Кино из завтрашнего дня

Натура

В субботу дом просыпался иначе. Вода в трубе на первом этаже шла с ленцой, половица в коридоре молчала, потому что отзывалась она только на служебные шаги, а скворцы в смородине выходных не признавали и работали, как работники вредного производства.

Анастасия выпила служебную чашку стоя и посмотрела на список у холодильника. У одиннадцати стояло имя. У трёх не стояло ничего, и пустая строка требовала к себе отношения: в её практике пустое место в расписании означало, что день намерен распорядиться собой сам. Она взяла ручку и приписала в пустоту: «Марк. Город». Подумала и дописала: «Скетчбук».

— Ты пишешь для себя или для отчётности? — спросил Элиас с подоконника.

Он сидел, свесив одну ногу в сад, и лени в его позе было ровно столько, сколько может позволить себе существо, которое не спит вовсе, но уважает чужие привычки.

— Для отчётности. Если не запишу, забуду, что собиралась.

— Не забудешь. Ты хочешь, чтобы у тебя было чем заняться до трёх.

— До трёх у меня два дела: сеанс и выбор куртки.

— Куртка не дело, куртка — позиция, — сказал Элиас. — Надень ту, в которой удобно рисовать. Та, в которой удобно выглядеть, всё равно проиграет человеку с фотоаппаратом.

Выбор стоял между двумя. В одной куртке было удобно сидеть на корточках и носить в кармане коробку фломастеров, во второй было удобно производить впечатление, но производить его в субботу было не перед кем, кроме соседа за забором. Анастасия надела первую и добавила к ней шарф, потому что сентябрь обещал ветер, а ветер в сентябре — это аванс, который октябрь потом отбирает с процентами.

В одиннадцать пришла женщина, которая полтора года собиралась менять кухню и за это время успела поменять работу, мужа и дважды мнение о плите. Анастасия слушала её сорок минут и всё это время думала о том, как устроена жизнь: человек приходит с вопросом про мебель, а говорит про то, что ему не с кем есть суп. Рисунки получились послушные, почти скучные. Кадры показали кухню со столом у окна, кадры показали кухню без стола, и в первом было больше света, а во втором больше места, и женщина выбрала свет, о чём потом ещё минут десять объясняла, почему это несерьёзно.

В начале второго она ушла, унося с собой рисунок, три пункта на карточке и то лёгкое раздражение, с каким люди уходят от собственных решений, принятых слишком быстро.

Анастасия вымыла чашки и вытерла стол. Делать это после клиента было ритуалом: стол должен был встречать следующего гостя человеком без памяти о предыдущем.

Скетчбук лежал там, где она его оставила, — на полке, корешком к стене, как ставят книгу, которую не хотят обсуждать. Она достала его, пролистала до последней страницы и посмотрела на тонкую чёрную линию. За ночь линия не двинулась. Она шла от её рисунка к обрезу и там не заканчивалась, а просто упиралась в край бумаги.

— Она всё ещё здесь, — сказала Анастасия.

— Она никуда не уходила, — отозвался Элиас, который уже стоял у полки и разглядывал страницу с видом эксперта, приглашённого оценить подлинность. — Ты вчера дважды перевернула лист и один раз подышала на него. Я думал, ты попробуешь стереть.

— Я не стираю. Стирают ошибки, а это не ошибка.

— Это хуже, — согласился он. — Это чужой почерк в твоей тетради.

Анастасия закрыла скетчбук и положила его в сумку. Линия не мешала ей есть, спать и варить кофе, и в этом была своя неприятность: вещи, которые не мешают жить, имеют обыкновение устраиваться надолго.

В три ноль-ноль у калитки раздался двойной деликатный стук. Марк стоял с рюкзаком на одном плече, с фотоаппаратом на другом и с двумя стаканами кофе в картонном подстаканнике.

— Кофе, — сказал он и вручил ей стакан, — из места, где я перестал спорить по утрам.

— Как это работает?

