Кино из завтрашнего дня

Голос за кадром

Ночные сеансы Анастасия не любила, но держала их в расписании из уважения к географии.

География была устроена так, что человеку в Торонто удобно в семь вечера, а ей в это время удобно спать. Клиентку звали Даша, ей было двадцать девять, она работала в лаборатории и уже месяцев пять спрашивала у всех подряд, правильную ли она выбрала жизнь. Вопрос был сформулирован лучше, чем у большинства: «Я не спрашиваю, стоит ли мне всё бросить. Я спрашиваю, не поздно ли». Анастасия на такие вопросы отвечала одинаково: поздно бывает только на поезд, и то не всегда.

В час ночи она поставила на стол чашку, проверила, горит ли лампа слева, потому что свет в камере должен падать на лицо, а не на стену, и открыла ноутбук. Кулон она сняла и повесила на гвоздь у окна — из суеверия, которого сама стеснялась: ей казалось, что вещь, которая умеет пульсировать, не должна смотреть, как она работает.

Кадры через экран шли всегда хуже. Анастасия называла это «смотреть кино через марлю»: изображение есть, а тех мелочей, из которых складывается правда, в нём нет. Поэтому она просила клиентов рисовать от руки и показывать лист в камеру, и в девяти случаях из десяти это срабатывало.

В час ноль пять на экране появилась Даша, в свитере и с чашкой, и сразу сказала:

— У меня сегодня был день, когда я всё поняла.

— Рассказывай, — сказала Анастасия. — Только лист приготовь.

— Я приготовила два.

Она положила перед камерой два листа. На первом был клубок линий, который никуда не вёл: линии шли вбок, упирались в край и возвращались. На втором — круг, из которого выходили три короткие ветки, и все три кончались точкой.

— Вот это я нарисовала вчера, — сказала Даша, показывая первый. — А это сегодня.

— Сегодня у тебя лучше.

— Почему?

— Потому что вчера ты рисовала, как будто тебя уже нет, а сегодня — как будто ты ещё выбираешь. — Анастасия придвинула ноутбук ближе. — Теперь положи ладонь на второй лист и подержи. Мне надо посмотреть.

Даша положила ладонь.

Анастасия смотрела на экран и ждала того, что всегда начиналось одинаково: тепло в подушечках пальцев, шевеление, картинка. Тепло пришло, шевеление пришло, а картинка не собралась.

Вместо кадра по экрану пошла полоса, как идёт помеха по старому телевизору, и на секунду Анастасия увидела Дашу не в свитере, а в белом халате, и не в комнате, а в длинном коридоре с лампой дневного света. Потом полоса прошла, и снова была комната, свитер, чашка.

— Что? — спросила Даша, потому что, видимо, её лицо изменилось.

— Ничего, — сказала Анастасия. — Связь.

— У меня связь хорошая.

— У меня тоже. — Анастасия откинулась в кресле. — Ладно, давай по-другому. Расскажи, что было сегодня.

Даша рассказывала минут десять: про то, как она стояла в лаборатории, держала пробирку, и вдруг поняла, что ей не жалко. Не жалко ни опыта, ни диплома, ни людей. А потом, на улице, она увидела витрину с инструментами и простояла у неё двадцать минут, и это были лучшие двадцать минут за неделю. Анастасия слушала и уже понимала, что вариант с инструментами будет в кадре чёткий, а лаборатория расплывётся, и она даже знала, какими словами это сказать, и в этот момент в её наушнике кашлянули.

Кашлянули коротко, по-деловому, как кашляет человек, который сидит на совещании и хочет напомнить о себе.

Анастасия посмотрела на список участников. В звонке было двое.

— Ты что-то сказала? — спросила Даша.

— Нет.

— Мне показалось, у тебя там кто-то есть.

— Ты не первая, кто так думает, — сказала Анастасия. — Это мой дом. Он скрипит.

Она проговорила с Дашей ещё минут двадцать. Кадр собрался, но не так, как раньше: он шёл с той самой мелкой рябью, которую Анастасия уже знала, и в ряби проступили два варианта сразу. В первом Даша стояла в мастерской с инструментом в руках, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека, который перестал себя уговаривать. Во втором она оставалась в лаборатории, и там было всё хорошо: чисто, спокойно, ровно, и в этом ровном было столько тоски, что Анастасия поморщилась.

— Ну что? — спросила Даша.

