ничего не трогают руками. Могу сказать точнее: если ничего не менять, через какое-то время вы будете сидеть в нём по пояс и считать, что так и надо, потому что все вокруг тоже сидят.

Сергей медленно кивнул. У него было лицо человека, который получил от подрядчика смету и теперь в ней разбирается.

— Кухня, — сказал он наконец. — А что кухня? Кто за столом сидел?

— Кадр показал комнату и погоду. Кто там сидит, вы сами решите. — Она помолчала. — Дождь — это хорошо, это не помеха. Дождь в такой кухне идёт снаружи, а не внутри.

— А третий? — Он не смотрел ей в глаза. — Там я стоял и молчал.

— Там вы стояли и молчали, — подтвердила Анастасия. — Но кадр не про молчание. Кадр про то, что зал ждал.

Сергей ушёл в двенадцать минут первого, в пиджаке, застёгнутом на среднюю кнопку, с запиской, где было три пункта и одно домашнее задание: нарисовать кухню отдельно, в деталях, крупно. В прихожей он обернулся, сказал «спасибо» очень серьёзно, как говорят перед тем, как написать отзыв, и вышел на улицу, где дом утопал в зелени и кто-то очень зря поставил в этом месте бордюр.

Анастасия закрыла за ним дверь, прислонилась к косяку и наконец выдохнула.

— Ну, — сказала она в пустую прихожую, — комментарии будут?

Элиас проявился не полностью: сначала в воздухе сладился силуэт, потом тёплое пятно, потом стал виден он сам, сидящий на кушетке в кабинете в позе человека, который пришёл на передачу про ремонт и ждёт, когда же покажут его квартиру.

— Комментарий один, — сказал он. — Твой дар перешёл на артхаус. Три экрана, свободный монтаж, рамка подмигивает. Не хватает только титров и пары сцен, от которых у зрителя отваливается челюсть.

— Мне не смешно.

— Тебе и не должно быть смешно, я юмором занимаюсь, попрошу не лезть на мою территорию. — Он вытянул ноги. — Тебе должно быть интересно, что он теперь умеет. И какой ответ в твоей заумной метафоре он найдет.

Анастасия прошла в кабинет и села на пол, чего обычно не делала: ей нужно было что-то, что твёрже кресла. Кадры путались. Это было хуже, чем мох в офисе. Двадцать лет её дар работал как исправная аппаратура в руках одного оператора: она брала вещь, вещь разворачивалась плёнкой, плёнка шла ровно, и она всегда знала, где начало и чем кончать просмотр. Сегодня плёнка решила, что будет снимать сама.

— Он подмигнул, — сказала она. — Элиас, кадр подмигнул. Это не фигура речи, это движение. В моём кабинете. По моей бумаге.

— И он же не ушёл. — Элиас наклонил голову. — Он подождал, пока ты отдернёшь руки, и свернулся. Это не паника, это вежливость. Я бы на твоём месте радовался: он и вёл себя повежливее половины твоих клиентов.

— Клиенты мне не подмигивают. Они хотят ответ на вопрос.

— Клиенты много чего не делают, — согласился Элиас с удовольствием. — Например, не растут мхом.

Дальше Анастасия сделала то, что делала всегда, когда сюжет уходил из-под контроля: достала скетчбук. Она рисовала в нём угловатые, аккуратные формы, соединяла их плавными линиями, скругляла, потом снова добавляла угол и снова скругляла. Скетчбук был её служебным инструментом. На двенадцатой странице дышать стало легче.

В дверь постучали.

Стук был деликатный, двойной. Анастасия посмотрела на часы: час. Записанных клиентов на час не было.

— Это не ко мне, — сказала она.

— Это к дому, — отозвался Элиас, который уже стоял у окна и смотрел вниз с видом зрителя в первом ряду.

Марк стоял у калитки с рюкзаком на одном плече и фотоаппаратом на другом, и с высоты второго этажа было видно, что он старается не наступать на те плитки, между которыми находится что-то живое.