— Как любое чудо. Пробуешь и понимаешь, что тебе нечего возразить. — Он подождал, пока она сделает глоток, и только потом отпил сам. — Заодно предлагаю перейти на «ты» официально, потому что в прошлый раз я это предложил, а потом весь вечер сомневался, не поторопился ли.

— Ты не поторопился. — Кофе был густой и правда с чем-то пряным. — Но с кофе ты схитрил: так варят не для того, чтобы снять утренние споры, а для того, чтобы человек запомнил место и захотел вернуться.

— Я фотограф, а не святой, — сказал Марк. — Мне нужны точки, к которым тянет.

Маршрут он нарисовал ей на обороте конверта: кривая, три галочки, третья пустая.

— Первая точка — двор, где не работает мобильный телефон. Вторая — лестница, где по ночам слышно чужой кухонный разговор. Третья — та, где начинается район, о котором местные говорят неохотно. Три часа, если не считать остановок на кофе, а остановки на кофе я в расчёт не беру, потому что кофе — это не мера времени, а мера отношения.

— А если мы найдём на этой улице что-то, чего ты не искал?

— Тогда я запишу это как находку, — сказал Марк. — У меня есть рубрика, в ней уже семнадцать пунктов. Восемнадцатый будет моим любимым.

Они пошли дворами. Сентябрь в этом году держался за тепло с упрямством человека, который знает, что его попросят уйти, но надеется доработать до пятницы. У подъездов сидели на скамейках женщины с одинаковыми пакетами, у одного окна висело одеяло, выбитое так давно, что оно уже было памятником самому себе.

— Смотри, — сказал Марк и остановился перед приоткрытой дверью стеклянной галереи, — вот здесь я два года объясняю себе, почему мне это нравится.

— Какой этаж?

— Первый, — сказал он с удовольствием. — Никого не видно, никто не жалуется, и хочется, чтобы так работал весь город.

Он поднял камеру, поймал что-то в рамку и опустил её, так и не нажав.

— Не то? — спросила Анастасия.

— Не то, — сказал Марк. — Когда не то, я не нажимаю. Когда то, я и сам не помню, что нажал.

Первый двор встретил их аркой с осыпающейся цифрой. Анастасия не поверила на слово и достала телефон.

— Ноль, — сказала она. — Даже не «нет сети», а просто ноль.

— Полгода, — сказал Марк, спрятав руки в карманы. — Я проверял трижды: зимой, в апреле и теперь. В закутке справа, у мусорных баков, сеть появляется.

— И какая у тебя версия?

— У меня их четыре. Первая — техническая: где-то в стене усиливающая железобетонная конструкция. Вторая — историческая: здесь до реконструкции стояла подстанция, а сети города не так быстро забывают прошлое. Третья — дворовая: жильцы говорят, что в этом месте «мобильники приходят в старомодное состояние». — Он помолчал. — Четвёртая самая неприятная: не работает не связь, а мы.

— Четвёртая мне нравится больше, — сказала Анастасия. — В ней есть занятие для нас.

— В ней есть только подозрение, а подозрение я умею производить, не выходя из дома. Мне нужны факты, желательно с адресом.

Она сделала вид, что разглядывает водосточную трубу, хотя труба была обыкновенная и разглядывать в ней было нечего. Ладони у неё уже нагревались. Это начиналось всегда одинаково, с тепла в подушечках пальцев, будто она взяла чашку, которую держали в руках до неё. Обычно за теплом шло шевеление, за шевелением картинка, и вся эта очередь выстраивалась сама, без её участия и без её разрешения.

Она положила ладонь на стену у арки, там, где кирпич был выщерблен и в выщербине лежал песок.

Двор открылся сразу.

Тот же двор, но больше, просторнее, потому что машин в нём ещё не держали и стоял один «москвич» у дальнего подъезда. Женщина в платке выбивала ковёр на перекладине, и в том, как она это делала, была не злость, а порядок: пыль летела ровными облаками, и по облакам было видно ветер. У подъезда сидел мальчик с ключом на шее и что-то рассказывал второму мальчику, а тот смеялся, запрокинув голову. В окне первого этажа мужчина в майке ставил чайник и зевал так, что было понятно, который час. Ещё дальше, за тополем, две женщины передавали друг другу сумку, и та, что брала, сначала качала головой, а потом всё-таки брала.

