Каждое слово было правдой. Она получила от этого почти физическое удовольствие: сказать о себе самое приятное, что о ней когда-либо говорили, и не покривить душой. Правда, не вся. Но всякий, кто хоть раз лгал по-настоящему, знает, что лучшая ложь составлена из правды, пропущенной через нужное сито.
— И больше ничего? — спросил отец.
— Больше ничего.
Он выдохнул, и мать заплакала. Бельва смотрела на них спокойно, с видом человека, который прощает. Люди, продающие дочерей, были для нее чем-то вроде погоды, а на погоду не сердятся. Но она отметила, как легко им стало дышать, и подумала: полезно, когда тебе должны. Как распорядиться этим долгом, она пока не знала и решила не распоряжаться.
«Мама…» — шепнула Аннета, и Бельва впервые за эти дни почувствовала, что не может заставить ее замолчать.
— Пойдемте, — сказала она вслух и встала. — Нас ждут.
За столом разговоры шли той дорогой, какой они идут на знатных ужинах: через погоду и корабли к судьбам королевств. Судовладелец говорил, что война откатывается на запад, а значит, дороги станут спокойнее и торговля оживится. Вдова с лорнетом уверяла, что вместе с войной уйдут и неприятности, а молодой человек напротив неосторожно поинтересовался, с чего она взяла. Вдова навела на него лорнет и сообщила, что в ее возрасте уже не нужно знать, с чего, достаточно того, что так бывает.
— Говорят, из столицы приехали судья и инквизитор, — вдруг сказала жена судовладельца и понизила голос, хотя ее и без того слышали все. — Из-за детей.
— Из-за детей, — подтвердил кто-то.
— Это ужасно, — вздохнула молодая женщина.
Бельва, которая до сих пор вполуха слушала разговор и кивала там, где требовалось, вдруг почувствовала, как внутри что-то стягивается. Инквизитор. Слово не из тех, что произносят легко, и она давно привыкла платить за каждую встречу с теми, кто им владеет. Она ничего не показала, только чуть опустила взгляд и отпила воды.
«Тебя это беспокоит», — заметила Аннета. В голосе не было злорадства. Скорее любопытство.
«Меня беспокоит все, что может помешать», — ответила Бельва.
Эльф, до сих пор молча резавший мясо с той аккуратностью, с какой режут то, что надо будет потом описывать, поднял глаза.
— Рад видеть вас, господин Валтен, — произнес он негромко. — Мы так давно не встречались вне стен совета.
Отец Аннеты побледнел так, что заметили даже те, кто смотрел в тарелку. Рейнард поспешил заговорить о вине, а его мать поддержала с такой горячностью, что стало ясно: она все понимает и не желает этого видеть. Эльф кивнул, вернулся к мясу и больше не сказал ни слова.
Когда ужин перешел к той стадии, на которой гости начинают смотреть на часы, а хозяева — делать вид, что не замечают этого, Бельва тихо отодвинула стул.
— Простите. Мне нужно подышать.
— Я пойду с тобой, — сразу поднялся Рейнард.
— Не нужно. Я хочу немного побыть одна. Мне нужно… подумать.
Он замялся, но уступил.
— Только недалеко. В Тойне по ночам бывает всякое.
— У меня есть чем себя защитить, — улыбнулась она. И это тоже была правда.
Вечерний воздух, холодный и чистый после нагретой столовой, ударил в лицо, как ладонь. Верхний квартал в этот час был пуст и тих: линии улиц, фонари, золотые крыши, потемневшие до меди. Она шла неторопливо, и мысли строились сами собой. Рейнард — воск, мягкий и податливый. Его отец — жернов, но и жернова можно обойти. Эльф — дверь, за которой лежит то, ради чего она затеяла все это. А судья и инквизитор — тень, которую, если та приблизится, придется прятать.
«Ты опять меня не слушаешь», — сказала Аннета.
«Я всегда тебя слушаю, девочка. Просто не отвечаю».
Кольцо слабо кольнуло. Не от злости, подумала Бельва, а как будто предупреждая. Она не придала этому значения.
Рыжая вышла из дома одна.
