Кино из завтрашнего дня

Анастасия достала с верхней полки жестяную коробку.

Коробка была из-под печенья, с выцветшей картинкой, и в ней лежало всё, что не жалко и не выбросить: пуговицы, брошки без замков, две одинокие серёжки, обрезки цепочек и стёкла. Стёкол было много: от разбитой вазы, от броши, от чего-то выпуклого, от чего-то плоского. Она разложила их на столе и стала смотреть.

— Ты сейчас как золушка, — сообщил Элиас, усаживаясь напротив. — Только вместо фасоли у тебя осколки.

— Не мешай.

Она выбрала овальное стёклышко, толщиной в ноготь, с еле заметной желтизной по краю. Оно когда-то стояло в карманных часах, и по нему всё ещё шла круговая царапина от стрелки. Именно царапина и подходила: по ней, как по кругу, можно было вести линию.

— Вот это, — сказала она. — Оно уже умеет держать время.

— Оно умело показывать время, — поправил Элиас. — Держали его часы.

— Часов нет. Есть стекло. — Анастасия взяла стекло в руки и приложила к глазу. — Оно прожило в вещи, которая отражала ход событий. Это уже биография.

Дальше была вторая стекляшка, поменьше, и чернила.

Чернила нашлись там же, где всё остальное, — в глубине ящика с бумагами, в бутылочке с притёртой пробкой, на этикетке которой было написано что-то по-немецки и стояла цена в старых рублях. Анастасия купила их лет пятнадцать назад, когда ей казалось, что она будет учиться каллиграфии. Каллиграфия не случилась, чернила остались, и, когда она открутила пробку, в комнате запахло так, как пахнет в кабинете человека, который пишет письма от руки и не торопится.

— Ты уверена, что они не высохли? — спросил Элиас.

— Они не высохли. Они загустели. Это разные вещи: высохшие чернила умерли, а загустевшие просто стали серьёзнее.

Она вылила немного в блюдце. Чернила легли тёмно-синим, почти чёрным, и на поверхности появилась плёнка, которую она сняла кончиком ножа. Плёнка была похожа на тонкую кожицу, и Анастасия с минуту смотрела на неё, прежде чем понять, что именно она держит в руках.

— Вот, — сказала она. — Склейка.

— Ты сейчас про плёнку?

— Про плёнку. — Анастасия подцепила её на лезвие. — Кадры — это не картинки, это слои. Когда их показывают по одному, они держатся сами, потому что между ними ничего нет. А когда их становится много, между ними должна быть плёнка. Иначе они проскальзывают друг сквозь друга.

— И ты хочешь сделать плёнку из чернил, которым пятнадцать лет.

— Я хочу сделать плёнку из того, что уже научилось быть тонким. — Она положила плёнку на нижнее стёклышко.

Работа заняла часа полтора, и это были хорошие полтора часа: те, в которые руки заняты, а голова молчит. Анастасия положила нижнее стекло на кусок сукна, нанесла на него чернильную плёнку, накрыла верхним стеклом и прижала. Чернила разошлись между стёклами тонким слоем, и в этом слое осталось несколько пузырьков, которые она выгоняла к краю ногтем, как выгоняют воздух из-под обоев.

Потом она обмотала стекло тонкой медной проволокой, которую нашла в той же коробке, и вывела петлю. Оправа получилась грубой, но держала крепко. Анастасия поднесла кулон к свету.

На просвет в стекле была видна царапина от стрелки, и по ней, если повернуть, шла радуга. А в середине, между стёклами, стояла тёмная капля, и в капле плавали мелкие пылинки, которые не смогли выгнать.

— Ты забыла главное, — сказал Элиас.

— Что?

— Что ты сама не знаешь как это будет работать.

Анастасия посмотрела на кулон в руке. Он был тёплый, потому что она держала его полтора часа. Он ничего не умел: он даже не умел показывать время.

— Он мне нужен, чтобы кадры не рассыпались.

— Нет. — Элиас покачал головой. — Кадры не рассыпаются, когда их смотрит один человек, который знает, где начало. Они рассыпаются, когда их смотрит человек, у которого нет собственного начала. Ты вырезала себе клей, а значит его нужно восполнить.

— Я тебя не понимаю.

— Понимаешь, — сказал Элиас. — Просто не хочешь. Скажи вслух: зачем тебе кулон?

Анастасия подержала его на ладони и честно подумала.

— Чтобы я перестала бояться, — сказала она.