Все они разговаривали. Ни одного звука не доходило.

Анастасия стояла в своём дворе, в субботнем сентябре, и слушала, как в настоящем времени воркуют голуби и как где-то за домом проезжает машина. Кадр был полон голосов, и эти голоса были совершенно недоступны, как бывают недоступны люди за толстым стеклом: видно, что говорят, и не слышно, о чём.

Она отняла руку.

— Ага, — сказал Марк.

— Что «ага»?

— Ты так смотришь на стену, будто ждёшь, что она тебе ответит.

— Я жду, что она нагреется. — Анастасия вытерла ладонь о куртку. — Тут стена в тени, а на ощупь тёплая.

Марк подошёл, приложил руку рядом с тем местом, где была её ладонь, и подержал секунд десять.

— Нагрелась, — согласился он.

— Ты что, серьёзно?

— Нет. Стена холодная. Но я не люблю, когда человек говорит одно, а делает другое, поэтому проверил. — Он достал блокнот и записал. — «Стена в тени. Тёплая по словам местной жительницы».

— Ты записываешь даже то, что я сказала в оправдание.

— Конечно. Оправдания лучше фактов показывают, что человеку важно. Факт я потом проверю, а вот зачем ты мне это сказала, я сам не придумаю.

Она посмотрела на него с осторожностью: он либо очень хорошо играл в невозмутимого, либо был им на самом деле, и это было почти одно и то же.

— Пошли, — сказала она. — У тебя три часа, а мы ещё на первой точке.

— Смотри, — сказал Марк, когда они вышли из-под арки. — Вот эта цифра. Её обновляют каждые семь лет, потому что живёт она ровно столько, а потом осыпается. Я разговаривал с человеком, который её обновляет: он считает, что цифра на доме должна быть заметной, но не наглой. У него есть целая теория, и, если бы я записывал такие вещи в книгу, у меня бы вышло три тома про одни номера.

— Почему не вышло?

— Потому что потом я печатаю, а читатель просит привидений и всего потустороннего.

Второй адрес был через два двора и один переулок. Он стоял не по порядку и это знал. Дом был из тех, что называют приличными: лепнина по карнизу, широкие подоконники на лестнице, лифт с деревянными панелями, который поднимался медленно и с достоинством, будто ему за это платили.

— Четвёртый этаж, — сказал Марк. — Днём делать здесь нечего, к сожалению. Днём это просто лестница.

— А ночью?

— Ночью я поднимался сюда четыре раза, и три из четырёх я слышал, как на пятом этаже кто-то разговаривает на кухне. — Он сел на подоконник между вторым и третьим и вытянул ноги. — Разговор самый обычный. Про то, что суп вчера был вкусный, а сегодня лучше сварить гречку. Про то, что учительница опять вызывает в школу. Про то, что тёща приедет в четверг, и хорошо, что в четверг, потому что в среду я не могу.

— А квартира на пятом существует?

— Вот в этом и дело. — Марк поднял глаза. — На пятом три квартиры. Я звонил в две. В одной живёт человек, который в эти часы спит, потому что встаёт в пять, а вторая сдаётся, и там никто не живёт с прошлой весны. В третью я не звонил, потому что в третьей живёт женщина, которая однажды сказала мне: «Молодой человек, вы тут уже который раз, скажите, наконец, чего вы хотите. Может, вы маньяк?». Я сказал, что хочу узнать, кто разговаривает у неё на кухне ночью. Она сказала, что не разговаривает ни с кем, и закрыла дверь. Потом открыла и добавила: «Идите лучше отсюда по добру, по здорову».

Анастасия слушала его и думала о том, что люди собирают истории так же, как она собирает картины: не за цену, а за то, что в них что-то живёт. Марк при этом ещё и не врал: если не работает, он не нажимал. Он и в эту легенду не тыкал пальцем, а ходил вокруг, как ходят вокруг вещи, которую дали посмотреть на минуту.