Аврора увидела ее с конюшенной крыши: дверь отворилась, на крыльцо упал прямоугольник света, и в нем возникла девушка в темно-зеленом платье, с волосами, собранными теперь иначе, чем позавчера, и от этого, как ни странно, более рыжими. Старухи рядом не было. Девушка шла неторопливо, без веревки на руках, и не так, как ходят те, кого привели покупать, а так, как ходит человек, у которого в голове счеты.
Аврора сползла с крыши по водосточной трубе, как умеют сползать те, кого никто никогда не искал, и пошла следом.
Она сама не сразу поняла, что остановило ее на полпути. Жизнь в человеке, как знала Аврора по опыту, звучит — если вслушаться, конечно, — как струна: у каждого своя нота. У детей высокая и нетерпеливая, у взрослых плотная, у стариков дрожащая и сухая. Девушка в зеленом платье, проходя под фонарем, звучала сразу двумя. Одна была молодая, звонкая, но глухая, как будто ее накрыли стеклом. Другая — старая, цепкая, тугая, как корень, который вцепился в камень и не собирается его отпускать. Вторая держала первую, как рука держит рот.
Так не бывает, подумала Аврора. В одном теле — одна жизнь. Исключений она не знала, хотя за время охоты насмотрелась на разное. От рыжей не пахло старухой — звучало старухой. И внутри этого звучания что-то металось, как птица в закрытой комнате.
Ей стало любопытно. Чувство это она за собой замечала нечасто и потому ходила за ним осторожно, как за пугливым зверьком.
Улицы в Верхнем квартале были пусты, и укрыться на них было негде: прямые углы, фонари на равных расстояниях. Аврора держалась в тени карнизов и на поворотах давала девушке уйти вперед. Спешка выдает охотников быстрее, чем запах.
«За нами идут», — сказала Аннета.
Кольцо кольнуло снова, уже не слабо.
Бельва остановилась у витрины закрытой лавки и сделала вид, что поправляет прическу. Отражение показало ей улицу за спиной: пустую, освещенную, с одной темной полосой у карниза, которая была не совсем той, что нужно. «Инквизиция?» — подумала она и тут же отбросила мысль. Инквизиторы не ходят в одиночку и не прячутся у карнизов. Те, кто так ходит, охотятся.
«Любопытно», — ответила она Аннете и свернула в переулок.
Переулок был узким, и в конце его, за каретным сараем, открывался тупик: маленький двор с колодцем и тремя глухими стенами. Бельва вошла в него, прижалась к стене у входа и замерла. Слова она приготовила заранее. Они вынашивались долго и стоили дорого, и расходовала она их скупо, как скупой расходует золото.
Аврора вошла в тупик минуту спустя. Двор был пуст. Она остановилась, огляделась, и в этот миг за спиной кто-то негромко произнес несколько слов.
Слов она не поняла. Они были не похожи ни на то, что она слышала от Отца, ни на то, что произносят люди, когда зовут друг друга. Каждое звучало так, будто его вытесали из камня: с усилием, с напором, со следами инструмента. В них чувствовалось, сколько они стоят.
Потом воздух стал глиной.
Она не могла шевельнуться. Не заставила себя, не сопротивлялась, а просто не могла: ни пальцем, ни веком, ни плечом. Дыхание шло, глаза видели, но все остальное принадлежало теперь кому-то другому. Она попыталась обратиться дымом, и из этого тоже ничего не вышло: дым, оказывается, тоже требовал, чтобы им управляли, а ей управлять было нечем.
Страх пришел не сразу. Сначала пришла мысль, чистая и ясная, как в детстве: «Как это делается?»
— Ты шла за мной от самого дома Рейнарда, — сказали за спиной.
Голос принадлежал девушке, но интонации были чужими: ровными, насмешливыми, обточенными годами. Говорила она так, как говорят люди, которым давно не нужно повышать голос. Рыжая вышла из тени и встала перед Авророй, на расстоянии двух шагов. Свет из окон соседнего дома лег ей на лицо, и Аврора увидела глаза, в которых было что-то слишком старое для двадцати лет.
— Язык я тебе оставила, — продолжила Бельва. — Мне нужны ответы, а не крики. Кто тебя послал? Инквизиция?
— Нет.
— Тогда кто?
— Никто.
— Никто не ходит за девушкой по ночам без причины.
— Я ходила.
Бельва прищурилась. На губах ее мелькнуло что-то среднее между усмешкой и недоверием, и на мгновение в лице девушки проступило лицо кого-то совсем другого.