— Вот. — Элиас кивнул. — Теперь он хотя бы получил назначение. Вещь без назначения — это украшение, а украшение из осколков и чернил носить неприлично.

Она надела кулон на шею, заправила под свитер и почувствовала, как стекло холоднуло кожу, а потом сравнялось с её температурой. В этот момент ничего не произошло: комната была комнатой, скетчбук лежал на столе, кофе в чашке остыл.

— И всё? — спросила она.

— А ты ждала фейерверк?

— Я ждала что-нибудь. Знак.

— Вещи такого рода не работают по команде, — сказал Элиас. — Ты же не включаешь сердце.

Анастасия взяла скетчбук и положила его на колени, чтобы записать, из чего сделан кулон, пока не забыла. Потом, для проверки, взяла в другую руку тот самый старый ключ.

Кадр открылся, и на этот раз он шёл ровно.

Коридор, побелка, ковровая дорожка, женщина в халате открывает дверь. Человек с сумкой. Дальше, вместо разрыва, кадр потянулся: сумка оказалась в кухне, день перешёл в вечер с той поспешностью, с какой пересказывают дорогу, которую не хотят вспоминать. Потом женщина на полу с сумкой на коленях, и это уже было не три куска, а одна сцена, которую кто-то снял целиком.

Анастасия почувствовала, как под стеклом кулона что-то толкнулось. Один раз. Как толкается сердце под рукой, когда человек волнуется.

Кадр пульсировал.

Он светлел и темнел в такт этому толчку, ровно, как светлеет и темнеет комната, когда на неё находит облако. И с каждым толчком в кабинете становилось холоднее. Не как на улице и не как в складе, где холод шёл из ям, а как в комнате, из которой выключили отопление и открыли окно: сначала это замечаешь руками, потом лицом, потом тем местом на затылке, где у человека живёт чувство направления.

Анастасия увидела, как её дыхание стало видимым.

Скетчбук соскользнул у неё с колен и упал на пол, раскрывшись на середине. Она дёрнулась поднимать, но руки были заняты: в одной ключ, в другой кадр, который шёл уже не в комнате, а как будто поверх неё.

— Отпускай, — сказал Элиас очень спокойно.

Она разжала руку.

Ключ упал на пол рядом со скетчбуком. Кадр погас не сразу: он ещё секунду стоял в воздухе, как стоит после дождя тонкая радуга, и только потом свернулся в точку и исчез.

В кабинете снова стало тепло, но как-то неохотно, будто тепло возвращалось и по дороге обо что-то спотыкалось.

Анастасия сидела, глядя на упавший скетчбук. На странице, которая открылась, шёл переулок с прошлой субботы: завиток тени и чёрная линия, которую она не вела. Линия на этом развороте была на месте. Правда, теперь она шла не от рисунка, а к нему, и упиралась ровно в тот завиток, который она нарисовала в переулке.

— Элиас, — сказала она.

— Вижу, — сказал он.

И в это время в дверь постучали.

Стук был двойной, деликатный, тот самый, который она уже умела отличать от всех прочих: сначала костяшкой, потом чуть тише, будто стучащий проверял, не показалось ли ему в первый раз.

Анастасия посмотрела на часы. Половина третьего. В среду в половине третьего у неё не было никого.

— Это ко мне? — спросила она.

— Это к дому, — сказал Элиас, который уже стоял у окна и смотрел вниз с выражением человека, купившего билет заранее.

На крыльце стоял Марк, с рюкзаком на одном плече и с очередной папкой под мышкой. В отличие от прошлых раз, он не смотрел на фасад и не считал окна. Он смотрел на дверь, и по его лицу было видно, что он сам не до конца уверен, стоит ли ему здесь быть.

— Я не вовремя, — сказал он, когда она открыла. — То есть я знаю, что не вовремя. У меня была съёмка в двух кварталах отсюда, и я подумал, что если не зайду, то буду весь вечер объяснять себе, почему не зашёл.

— Заходи, — сказала Анастасия. — Только у меня в кабинете беспорядок. Я тут творчеством занималась.

Он вошёл, снял куртку, повесил её на крючок у двери, и Анастасия впервые заметила, что он делает это так же тщательно, как Сергей свой пиджак, только без обиды на весь мир.

— Беспорядок — это когда вещи лежат не на своих местах, — сказал Марк. — А у тебя, судя по всему, всё на своих.