— Скажу так: твой вопрос про «поздно» — это не вопрос про возраст, — сказала Анастасия. — Это вопрос про разрешение. Тебе нужно, чтобы кто-то сказал, что можно.

— И?

— И я скажу: можно. Но кадр у тебя получится только тогда, когда ты перестанешь ждать, что кто-то ещё это подтвердит.

Даша помолчала.

— А вы всегда так отвечаете?

— Нет, — сказала Анастасия. — Обычно я отвечаю сложнее.

Она уже собиралась попрощаться, когда в наушнике зазвучал голос.

Он не был похож ни на чей. У Элиаса был низкий, насмешливый, чуть тёплый голос, у собеседника в наушнике не было ни насмешки, ни тепла: ровный, спокойный, отчётливый, как будто человек читал с листа, который ему самому не нравится, но работа есть работа.

— Ты ведёшь линию не туда, — сказал он. — Ей не нужно разрешение. Ей нужен первый шаг, который не отменяется.

Анастасия замерла.

Голос говорил не ей в ухо и не в комнате — он говорил в самой «картинке», в том слое, где шли кадры, и это было хуже, чем если бы кто-то стоял за спиной.

— Мне нужно закончить, — сказала она Даше. — Связь сейчас упадёт.

— У тебя всё хорошо?

— У меня всё хорошо. Запиши первое, что ты сделаешь в мастерской. Не план. Первое действие.

Она закрыла ноутбук и сидела, держась за край стола.

— Элиас, — сказала она.

Тишина.

— Элиас.

— Я здесь, — сказал Элиас от окна. Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и был очень серьёзен. — Я здесь, и я, кажется, только что услышал то же, что и ты.

Анастасия встала, подошла к окну и зачем-то потрогала гвоздь, на котором висел кулон. Стекло было холодное.

— Скажи мне, что это ты.

— Это не я.

— Скажи мне, что это была шутка. Что ты решил меня подбодрить, что тебе показалось, что мне нужен наставник.

— Мне не кажется, что тебе нужен наставник, — сказал Элиас очень ровно. — Тебе нужен отдых и мужчина, который не падает. Наставник тебе не нужен.

— Значит, это не ты.

— Это не я. — Он спустился с подоконника. — И я тебе скажу больше: это не моё ведомство. Я знаю, как звучат мои коллеги, как звучат мои бывшие коллеги и как звучат те, кто работает по другой части. Этот голос не оттуда.

— А откуда?

— Из ниоткуда. — Элиас поморщился. — Вот это меня и беспокоит. У всего, что говорит, обычно есть место, из которого оно говорит. У этого места нет.

Анастасия села на подоконник, потому что стоять в два часа ночи было тяжело.

— Может, это моя интуиция? — сказала она. — Может, я наконец научилась разговаривать сама с собой нормально, без этих твоих загадок?

— Интуиция не кашляет.

— Может, это нервное.

— Нервное не даёт советов по монтажу. — Элиас остановился напротив. — Давай проверим. Ты сама это умеешь лучше меня: возьми вещь и посмотри.

— Сейчас?

— Сейчас. Я буду рядом и буду слушать. Если это существо хочет с тобой говорить, оно не станет ждать до утра.

Анастасия взяла со стола чашку. Чашка была её, она пила из неё кофе каждое утро и ничего интересного про неё не знала. Кадр открылся сразу и пошёл ровно: кухня, утро, она сама стоит у плиты, в халате, растрёпанная, и смотрит в окно так, будто там кто-то есть.

Голос появился на третьей секунде.

— Ты стоишь в кадре, — сказал он. — Поэтому тебя и задевает. Оператор не стоит в кадре.

Анастасия отняла руку от чашки, но кадр не погас: он висел в комнате, как висели иногда после сильных сеансов, тонким слоем поверх настоящего.

— Ты слышал? — спросила она.

— Слышал. — Элиас смотрел на неё очень внимательно. — И, к сожалению, он прав.

— В чём?

— В том, что ты стоишь в кадре. — Он показал на висящий слой. — Посмотри, как ты смотришь. Ты всегда внутри. Ты входишь в комнату, встаёшь рядом с человеком, и кадр идёт вокруг тебя, поэтому его и задувает. А надо смотреть из проекционной.

Анастасия знала это слово. В детстве отец водил её в кинотеатр, где на втором этаже была маленькая комната с двумя окошками, и она однажды спросила, зачем эти окошки, и ей ответили: «Отсюда показывают». С тех пор прошло больше тридцати лет, и слово всплыло оттуда, из того коридора, где пахло пылью и нагретым целлулоидом.