— Любопытная. Ну-ка. — Она подошла ближе и взяла Аврору за подбородок, как берут лошадь, когда хотят осмотреть зубы. Пальцы были теплыми. — От тебя пахнет чужими жизнями, давними, въевшимися. Упырь. Я думала, вы давно вывелись.
— Не все, — сказала Аврора, которая не знала, что еще сказать.
— Это я вижу. Чего ты хочешь от меня?
Аврора помолчала. Врать сейчас не имело смысла, а правду ей никогда не приходилось произносить вслух.
— Вы были на рынке. Я видела, как вы ее купили.
Бельва застыла. Потом тихо рассмеялась, коротко, будто кашлянула.
— Вот оно что. Красота. Всегда красота. И ради этого ты ползаешь по крышам?
— Я не планировала.
— Это видно, — согласилась Бельва, и в голосе ее прозвучало что-то вроде жалости. — Бедняжка.
Аврора, неподвижная, как столб, впервые за долгое время ощутила стыд. Не страх, не злость, а то неудобное, липкое чувство, которое возникает, когда чужой человек в двух словах разбирает тебя на части и складывает обратно. Стыдно было не за желание, а за то, что оно оказалось таким простым.
— Тем лучше, — продолжила Бельва. — Хотя бы не охотница за моей головой. Но скажи, девочка, ты ведь та, кто убивает детей?
— Я не…
— Не лги мне. — Улыбка исчезла. — Говорят, в городе кто-то иссушает детей. Говорят, из-за этого приехал инквизитор. Мне, откровенно, безразличны чужие дети, но я не терплю, когда рядом охотятся: охота привлекает охотников. А я в этом городе собираюсь жить. Долго. Я не люблю хвосты, девочка.
На раскрытой ладони Бельвы возник огонек. Он был маленький и белый, и когда он разгорелся, воздух во дворе затрещал, а темнота у стен отступила.
— Я испепелю тебя. От тебя не останется даже горсти.
Вот теперь страх пришел.
Он был не таким, каким Аврора себе его представляла. Не боль и не смерть пугали ее, а то, что на этот раз перед ней стоял не ребенок. Всю жизнь, сколько себя помнила, она выбирала тех, кто не может сопротивляться, и ни разу не встречала того, кто может. Внутри она была слаба, это она знала давно, а теперь это стало видно со стороны, как ясно видна трещина в стене, когда в нее попадает свет.
Магия, державшая ее, была иной. Аврора чувствовала ее, как чувствуешь холодное железо: она не росла сама, ее вырезали, выточили, она впиталась в каждую жилу, и каждое слово на ней оставило след. Выстраданная магия. Та самая, которой она в душе так завидовала. Теперь она стояла рядом и собиралась ее убить.
Она боялась ее. И хотела такую же.
Оставался костыль.
Она не прикоснулась. Ей и не требовалось. Она посмотрела в глаза, в которых жила старуха, и потянула — так, как умела с рождения, не учившись и не заслужив: просто потянула.
Эффект был мгновенным. Огонек в ладони Бельвы дрогнул, как свеча на сквозняке. Лицо ее изменилось, и на нем отразилось сначала удивление, затем что-то похожее на ужас.
— Ты… как?
Она ответила паутиной новых слов, быстрых и злых. Хватка на Авроре усилилась. Огонь вырвался из ладони белой кистью и ударил в грудь — не снаружи, а изнутри, там, где у других людей душа, а у нее что-то, чему она не знала названия. Аврора услышала собственный вздох, больше похожий на всхлип. Но не отпустила.
Они стояли друг против друга в тупике, где пахло конюшней и сырым камнем: одна неподвижная, другая с протянутой рукой, и между ними шла невидимая борьба, в которой никто не двигался. Аврора тянула. Бельва держала. Каждая на пределе. Каждая знала, что стоит чуть ослабить хватку, и все закончится.
И тогда на Аврору хлынула чужая жизнь.