Она не успела его остановить. Он заглянул в кабинет первым, и остановился в дверях, и не сказал ничего сразу, а это было хуже, чем если бы сказал.

В кабинете было холодно. Не так, как было пять минут назад, когда её дыхание становилось видимым, а просто холодно, как в комнате, которую проветривали и забыли закрыть. На полу лежал раскрытый скетчбук. На столе стояла бутылочка из-под чернил, блюдце с синей плёнкой по краю и моток медной проволоки. На стекле окна с внутренней стороны осел иней: мелкий, редкий, он шёл по нижнему углу, как идёт изморозь по металлу в морозильнике.

— У тебя тут погода, — сказал Марк.

— У меня тут сквозняк.

— У тебя тут иней. — Он подошёл к окну и потрогал стекло ногтем. — В сентябре.

Анастасия стояла посреди кабинета и очень хорошо понимала, как она выглядит со стороны: женщина в свитере, с синими пальцами, с висящим на шее самодельным кулоном из двух стёкол и проволоки, в комнате, где на окне иней, а на полу раскрыта тетрадь с рисунком, на котором линия идёт не туда.

Марк обернулся и посмотрел на кулон.

— Это ты сделала?

— Да.

— Сама?

— Сама.

Он подошёл ближе, но не настолько, чтобы стать неудобным, и посмотрел на стекло так, как смотрел на тени: внимательно и без всякого удивления.

— Оно у тебя запотело, — сказал он. — Вот здесь, у края. И изнутри иней. — Он поднял глаза. — Ты не могла бы объяснить мне, почему у украшения, которое сделано из стекла и чернил, внутри иней, а снаружи капли?

— Могла бы, — сказала Анастасия. — Но ты сначала скажи, что ты об этом думаешь.

Марк сунул руки в карманы и покачался с пятки на носок, как человек, который решает, стоит ли говорить вслух то, что он думает.

— Я думаю, — сказал он, — что у меня в руках был бы отличный творческий кадр, если бы я успел снять комнату до того, как ты надела кулон. А теперь я думаю, что теперь у тебя что-то не так с отоплением.

Анастасия молчала секунды две.

— С отоплением порядок, это артефакт для поддержки дара, — сказала она.

— Ну да. — Марк кивнул на окно. — У людей есть барометр, у моряков есть свои приметы, у бабушек есть колено, которое ноет к дождю. У тебя теперь есть кулон, который потеет, когда в комнате что-то происходит. Погодный индикатор. Только вместо погоды — настроение.

— Ты сейчас это придумал?

— Я сейчас это сказал. Придумал я это в тот момент, когда увидел иней.

Анастасия почувствовала, что смеётся, и смех вышел неловкий, потому что в горле стояло что-то ещё, чему она не хотела давать имя.

— Мне надо сесть, — сказала она.

— Садись. Я постою.

Она присела в кресло, и в это время за спиной Марка появился Элиас.

Он появился не полностью: сначала в воздухе наметился контур, потом легло тёплое пятно, и только потом стало видно, что он стоит в дверях, за спиной Марка, в двух шагах, и держится за косяк. Вид у него был как у человека, который пришёл на свидание друга и теперь активно участвует в нём со стороны буфета.

Марк, разумеется, ничего не заметил. Он смотрел на неё и ждал, пока она справится с лицом.

Элиас поднял обе руки и сделал движение, которое делают на стадионе, когда подгоняют кого-то вперёд.

Анастасия посмотрела на него поверх плеча Марка и очень медленно, почти незаметно, покачала головой.

— Ты сейчас с кем-то здороваешься? — спросил Марк.

— С собой, — сказала она. — У меня привычка.

Марк не стал уточнять, и это было в нём самое неудобное: он всегда не уточнял в тот момент, когда уточнить было бы проще всего, и оставлял человека с его собственным враньём.

Он подошёл к столу, посмотрел на блюдце с чернильной плёнкой, на проволоку, и в его лице появилось что-то новое, чего Анастасия ещё не видела: не любопытство коллекционера и не спокойствие фотографа, а обычная человеческая жалость, от которой ей стало неловко.

— Ты давно этим занимаешься? — спросил он.

— Двадцать лет.

— Нет. — Он покачал головой. — Я не про то. Я про вот это. — Он показал на блюдце. — Про то, что ты сидишь одна в холодной комнате и паяешь себе приборы из стекла. Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

— Тебе сейчас рассказываю.

— Ты мне сейчас ничего не рассказываешь. Ты сидишь и смотришь, как я реагирую на то, чего не могу понять.

