Кино из завтрашнего дня

Правила монтажа

В понедельник Анастасия проснулась в семь и полчаса просидела на кухне, глядя, как за окном накрапывает дождь, который в сентябре уже не считается дождём, а считается погодой.

Ирина жила на другом конце города, в старом доме с высокими потолками и лепниной, которую никто не реставрировал лет тридцать. Ехать было полтора часа с пересадкой, и Анастасия выехала в девять, чтобы не опоздать, и всё равно опоздала на десять минут, потому что у метро кто-то продавал грибы и она остановилась посмотреть, что за грибы.

Дверь ей открыли сразу, будто за ней следили в глазок.

— Опоздала, — сказала Ирина вместо приветствия.

— На десять минут.

— Ты никогда не опаздывала. — Ирина отступила, пропуская её в прихожую. — Значит, или ты не хотела ехать, или у метро торговали чем-то, что тебе показалось важнее меня.

— Грибами.

— Тогда проходи. — Ирина повесила её куртку на плечики и поставила на полку ровно, как ставят в музее табличку. — Грибы в сентябре — это серьёзно.

Квартира была не заставлена, а населена. Вдоль стен стояли стеллажи, на стеллажах коробки, на коробках подписи, сделанные одной и той же рукой, и между коробками лежали вещи, у каждой из которых была бирка на ниточке: «Ивановы, 1912», «Сергиев Посад, дом сгорел», «часы, ходят, но врут». На стене висела карта, вся в булавках, и булавки были трёх цветов.

На столе уже стоял чайник и две чашки, и это было хуже всего: Ирина ждала.

— Садись, — сказала она. — И сразу говори, с чем пришла.

Анастасия села.

— Мне нужен совет.

— Это я поняла по звонку. — Ирина села напротив и положила руки на стол. — Я тебя двадцать лет знаю. Ты звонишь не тогда, когда тебе нужен совет. Ты звонишь тогда, когда уже сделала по-своему и хочешь, чтобы я это одобрила.

— Это неправда.

— Это правда, и мы обе это знаем. — Ирина налила чай. — Поэтому я скажу тебе сразу, чтобы не тратить утро. Если ты пришла с вопросом «а можно ли всё сразу», ответ — нет.

Анастасия взяла чашку и подержала её в руках.

— Я пришла не с этим.

— А с чем?

— У меня в канале кто-то есть.

Ирина поставила чайник. Поставила она его очень аккуратно, без стука, и от этой аккуратности в комнате стало тише.

— С этого места подробнее.

Анастасия рассказала. Про голос в наушнике, про совет смотреть из проекционной, про то, что кадры перестали рассыпаться, про то, что голос сказал: «Он подходит». Она старалась рассказывать по порядку, как рассказывают случай на приёме у врача, и только к середине поняла, что говорит быстрее, чем нужно, и что Ирина слушает её так, как слушают человека, который ещё не сказал главного.

— Всё, — закончила она.

Ирина молчала долго. Потом взяла свою чашку, посмотрела в неё, будто в чае можно было что-то прочесть, и поставила обратно.

— Хорошо, что ты приехала, — сказала она.

— Почему?

— Потому что если бы ты не приехала, я бы узнала об этом через полгода, когда ты уже была бы в чём-нибудь, из чего трудно выйти. — Ирина откинулась на спинку. — Теперь говори, что ты об этом думаешь.

— Я думаю, что он помогает.

— Это не мысли. Это наблюдение.

— Я думаю, что он реально помогает, и меня это пугает.

— Вот. — Ирина кивнула. — Это уже мысли. И они правильные: когда тебе кто-то помогает, всегда надо спрашивать, зачем. Особенно если он не берёт денег.

Анастасия почувствовала, что краснеет, хотя краснеть было не с чего.

— Я хочу понять, что это за явление. Ты такое встречала?

— Встречала, — сказала Ирина. — И не один раз. И каждый раз это заканчивалось одинаково: человек получал совет, совет работал, а потом оказывалось, что совет был маленькой частью большого замысла, и человек в этом замысле был не заказчиком.