Она положила руку на перила, тяжёлые, холодные, с потёртостью на самом сгибе, где их берут чаще всего.

И услышала кухню.

Небольшая, с бордовой скатертью, лампа под абажуром, на плите кастрюля. Женщина в махровом халате сидела напротив мужчины, который был мятой рубашке и стриг голову так, будто делал это раз в месяц и всегда по настроению. Они разговаривали негромко и без спешки, как разговаривают только в четыре часа утра, когда за окном темно и весь город занят тем, что ему снится. Женщина говорила про гречку, мужчина про тёщу, и оба знали, что обсуждают не гречку. В какой-то момент женщина засмеялась, но не громко, а коротко, в сторону, чтобы не разбудить ребёнка. Мужчина встал, подошёл к плите и помешал в кастрюле.

— Анастасия.

Она вздрогнула и сняла руку с перил.

Марк стоял рядом и смотрел на неё сверху вниз, с подоконника, очень спокойно.

— Ты ушла, — сказал он.

— Куда?

— Не знаю. У тебя было лицо, как у человека, который слушает радио, но не собирается говорить никому, на какой волне.

В подъезде стало отчётливо слышно, как наверху кто-то катает по полу тяжёлую вещь.

— Здесь холодно, — сказала Анастасия.

— Здесь и правда холодно, — согласился Марк и впервые за всё время записывать не стал.

На улице было теплее, чем в подъезде, и от этой перемены у неё заломило виски. Так бывает, когда выходишь из кино на свет: сначала ничего не видно, потом видно слишком много.

— Ты как? — спросил Марк, не поворачивая головы.

— Как человек, который вышел из подъезда с мигренью.

— Это я и сам вижу. Спрашиваю про другое.

— Про что другое?

— Про то, как ты смотришь на стены. — Он поправил ремень фотоаппарата. — Я одиннадцать лет хожу по городам с людьми, которые смотрят на стены. Одни ищут на них трещины, другие ищут, где сфотографироваться. Ты смотришь так, будто стены тебе что-то должны.

Анастасия подумала, что если сейчас соврать грубо, он это заметит, а если соврать тонко, заметит ещё быстрее.

— Мне все что-то должны, — сказала она. — Я женщина средних лет, у меня накопилось.

— Справедливо, — сказал Марк. — Я тоже хожу по городу с претензией. Только моя претензия оформлена как книга, и это придаёт ей приличный вид.

Третья точка была дальше, чем две первые, и Марк вёл к ней не короткой дорогой, а той, на которой больше по пути. По дороге он показывал то, что не попадёт ни в одну книгу и потому, вероятно, и было настоящим: водосток, приделанный к стене под углом, от которого у любого строителя сделалось бы плохо с сердцем; дверь в один кирпич, заложенную так, что шов был виден только в дождь; тротуар, где плитка шла ёлочкой, потому что человек, который её клал, устал и решил жить, как умеет.

— Местные говорят, в тот район не ходи, — сообщил он, свернув в переулок. — Говорят неохотно. Это важно: когда неохотно, это не запрет, а ревность.

— Ревность к чему?

— К тому, что там живут они, а не вы. — Он перешёл на другую сторону улицы, обошёл лужу, которая стояла здесь, судя по краю, недели две. — Запрещают охотно только то, что можно запретить. А то, что нельзя, запрещают с сожалением.

Район начинался с площади, у которой, судя по всему, было название, но никто им не пользовался. На площади стоял палисадник с четырьмя тополями, фонтан без воды и три дома, поставленных так, что каждый смотрел в сторону. В самом большом, с заклеенным окном на третьем этаже, помещался то ли склад, то ли мастерская; на стеклянной двери висела бумажка с телефоном, написанным от руки, и по бумажке было видно, что звонить по нему не нужно. Второй дом был жилой и жил этим гордо: на подоконнике первого этажа стояли три банки с цветами, и все три были живые. Третий дом зарос диким виноградом до второго этажа, и виноград был уже не украшением, а хозяином.

Анастасия села на парапет палисадника, достала скетчбук и фломастер.

— О, — сказал Марк. — Работаем?