Анастасия хотела ответить, и ответ у неё был, и ответ был хороший, но в дверях стоял Элиас и делал вид, что он тут ни при чём, и это делало разговор вдвое сложнее.

Элиас между тем не бездействовал. Он отошёл от косяка, обошёл Марка по дуге, наклонился и посмотрел на пол с видом прораба, который нашёл, наконец, ту самую трещину. Потом поднял глаза на Анастасию и одними губами показал: «Половица».

Анастасия посмотрела на пол.

Половица в кабинете, вторая от двери, стояла чуть горбом. Она стояла так, сколько Анастасия себя помнила, и отзывалась на шаг с той стороны, где никто не ходил. В прошлую субботу Анастасия сказала про неё Элиасу: «Надо бы заменить». И не заменила.

— Марк, — сказала она. — Отойди, пожалуйста, от стола.

— Почему?

— У меня тут пол неровный.

— У тебя тут всё неровное, — сказал Марк добродушно.

Он сделал шаг назад, чтобы не мешать ей встать, и наступил на половицу.

Половица поднялась.

Не сильно, на сантиметр, но этого хватило: край её приподнялся, и в выемке показался старый гвоздь, который торчал под углом. Марк, теряя опору, качнулся назад, схватился за воздух и задел локтем стопку книг на краю стола. Книги поехали. Он попытался удержать равновесие и сделал шаг, которого не было в его планах.

Анастасия успела увидеть его лицо, на котором уже проступило то самое вежливое недоумение человека, который понимает, что сейчас произойдёт что-то неприличное, но не может ничего изменить.

Потом Марк упал.

Упал он неудачно и очень громко: сначала коленом, потом боком, потом лицом. Кабинет был небольшой, и от стола до кресла было ровно столько места, сколько нужно, чтобы упасть человеку, который не собирался падать. Он ткнулся лицом в угол кресла — того самого, в котором сидела Анастасия, — и остался лежать, уткнувшись носом в обивку, а сверху на него медленно, с достоинством, обрушилась одна из книг.

В кабинете стало тихо.

— Ох, — сказал Марк в кресло.

Анастасия вскочила, и в это же время у неё под ногами хрустнуло: скетчбук, который лежал на полу, получил каблуком по корешку и разъехался, и лист с переулком вылетел и упал рядом с его рукой.

— Не двигайся, — сказала она.

— Я и не двигаюсь. Я вообще не планировал.

Он попробовал приподняться и замер, потому что из носа у него уже шла кровь: сначала одна капля на пол, потом вторая, потом целая полоса по губе.

— Только не на ковёр, — сказала Анастасия совершенно не то, что хотела сказать.

Марк посмотрел на ковёр, потом на неё, и в его глазах было столько извинения, сколько бывает у человека, который пришёл в гости и испортил имущество.

— Я постараюсь, — сказал он.

Элиас стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел на происходящее с видом режиссёра, у которого сорвался дубль.

— Это не то, о чём я просил, — сказал он очень отчётливо, чтобы Анастасия услышала.

Анастасия, которая в этот момент уже тащила из ящика салфетки, посмотрела на него так, что он отступил на шаг.

— Извини, — сказал Марк, прижимая салфетку к носу и глядя в сторону, потому что говорить с зажатым носом было неудобно. — Я, кажется, сломал тебе кресло.

— Ты сломал себе нос, — сказала Анастасия. — Кресло потерпит.

— Это не важно. — Он поднял голову, и по губе у него шла кровь, а глаза были очень спокойные. — Я столько раз ломал себе конечности. Кстати, можно считать нос конечностью?

— Голову назад. Вместе с конечностью.

— Не буду.

— Марк.

— Голову назад — это неправильно, — сказал он. — Это старое заблуждение. Если голову назад, кровь идёт в горло, и потом человек думает, что у него что-то с мозгом. Надо вперёд и прижать крылья носа. — Он прижал. — Я тебе тут всё закапал. Извини.

Анастасия стояла над ним на коленях, держа в руках пачку салфеток, и смотрела на кровь на его руках, на губе, на подбородке, и на то, как он аккуратно, по-хозяйски, промокает пол.

— Кто тебя научил? — спросила она.

— Работа, — сказал Марк. — Я одиннадцать лет хожу по чужим лестницам. Там иногда падают. — Он посмотрел на неё снизу и улыбнулся одним краем рта.