— Из проекционной, — повторила она.

— Попробуй. — Элиас отошёл к двери. — Смотри не от себя, а на себя. Не туда, где ты стоишь, а оттуда, откуда на тебя смотрят.

Анастасия снова взяла чашку.

И на этот раз не вошла в кадр. Она сделала то, чего не делала двадцать лет: представила, что сидит в маленькой комнате с двумя окошками и что кадр идёт не вокруг неё, а в окне, на белой стене, а она всего лишь человек, который смотрит.

Кадр встал.

Он не дрожал. Он был не ярче и не четче, чем обычно, но в нём появилась та самая штука, которой ей последние недели не хватало: у него было начало и был конец, и оба конца держались.

— Ну? — спросил Элиас.

— Держит, — сказала Анастасия.

— То есть он научил тебя за две минуты тому, на что я потратил пять лет.

— Ты не учил меня этому.

— Я намекал, — сказал Элиас с достоинством. — Намёки — моя профессия.

Она поставила чашку и посмотрела на него.

— Элиас, мне это не нравится. Я не люблю, когда меня учат. Особенно те, кого я не звала в учителя.

— Нет в этом ничего страшного, — заметил Элиас. — считай это провидением, божьим промыслом.

— Кто он?

— Я не знаю. — Элиас сказал это без всякого актёрства. — И пока не знаю, я не могу сказать тебе, слушать его или нет. Одно я могу сказать точно: он не хочет, чтобы ты рассыпалась. Он хочет, чтобы ты держалась.

— Это разве плохо?

— Это может быть плохо, — сказал Элиас. — Если человек хочет, чтобы ты держалась, сначала спроси, за что он собирается тебя держать.

Анастасия взяла кулон с гвоздя, надела его на шею и села в кресло.

— Хорошо, — сказала она вслух. — Я тебя слушаю. Но разговаривать мы будем по моим правилам.

Она не знала, услышит ли «он». Он услышал.

— Хорошо, — сказал голос. — Твои правила.

— Первое: ты не говоришь со мной, когда я с клиентом.

— Согласен.

— Второе: ты не говоришь со мной, когда я сплю.

— Ты не спишь.

— Это сейчас. Третье: ты представляешься.

Пауза была короткой, но она была.

— У меня нет имени, которое тебе что-то скажет.

— Тогда скажи, что ты за сущность.

— Я тот, кто смотрит, как ты работаешь.

— Это не ответ.

— Это честный ответ. — Голос говорил ровно, без раздражения. — Ты хочешь, чтобы я назвался человеком, но я не человек. Ты хочешь, чтобы я назвался ангелом, но я не ангел. Я то, что остаётся, когда сценарий уже написан, а тот, кто его пишет, ещё не решил. Незнакомец.

Анастасия посмотрела на Элиаса. Элиас стоял у книжной полки и делал вид, что разглядывает корешки, но уши у него были повёрнуты в её сторону с той старательностью, которая у бесплотных существ выдаёт волнение.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросила она.

— Потому что ты начала, а не закончила. — Голос сделал паузу, будто подбирал слова, которые не обидят. — Ты умеешь смотреть. Ты не умеешь собирать. Ты склеиваешь два кадра и думаешь, что это монтаж.

— А это не монтаж?

— Это склейка. Монтаж — это когда из склеенного получается смысл, которого не было ни в одном куске.

Анастасия медленно кивнула. Она не хотела соглашаться, но в этом было что-то, чего ей не хватало всё это время, и она не могла понять, что именно: то ли мысль, то ли уверенность, с которой её говорили.

— И что мне делать? — спросила она.

— Собирать, — сказал голос. — У тебя есть одно стекло, и оно хорошее, но оно твоё. Тебе нужны вещи, которые старше тебя и которые уже держали сцены. Их делали до тебя. Они умеют больше, чем твоя проволока.

— Где их искать?

— Там, где люди долго верили в одно и то же. — Голос говорил так, будто диктовал адрес. — В местах, где камень клали не для того, чтобы он стоял, а для того, чтобы он помнил. В мастерских, где делают одно и то же сто лет. В домах, куда приходят не за товаром, а за ответом.

— Это очень красиво, — сказала Анастасия. — И совершенно бесполезно.

— Это не бесполезно, — сказал голос. — Ты просто хочешь, чтобы я сказал: поезжай в такой-то город, зайди в такой-то дом. Я не скажу. Если я скажу, ты поедешь за адресом, а не за вещью. А вещь надо искать тем, чем ты ищешь.