— Кто заказывает?

— Разные. — Ирина смотрела на неё прямо. — Ты хочешь имя. У меня нет имени. У меня есть правило: если в твоём канале кто-то есть и он не представляется, ты не работаешь с ним. Ни советов, ни подсказок, ни благодарности.

— А если он единственный, кто помогает?

— Значит, ты обойдёшься без помощи. — Ирина пододвинула к ней вазочку с печеньем, будто это могло смягчить. — Не обижайся, но ты приехала за разрешением слушать его дальше. Разрешения не будет.

Анастасия поставила чашку на стол.

— Хорошо. Тогда объясни мне, почему. Я двадцать лет работаю, и всё это время ты меня учила, что дар — это инструмент. Инструмент можно улучшать. Мне предложили улучшение.

— Тебе предложили улучшение без объяснения, от кого оно и зачем. — Ирина не повысила голос, но в её голосе появилась та твёрдость, которой Анастасия в юности боялась больше, чем крика. — Ты когда-нибудь видела, чтобы тебе дали инструмент и не сказали, чей он?

— Ты мне дала.

— Я тебе дала свой. И я тебе сказала, что он мой, что я за него отвечаю и что если ты им что-нибудь сломаешь, отвечать будем обе. — Ирина подняла палец. — А этот твой голос не отвечает ни за что. Он советует и уходит. Это называется не помощь, это называется консультация.

— Мне сейчас важнее результат, чем отношения с консультантом.

— А вот это, — сказала Ирина, — самое опасное, что ты можешь сказать.

Она встала, подошла к стеллажу и достала коробку с подписью «часы, ходят, но врут».

— Смотри сюда. — Она поставила коробку на стол и открыла. Внутри лежали часы: мужские, в потёртом корпусе, с треснувшим стеклом. — Это часы одного человека. Он их потерял, а потом нашёл, и они с тех пор врут на двадцать минут. Он мне их оставил, когда уезжал. Я хочу, чтобы ты мне сказала, что с ними было.

Анастасия протянула руку.

— Не так, — сказала Ирина. — Ты сейчас возьмёшь и увидишь три, четыре, пять вариантов. Ты всегда видишь много. Я хочу, чтобы ты выбрала один и сказала, почему именно его.

— Как я могу выбрать, если я не знаю, какой из них правда?

— А ты и не узнаешь, какой правда. — Ирина села напротив. — Ты узнаешь, какой из них ты выбираешь. Это разные вещи, и ты их все время путаешь.

Анастасия взяла часы.

Кадр открылся сразу. Она увидела стол, на столе бумаги, мужчину в свитере, который что-то писал, и рядом женщину, которая стояла у окна и не оборачивалась. Потом стол сменился другим столом, и мужчина был уже старше, и женщина была другая, а за окном шёл снег. Потом кадр дёрнулся, и она увидела тот же корпус часов в чужих руках, и чужой палец вёл по трещине на стекле. Потом ещё, и ещё, и она почувствовала, как затылок начинает ломить от того, что все эти сцены идут одновременно, и каждая тянет на себя.

— Ну? — спросила Ирина.

— Я не знаю, — сказала Анастасия. — Их слишком много.

— Их не слишком много. — Ирина встала и забрала у неё часы. — Ты просто не хочешь выбирать.

— Я не могу выбрать, потому что я не знаю, что из этого правда.

— А зачем тебе знать, какая правда? — Ирина положила часы в коробку. — Ты работаешь не с прошлым. Ты работаешь с человеком, который приходит к тебе сейчас и у которого в прошлом что-то болит. Тебе не нужна правда. Тебе нужна та сцена, в которой он узнает свою боль. Это про него, понимаешь? А не про твою правду.

— Это же манипуляция.

— Это ремесло. — Ирина закрыла коробку. — Манипуляция — это когда ты выбираешь сцену, чтобы человек сделал то, что нужно тебе. Через твои паттерны. Ремесло — когда ты выбираешь сцену, чтобы человек увидел то, что ему нужно. Разница в том, кто в итоге платит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.