Элиас за его спиной закатил глаза и очень выразительно показал на Марка, потом на Анастасию, потом сложил руки, как складывают, когда показывают на сцене: вот он, вот она, делайте что-нибудь.

Анастасия отвела взгляд и занялась делом.

Аптечка лежала на кухне, в ящике под полотенцами, и в ней было всё, что бывает в аптечке у женщины, которая двадцать лет принимает людей: бинт, пластыри двух размеров, хлоргексидин, перекись, пинцет в футляре и упаковка ватных дисков, из которой уже вынули половину. Она принесла всё это в кабинет, расставила на полу, постелила полотенце и велела Марку сесть на пол, потому что кресло было занято книгой, а стол завален.

— Сядь ровно. Голову чуть вперёд. Дыши ртом.

— Я дышу.

— Ты дышишь носом, из которого идёт кровь.

— Это привычка, — сказал Марк. — Я дышу носом, и он не всегда в курсе, что происходит.

Она села перед ним на колени, взяла ватный диск, налила хлоргексидина и стала промокать кровь вокруг носа. Он держал голову очень терпеливо, и в этой терпеливости было столько доверия, что Анастасия почувствовала себя неловко.

— Я тебе сделаю холодное, — сказала она. — Сейчас.

В морозилке лежал пакет замороженной клюквы, купленной в прошлом году для чего-то, что не случилось. Она высыпала горсть в полотенце, завязала узлом и приложила ему к переносице.

— Держи.

— Держу.

— Не так. Ниже. И не дави.

— Ты сейчас говоришь со мной как с пациентом.

— Ты сейчас и есть пациент.

Марк посмотрел на неё поверх полотенца с клюквой, и в этом взгляде было что-то, от чего Анастасия поспешно занялась дисками.

— У тебя руки дрожат, — сказал он.

— Это от холода.

— В комнате уже тепло.

— Это от тебя.

Она сказала это и тут же пожалела, потому что получилось двусмысленно, и он, конечно, услышал двусмысленность, но не стал её трогать. Вместо этого он сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не начала говорить: «Какой ужас, я сейчас вызову скорую». Мне один раз вызвали. Я тогда снимал в каком-то дворе, упал с бордюра, и женщина из соседнего окна вызвала мне скорую, потому что я, по её мнению, умирал. Я не умирал. Я сидел и снимал голубя.

— Ты падаешь чаще, чем я думала.

— Я падаю ровно столько, сколько нужно, чтобы не зазнаваться. — Он поправил полотенце. — А тебе сколько лет было, когда ты поняла, что у тебя это?

Анастасия подняла на него глаза.

— Ты про что?

— Про это. — Он обвёл рукой кабинет: блюдце, проволоку, иней на окне, который уже почти сошёл. — Про то, чем ты занимаешься. Мне не надо рассказывать, как устроено. Мне надо знать, давно ли. Ты как моя персональная городская легенда.

Она долго молчала. Это был первый раз, когда он спросил прямо, и врать ему в лицо было бы легко, а не врать — страшно.

— Двадцать лет, — сказала она. — Мне было двадцать два, когда я впервые взяла в руки фотографию и увидела не фотографию.

— И что ты сделала?

— Испугалась и три дня никому не говорила. Потом нашла человека, который не испугался.

— Ирина.

— Ирина. — Анастасия промокнула ему скулу. — Ты запомнил.

— Я запоминаю всё, что про тебя. — Он сказал это очень буднично, как говорят про погоду. — Это профессиональное.

Она отняла диск, посмотрела на нос и поняла, что кровь уже почти остановилась.

— Нос у тебя цел, — сказала она. — Но перелом может быть без смещения. Тебе надо в больницу.

— Мне надо в больницу, — согласился Марк. — Только я не поеду.

— Марк.

— Я не поеду, — сказал он спокойно. — Я знаю, как звучит сломанный нос, я его слышал трижды: первый раз в походе, второй раз у студента на практике, третий раз у себя, когда мне было тринадцать и я неудачно выяснял отношения. Если бы он был сломан, я бы знал.

— Ты не врач.

— Я не врач, — подтвердил он. — Но я человек, который трижды слышал, как звучит сломанный нос, и у меня есть основания думать, что четвёртый раз я бы тоже услышал.

— В травмпункте посмотрят.