Анастасия усмехнулась.

— Ты уверен, что не ангел?

— Нет, — сказал голос. — Я уверен только в том, что тебе нужны артефакты, а тебе сейчас не хватает одного человека, который знает, где они лежат.

— И кто это?

— Ты его знаешь, — сказал голос и замолчал.

Тишина в комнате стала такой отчётливой, что стало слышно, как в гостиной часы переходят на новую минуту.

— Он ушёл? — спросила Анастасия.

— Он ушёл, — сказал Элиас. — И я тебе скажу, что мне это не нравится ещё больше, чем раньше.

— Почему?

— Потому что он тебе не соврал ни в одном слове. — Элиас отошёл от полки и сел напротив. — А это хуже всего. Существа, которые врут, понятны: они хотят чего-то, чего у них нет. А этот говорит правду и при этом ведёт тебя куда-то. Значит, ему нужно не то, что он говорит.

— Может, он хочет, чтобы я стала лучше.

— Может, — сказал Элиас. — Только «лучше» — это тоже направление. Знаешь, куда ведёт направление «лучше»? Оно ведёт туда, где кто-то другой решил, какой ты должна быть.

Анастасия сняла кулон и положила его на стол.

— Элиас, — сказала она. — Что происходит с моим даром?

Он помолчал, и по тому, как он помолчал, она поняла, что ответ ему не нравится.

— Твой дар перестал быть твоим, — сказал он. — Он стал каналом. Каналы бывают двух видов: те, по которым идёт то, что ты посылаешь, и те, по которым идёт то, что посылают тебе. Ты двадцать лет работала первым способом. Последние две недели в твоём канале кто-то копается.

— Кто-то копается, — повторила Анастасия.

— Кто-то подключается к твоему потоку видений. — Элиас смотрел ей прямо в глаза. — И я не знаю, что он делает. Он может помогать. Он может чинить. А может перемонтировать будущее так, чтобы оно стало удобным ему.

— Перемонтировать будущее.

— Да. — Элиас не улыбнулся. — Из тех же кусков. Только с другой задачей.

Анастасия откинулась в кресле и посмотрела в потолок.

— То есть у меня теперь ещё и незваные консультанты, — сказала она.

Спать она легла в четыре и проснулась в десять с ощущением, что в голове у неё провели уборку и забыли расставить мебель.

Суббота началась с клиентки, которая пришла к полудню с фотографией дачи, доставшейся ей от бабушки, и вопросом, продавать или оставить. Анастасия слушала её, кивала и всё это время думала о том, что сегодня в четыре у неё в доме будет человек с разбитым носом и что она об этом думает больше, чем следует.

Потом клиентка положила на стол фотографию, и Анастасия вспомнила про новый способ.

Она не вошла в кадр. Она села прямо, сложила руки на коленях и представила маленькую комнату с двумя окошками, в которой пахнет пылью и нагретой плёнкой. И посмотрела на кадр оттуда.

Это было неприятно, как первый раз в очках: всё резче, всё ближе, у глаз непривычно. Но кадр стоял. Дача развернулась в целую сцену: крыльцо, веранда со стеклом, за которым стояли банки, стол под клеёнкой, и по этому столу шла жизнь — чай, варенье, чьи-то руки, чьи-то локти, чей-то смех за кадром. Анастасия видела, как в этом доме сначала было много людей, потом мало, потом снова много, а потом опять мало, и всякий раз, когда становилось мало, кто-то подходил к окну и смотрел в сад.

— Ну? — спросила клиентка.

— Не продавай, — сказала Анастасия.

— Почему?

— Потому что там окно, у которого все останавливаются. — Она пододвинула фотографию обратно. — У вас в роду это место было распределителем. Кто бы ни приезжал, он вставал у этого окна и что-то решал. Если вы её продадите, вы продадите не дом. Вы продадите канал.

Клиентка ушла в половине второго, унося фотографию, записанный на карточке план и то выражение лица, с каким люди уходят, когда им сказали не то, что они ждали, но именно то, что было нужно.

Анастасия вымыла чашки и села на кухне.

— Ну, — сказала она. — Я его послушала. Что скажешь?

— Скажу, что метод рабочий, — ответил Элиас, который сидел на табуретке и болтал ногой. — И скажу, что мне это не нравится, потому что это гениально. Я не понимаю в чем подвох.