— Здравствуйте, — сказал он, когда Анастасия спустилась. — Марк. Мы виделись в прошлом месяце, вы разрешили мне снять фасад и рассказали про косяк в гостиной, помните?

Она помнила. Он пришёл тогда с диктофоном, весь в репейнике, и сказал, что пишет книгу о городских преданиях, а её дом в одну из этих книг попал раньше, чем она в него вселилась. Она тогда напоила его кофе и забыла, что кадры при нём почти не шевельнулись, что было странно и что она тогда же решила считать случайностью.

— Помню. Прошли за здание, повернули не туда.

— Я там живу с тех пор мысленно, — сказал Марк. — У меня к вам дело, и оно, к сожалению, необычное. — Он достал из внутреннего кармана сложенный лист с карандашной схемой. — Про ваш дом я собирал три легенды и все три не сходятся между собой. Одна говорит, что дом переехал: стоял на соседней улице, а в тридцать седьмом году оказался здесь и никого не спросил. Вторая, что вход в него открывается только тому, кто не ищет вход. Третья — самая интересная. В ней сказано, что с улицы у дома семь окон, а со двора девять, и что людей, которые замечают это дважды, дом у себя оставляет надолго.

Он поднял глаза и посмотрел на фасад с тем спокойным интересом, с каким берут пробу на экспертизу.

— Я бы хотел спросить у вас как у жильца: сколько окон? — сказал он. — И заодно — правда ли, что на втором этаже слышно, как внизу к ним кто-то ходит, если внизу никого нет?

— Семь, — сказала Анастасия. — Со двора я не считала.

— Все не считают, — кивнул Марк. — Это, судя по легенде, и есть механизм.

— Со двора девять, — сказала Анастасия. — Но туда я хожу только за шлангом, так что не сильно обращала внимание.

— Значит, я второй человек, который считает, — сказал Марк с удовольствием, как будто ему вручили инструмент. — Тогда я, пожалуй, зайду с разрешения. И не с пустыми руками: у меня в рюкзаке печенье, которое я купил по дороге, а оно имеет свойство портиться ровно в тот день, когда его наконец несут в гости.

— Пойдёмте в сад, — сказала Анастасия. — Только не по газону, там шланг. Он лежит поперёк уже третью неделю и каждый раз делает вид, что его переложили.

Сад за домом был не сад, а обстоятельство: яблоня, две вишни, куст сирени, отцветшей ещё в июне, и смородина, которая росла так густо, что в ней можно было спрятать велосипед. Стол стоял под яблоней, на столе лежала клеёнка в клетку, а клеёнка помнила ещё те времена, когда за этим столом собирались люди, которых теперь развезло по городам и часовым поясам. Анастасия накрыла быстро: кофе в турке, печенье Марка на тарелке, печенье своё, из жестянки, потому что гость гостем, а запас карман не тянет.

— Вы будете смеяться, — сказала она, разливая, — но этот стол я купила на распродаже имущества одной библиотеки. Он стоял в читальном зале, за ним сорок лет никто не разговаривал. Иногда мне кажется, что он до сих пор вздрагивает, когда за ним начинают спорить.

— А спорят часто?

— Я одна. Я спорю с ангелом и иногда с соседом.

Она сказала это и посмотрела на Марка поверх чашки: так проверяют лёд ногой, прежде чем ступить. Он кивнул, отломил печенье и ничего не спросил.

— Легенду про окна я вам не отдам даром, — сказала Анастасия. — Я, знаете ли, тоже кое-что собираю. Только не предания, а истории вещей. Вон та картина, справа от окна, досталась мне от женщины, которая купила её в переходе у человека, утверждавшего, что это подлинник. Человек врал, но картина мне нравится больше, чем иные подлинники. Пейзаж, нарисованный человеком, который очень хотел уехать из деревни, но так и не уехал: вы бы удивились, сколько в этой работе тоски и как мало коров.