— В травмпункте я просижу три часа. У меня завтра съёмка на рассвете, в шесть утра, в Серебряном Бору, и человек, с которым я договаривался, ловит рыбу только в это время, и он ждал меня месяц. — Марк положил полотенце с клюквой на колени. — Я поеду, если ты поедешь со мной и скажешь ему, что я не смог встать.

Анастасия смотрела на него и понимала, что он её переигрывает, и понимала, что переигрывает честно.

— Я записала тебя на субботу, — сказала она. — На четыре. После двух.

— В субботу я приду.

— С разбитым носом?

— Я приду с пластырем, — сказал Марк. — Это придаст мне в твоих глазах вес и мужественность.

Он поднялся с пола, держась за стол, и Анастасия поднялась за ним. Они оказались близко, ближе, чем требовалось, и на секунду в комнате стало так тихо, что стало слышно, как в гостиной идут часы.

Элиас, который всё это время стоял у окна, сложив руки, сделал маленький шаг вперёд.

— Нет, — сказала Анастасия вслух.

Марк посмотрел на неё.

— Что нет?

— Ничего. — Она отступила. — Это я себе.

Марк помолчал, потом надел куртку, подобрал с полу книгу, поставил её на стол и положил на неё пакет с конфетами, который принес к чаю.

— Конфеты забирай, подсласти этот день, — сказала Анастасия.

— Это твои конфеты.

— Тебе они нужнее.

— Они тебе нужны, — сказал он. — Но я возьму несколько, потому что мне приятно, остальные съешь с чаем и мыслями обо мне.

Он остановился в дверях и обернулся.

— Я не буду спрашивать, что это было, — сказал он. — С кулоном, с холодом, с инеем. Я хочу спросить, но я вижу, что ты пока не готова. Я, знаешь ли, умею ждать: я одиннадцать лет собираю истории, которые мне никто не рассказывает.

— Марк.

— Что?

— Пластырь возьми. У меня в аптечке есть.

Он взял пластырь, посмотрел на него, как смотрят на неизвестный инструмент, и убрал в карман.

— В субботу в четыре, — сказал он. — И, кстати, я забыл спросить: у тебя дома есть лестница?

— Зачем?

— Мне кажется, мне надо перестать падать на ровном месте. — Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Анастасия постояла в прихожей, слушая, как в саду шуршит гравий под его шагами, и только потом вернулась в кабинет.

Элиас стоял у окна и не пытался исчезнуть, что было с его стороны почти храбростью.

— Взбучка, — сказал он. — Я знаю. Я готов.

— Ты воспользовался половицей.

— Я не толкал его. Я посмотрел на пол.

— Ты воспользовался половицей.

— Я посмотрел на пол, — повторил Элиас. — А то, что мне удалось обратить твоё внимание на половину в комнате, так это заслуга по хозяйственной части. Ты сама сказала, что её надо заменить.

— Он разбил нос.

— Он разбил нос, — согласился Элиас, — и остался ночевать у тебя в памяти. Я вообще-то работал как положено: подложил стул, включил свет. А то, что стул оказался половицей, — это, дорогая, не моя вина, а твоя: у тебя в доме пол не в порядке уже двадцать лет.

Анастасия села на пол, потому что разговаривать с ним, стоя над кровью, было неприятно.

— Он мог сломать шею.

— Он не мог сломать шею, я стоял близко. — Элиас помолчал. — И, между нами, разбитый нос — не такая уж плохая валюта. Человек с разбитым носом возвращается, чтобы проверить, как его заклеили.

— Ты невыносим.

— Я хорош, — сказал Элиас. — Это не то же самое, но часто путают.

Она вымыла пол, собрала вату и порезанные диски в пакет, подняла скетчбук, у которого теперь был сломан корешок, и вложила вылетевший лист обратно.

На листе был переулок, завиток, и на этот раз кровь Марка тоже попала на бумагу: маленькая бурая капля села у самого края чёрной линии, и линия на этом краю стала толще, будто у неё появилось начало.

— Элиас, — сказала она.

— Вижу, — сказал он, и на этот раз в голосе у него не было ни капли представления.

— Первый артефакт у тебя есть, — сказал он потом, когда она уже выключила в кабинете свет. — Осталось понять, что ты будешь склеивать. И чем.

Анастасия поднялась на второй этаж, легла и ещё долго слышала, как в доме идут часы. На шее под свитером лежал кулон. Он был тёплый, потому что нагрелся от неё, и в его чернильной капле, если зажмуриться, можно было представить ровное биение кадров, которое она слышала сегодня впервые: один толчок, потом второй, потом третий.