— Ты это уже говорил.

— Я буду говорить это до тех пор, пока не пойму, чего он хочет. — Элиас перестал болтать ногой. — Давай по-другому. Ты собираешь артефакты. Ты ищешь места, где камень клали, чтобы он помнил. Скажи мне, кто в твоей жизни знает такие места.

Анастасия задумалась.

— Ирина, — сказала она. — Ирина ищет предметы старины. Это её хобби. Она двадцать лет ездит по деревням и знает, где что лежит, лучше, чем некоторые музеи.

— Хорошо. Ирина. — Элиас кивнул. — И кто ещё?

— Марк.

— Марк.

— Марк одиннадцать лет ходит по городам и записывает легенды. Он знает, где люди верят в одно и то же сто лет. Он, собственно, этим и живёт. — Анастасия помолчала. — Он знает Балканы, Тбилиси, Лиссабон. Он знает, где искать.

— Вот, — сказал Элиас. — И теперь скажи мне, что ты чувствуешь, когда произносишь его имя в этом контексте.

— Ничего.

— Ты только что назвала вслух человека, который может тебе помочь, и у тебя изменилось лицо.

— У меня не изменилось лицо.

— У тебя изменилось лицо, — сказал Элиас с удовольствием. — Это, между прочим, не моя работа. Это твоя физиология, и я тут ни при чём.

Анастасия встала и налила себе воды.

— Я не собираюсь втягивать его в это.

— Почему?

— Потому что это моё. — Она поставила стакан. — Потому что я двадцать лет справлялась сама, и мне не нужно, чтобы человек с фотоаппаратом ходил за мной по городам и снимал, как я разговариваю с камнями.

— А если ему это интересно?

— Ему интересны легенды. А я не легенда.

— Ты уверена? — спросил Элиас. — Он тебе вчера сказал, что ты — его персональная городская легенда. И, судя по твоему лицу, ты это запомнила.

Анастасия посмотрела на часы. Без десяти четыре.

— Мне надо переодеться, — сказала она.

— Вот это уже разговор, — сказал Элиас. — Платье?

— Свитер.

— Свитер — это тоже позиция, — согласился он. — Но платье было бы честнее.

Она переоделась в свитер. Потом постояла перед шкафом, вернулась и достала второй свитер, серый, потому что первый был слишком домашним, а второй был просто домашним. Потом подумала, что думает об этом слишком долго, и спустилась вниз.

Кулон она надела. Пластырь из аптечки переложила на видное место в ящике кухонного стола, чтобы не искать.

Ровно в четыре у калитки раздался стук.

Анастасия открыла дверь и увидела Марка с пластырем на переносице, с рюкзаком и с выражением человека, который очень старается не выглядеть так, как он выглядит.

— Я пришёл, — сообщил он. — Нос на месте. Пластырь на мне. Я, честно говоря, впервые в жизни ношу пластырь на лице, и у меня ощущение, что я всем вокруг сообщаю что-то лишнее.

— Проходи, — сказала Анастасия. — И ничего ты не сообщаешь. Люди в основном заняты собой.

— Это ты так утешаешь?

— Это я так говорю правду. Пойдём в сад, там ещё можно сидеть.

В саду пахло мокрой землёй и поздними яблоками, и комары, которые в сентябре уже должны были угомониться, из чистого упрямства летали вокруг стола. Анастасия накрыла, как накрывала всегда: чайник, две чашки, конфеты, оставшиеся от прошлого визита, и печенье из жестянки.

— Ты сама их не ешь, — сказал Марк, посмотрев на конфеты.

— Я их берегу для гостей.

— Ты их берёшь для гостей. — Он развернул одну. — Это разные вещи, и разница в том, что гость приходит, а конфеты лежат.

Они сидели под яблоней, и пластырь на его переносице был виден в свете, который падал из окна кухни. Анастасия смотрела на него и понимала, что ей хочется спросить, больно ли ему, и что этот вопрос будет первым за двадцать лет, который она задаст не из вежливости.

— Больно? — спросила она.

— Нет. — Марк потрогал пластырь. — Утром было неприятно, а теперь просто неудобно. Я его чувствую, когда хмурюсь, и это меня дисциплинирует.

— Ты не хмуришься.

— Это не значит, что я не пытаюсь.

Они помолчали. В саду кто-то прошёл по гравию за забором, и Марк обернулся на звук, как оборачивается человек, у которого профессиональная привычка слышать всё.