— Почему вы её не продали, когда предлагали за неё деньги?

— А мне не предлагают. — Анастасия улыбнулась. — Я коллекционирую картины неизвестных художников. Это единственная коллекция, которая отказывается расти в цене. Зато — обратите внимание — они все висят ровно так, как висели бы у себя дома.

Она отставила чашку и сложила руки на клеёнке.

— Ладно. Вы пришли за окнами, а спросите о другом, я вижу. Вижу, что вас интересует, как я здесь живу одна и не мучают ли меня привидения.

— Я как раз собирался спросить, — сказал Марк.

— Тогда сэкономим время. — Она подумала, с чего начать, и начала не с начала, потому что начало было скучным. — Я была замужем за магом. Не в том смысле, в каком так говорят про обаятельного человека с хорошей памятью на комплименты. В прямом: он умел двигать варианты. Не всё подряд, не как бог, но умел пододвинуть один, отодвинуть другой, и в результате мир устраивался так, что ему было удобно. Знаете, как это выглядит со стороны? Как будто вам всё время везёт с людьми. Соседи оказываются милыми, начальник входит в положение, врач принимает без записи. Пятнадцать лет я думала, что мне повезло с мужем. Еще пять, что не повезло.

Она налила ещё по половине чашки.

— Потом выяснилось, что везло ему, а я при этом стояла в сторонке и держала его пальто. Мы развелись. Вернее, развелась я, а он не заметил, потому что был занят: у него в тот момент складывалась новая жизнь, и она складывалась из моих же вещей. Часть я потом находила у знакомых. Не вещи. Вещи — ерунда. Варианты. Он раздавал мои «а что, если» направо и налево, как раздают визитки на конференции.

— И он остался фантомной болью, — сказал Марк. Не спросил: сказал.

Анастасия посмотрела на него внимательно.

— Остался. Я называю его Тень. Не «моя тень», упаси бог, и не «тень прошлого», я не люблю эти выражения, они красивые и потому неточные. Тень — потому что он не отбрасывается, а отбирается. Иногда он приходит. Не в гости, не постучав. Просто в кадре, который я смотрю, темнеет край — будто кто-то поставил на плёнку палец. Или в моём рисунке появляется линия, которой я не вела. Она тонкая и идёт как-то слишком уверенно.

— И давно это началось?

— Года три назад. Сначала я решила, что это усталость и возраст, а потом он заговорил со мной голосом бывшего мужа, и я перестала искать другие объяснения.

Она вздохнула и посмотрела вверх, в яблоню, где на нижней ветке висело одно позднее яблоко, красное с одного бока и зелёное с другого.

— Дети выросли и разъехались по колледжам. Пишут мало, звонят по воскресеньям, и я до сих пор не понимаю, это нормально или просто нормально для нас. Дом большой. Я сдаю в нём два этажа? Нет, не сдаю, я шучу. Я принимаю клиентов в кабинете, и до обеда у меня расписано, а после обеда я варю кофе и разговариваю с существом, которого никто не видит. Наверное, вам сейчас следует сказать, что вы такого не ожидали.

Марк отломил ещё печенье, посмотрел на него и положил обратно.

— Я собираю истории одиннадцать лет, — сказал он. — И я вам скажу как специалист: это лучшая история, которую я слышал за последние два года. Она лучше всех трёх легенд про ваш дом, вместе взятых. Только в ней есть один изъян.

— Какой?

— Вы рассказываете её так, будто извиняетесь.

— Это профессиональная деформация, — сказала Анастасия. — Женщина средних лет, которая двадцать лет объясняет людям, что они не виноваты, начинает объяснять это и себе. За вредность производства не доплачивают.

— А вы не пробовали рассказывать её как человек, который сделал выбор и теперь имеет право на последствия?

— Вы сейчас говорите как мой ангел. Только он это формулирует короче.