— Три часа без бумаги — это много. Я начну, а ты снимай, потом покажешь.

— Договорились. Только предупреждаю: я уже три раза тебя сфотографировал, пока ты этого не видела, и один раз получилось хорошо.

Она приложила фломастер к листу.

Обычно рисунок начинался с сопротивления: бумага цеплялась, линия шла дважды, и в этом двойном ходе было что-то честное, как в почерке. Здесь бумага легла под фломастером так, будто ждала его. Анастасия провела первую дугу по краю листа, вторую внутри, третью обвела вокруг площади, потом добавила угол и скруглила его.

И город ответил.

Сначала это было очень тихо, почти на границе слуха: в палисаднике качнулся тополь, хотя ветра не было, и листья пошли волной не сверху вниз, а с одного края к другому, как идёт линия, когда её ведут. Потом у заклеенного окна на третьем этаже отклеился угол бумаги и поднялся. Потом тень от угла большого дома, лежавшая на асфальте, шевельнулась.

Тени не шевелятся. Тени удлиняются и укорачиваются, они ползут за солнцем с той медлительностью, которая и называется в жизни движением, но они не шевелятся так, как шевельнулась эта: от угла отделился кусок и двинулся по асфальту коротким, отчётливым путём, повторив тот изгиб, который Анастасия только что нарисовала.

Она замерла с фломастером в воздухе.

Тень остановилась. Постояла. И медленно вернулась на место, как возвращается на место человек, которого застали за чужим письменным столом.

— Вот, — сказал Марк очень спокойно.

Он уже стоял на колене, держа камеру у самой земли, и снимал. Анастасия слышала три щелчка подряд, потом паузу, потом ещё два.

— Ты видел, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я видел, как что-то произошло в переулке. — Он поднялся, отряхнул колено и посмотрел на неё с той доброжелательной невозмутимостью, которая в нём, кажется, была врождённой. — А что именно произошло, я скажу тебе после того, как посмотрю на снимке. У глаза есть привычка объяснять по ходу дела, а у плёнки её нет.

— У тебя не плёнка.

— У меня карта памяти, но я говорю «плёнка», потому что если я скажу «карта памяти», ты не поверишь, что я серьёзен. — Он подошёл и протянул ей камеру. — Смотри.

На маленьком экране был переулок, асфальт, серый угол дома и тень. Тень была на месте, но в ней имелось утолщение, которого не было в жизни: от угла дома к водосточной трубе шёл тёмный язык, кончавшийся завитком, и завиток этот был очень похож на скругление, которое она рисовала.

— Это наша тень, — сказала Анастасия.

— Это отличный кадр, — сказал Марк. — Восемнадцатый пункт. Рубрика «Городские странности», раздел «Тени, которые не ждут солнца».

— И всё? Ты не спросишь, почему тень шевельнулась?

— Спрошу. Но не сейчас. — Он повесил камеру на плечо. — Сейчас я хочу понять, что я снял, а ты — дорисовать, потому что у тебя за это время фломастер в руке три раза менял положение, и это называется зуд.

Она посмотрела на лист. Площадь на рисунке вышла не такой, как на самом деле: дома стояли немного иначе, палисадник был больше, а переулок, которого с этого места почти не видно, шёл наискосок через весь лист и упирался в угол.

— Я этого не рисовала, — сказала она.

— А кто?

— Город.

Марк кивнул так, будто она сообщила ему про погоду.

— Тогда понятно, почему он так долго не хотел, чтобы мы сюда пришли, — сказал он. — Он ждал, когда придёт кто-то с фломастером.

Анастасия смотрела на свой рисунок и чувствовала, как в груди у неё устраивается новое знание, неудобное, как камень в ботинке. Все эти годы она считала, что работает с людьми, а город был фоном: декорацией, в которой расположены клиенты, маршруты, аптеки и места, где варят кофе. Сейчас декорация подавала голос. Каждый камень, к которому она прикасалась, что-то помнил, и помнил настолько, что был готов говорить с любым, у кого есть время слушать. Просто большинство людей приходило на площадь за хлебом, и площадь вежливо молчала.