— Скажи, — начала Анастасия и остановилась, потому что слова, которые она приготовила, звучали как вопрос из интервью.

— Скажу, — согласился Марк. — Только ты сначала скажи.

— Ты бывал в местах, где люди долго верят в одно и то же?

Он посмотрел на неё внимательно и не стал спрашивать, зачем.

— Я в таких местах только и бывал, — сказал он. — В других мне неинтересно.

— Мне надо понять, как их искать. Не для книги.

— А для чего?

— Пока не могу сказать.

Марк кивнул, отломил печенье и задумался с той обстоятельностью, с какой он, наверное, думал и над своими легендами.

— Есть признак, — сказал он наконец. — Один, но я его проверял много лет. В таких местах всегда есть предмет, который пережил всех. Не памятник, не церковь, не то, что охраняет государство. Что-то мелкое, что стоит на виду и что все трогают. Ручка двери. Кромка прилавка. Камешек под иконой. В Тбилиси, например, во дворе на Абанотной есть часы на стене, которые чинят уже лет сорок, и их по очереди запускают все, кто мимо идёт. В Лиссабоне есть лавка, где торгуют только пуговицами, и хозяин помнит, какая пуговица откуда пришла. На Балканах я знал дом, где на пороге лежал камень, и его не могли перевернуть четыреста лет, потому что считалось, что если перевернуть, дом кончится.

— И что с этим делают? — спросила Анастасия.

— Ничего. Это не товар. — Марк посмотрел на неё. — Это место, где время оставило след, и люди этот след держат, сами не зная зачем. Ты не можешь прийти и купить камень с порога. Ты можешь прийти и понять, что тебе его дадут, если ты пришёл не за камнем.

Анастасия молчала.

— Ты сейчас что-то поняла, — сказал Марк.

— Я поняла, что ты прав, — сказала она. — И что мне надо ехать.

— Куда?

— Пока не знаю. — Она посмотрела на чашку. — Но ты сейчас описал всё, что я ищу, и описал лучше, чем я сама себе это объясняла.

Марк отставил чашку и полез в рюкзак.

— У меня есть штука, — сказал он. — Только не смейся, потому что все смеются. Я вожу её с собой двенадцатый год.

Он вынул маленький свёрток из тряпки. В свёртке лежала глиняная плитка размером с ладонь, обломок, с двумя буквами на боку, выдавленными, наверное, до обжига. Одна буква была стёрта до половины, вторая сохранилась.

— Это с фасада на одной окраине, в Тбилиси, — сказал Марк. — Дом, который разобрали. Я утром пришёл и увидел, что рабочие уже снимают изразцы, и попросил. Мне дали. Сказали: «Забирай, всё равно всё выкинем».

Анастасия протянула руку, и он положил плитку на её ладонь.

Кадр начался сразу, и на этот раз ей не пришлось ничего делать: ни входить, ни выходить, ни искать проекционную. Она просто стояла, и вокруг стоял двор: брусчатка, тополь, натянутая между деревьями верёвка с бельём, и женщина у стены, которая ставила на подоконник две банки. Кадр шёл ровно, минуты две, без единого сбоя, и за две минуты она увидела, как этот двор живёт, как он спорит, как в нём рождаются и как умирают, и как на фасаде со временем выветриваются буквы, кроме двух.

Она убрала руку и посмотрела на плитку.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего, — сказала Анастасия. — Просто она работает.

— Что работает?

— Плитка. — Она положила обломок на стол. — Она держит. У меня последнее время всё рассыпается, а она держит.

Марк смотрел на неё через стол, и в его лице не было ни испуга, ни восторга, а только то спокойное внимание, с каким он смотрел на тени.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, нам надо ехать.

— Нам?

— Нам, — повторил он. — Я знаю эти места, а ты знаешь, что с ними делать. И, если ты собираешься отправиться за ними одна, я всё равно поеду, только тогда я буду ехать сзади и делать вид, что я просто турист.

Анастасия засмеялась и почувствовала, что в горле у неё тепло, как бывает от чая, который выпили слишком быстро.

— Я не собираюсь никуда ехать, — сказала она. — Я не сказала, что собираюсь.

— А вот это уже интересно, — сказал голос Незнакомца.

Он прозвучал очень отчётливо, между её словами и ответом Марка, и Анастасия вздрогнула так, что чашка звякнула о блюдце.

— Ты чего? — спросил Марк.

— Ничего. — Она посмотрела на него. — Мне показалось, что чай горячий.