Она не просила об этом и не знала, что так бывает. Вместе с силой, которая текла к ней, как вода по трубе, шло и все остальное. Холодный каменный пол монастыря, который она, маленькая, скребла на рассвете, ободрав пальцы. Умирающий старик на узкой койке, закашлявшийся кровью, и книга, тяжелая, как наковальня, которую он вложил ей в руки. Буквы, от которых слезились глаза, и ночи, ночи, ночи над ними, годы ночей. Ложе другого старика, правителя, с ее руками на его запястьях. Площадь, пылающая от костров. Нож, входящий в горло, и лицо девушки, снизу вверх глядящей с тем же самым последним выражением, и другая девушка, и третья, много их, и в каждом зеркале другое лицо. Одиночество, как застарелая болезнь. Столетия цены, заплаченной сполна.
Все это не просто текло в нее — оно обжигало. Каждая картинка вставала в душе, как раскаленное клеймо, поставленное не на кожу, а ниже. Аврора закричала бы, если бы могла.
«Нет, — сказала Бельва где-то внутри, голосом, в котором уже не было ни насмешки, ни старой отточенности. — Нет, нет, я не… это мое тело…»
«Я здесь, — ответила Аннета. — Я все еще здесь».
В тот миг Аврора заметила странное. Часть силы, которую она вытягивала, не доходила до нее. Она сворачивала в сторону, к левой руке рыжей, к кольцу на пальце, которое вдруг вспыхнуло тусклым ржавым светом, как будто кто-то поставил под поток ковш. Аврора не делала этого нарочно. Она не знала, что это возможно, и вряд ли смогла бы объяснить, почему так вышло. Потом, много позже, она думала об этом и не нашла ответа. Но в ту секунду, когда свет перелился из старого в молодое, что-то в звучании двух жизней качнулось и поменялось местами.
Старая, тугая нота сломалась, потускнела и утонула в кольце, как камень в воде. Молодая, глухая, вдруг очистилась и зазвенела.
Хватка исчезла. Воздух перестал быть глиной.
Аврора рухнула на колени, упершись руками в холодные камни. Внутри все горело, дышать было больно, и каждый вдох отдавался так, словно ее ударили по ребрам. Она подняла голову.
Девушка в зеленом платье стояла, глядя на собственные руки. Лицо ее изменилось: не чертами, а тем, что стояло за ними. Из него ушла старуха. В нем осталась молодость, смятая, перепуганная, только что вернувшаяся домой и еще не знающая, как в нем жить.
— Мои руки, — сказала она хрипло, голосом, который давно не пользовался собой. — Это… мои.
Она подняла глаза на Аврору. Те самые глаза, которые Аврора видела позавчера на рыночной площади, и теперь в них не было ничего, кроме потрясенной, почти детской благодарности.
— Вы… — Аннета сделала шаг. — Вы меня… Я все слышала, я была там, в кольце, я… Кто вы?
Аврора не могла ответить. В голове пульсировало, как после кузнечного молота. Она видела рыжие волосы в желтом свете, веснушки на скулах и дрожащие губы, и понимала, что стоит ей остаться еще на минуту, и она либо упадет, либо скажет что-нибудь, чего потом нельзя будет взять назад. Она не умела, чтобы ее благодарили. Она не знала, что с этим делать.
— Подождите! — крикнула Аннета. — Пожалуйста, я хочу…
Зеленовато-черный дым поднялся над камнями, закрутился спиралью и ушел в небо, оставив на брусчатке только запах гари.
— Спас… — выдохнула Аннета в пустоту.
Остальное досказывать было некому.
Она постояла, дыша. Потом посмотрела на левую руку. Кольцо, десятки раз не снимавшееся, лежало на пальце, как обычное, и когда она потянула, оно сошло легко, без боли, будто его никогда и не было. В ладони оно оказалось тяжелым и теплым. Из него донесся звук — не голос даже, а тень голоса, тонкий, как писк комара.
— Нет, — сказала Аннета. — Хватит.
Она размахнулась и швырнула его в темноту, туда, где у стены, в каменном желобе, бежала вода и уходила вниз по склону, к порту. Раздался один тихий плеск. Она не стала смотреть.
Потом одернула платье, поправила волосы, вдохнула холодный ночной воздух, в котором пахло конюшней, камнем и свободой, и пошла обратно к дому, где горели окна. Что сказать Рейнарду и что сказать родителям, можно было придумать потом. Сейчас ей хотелось смеяться и плакать одновременно, и она не знала, что выберет.
Аврора лежала на крыше складской башни в порту и впервые за много лет не хотела двигаться. Внутри, там, где у других людей душа, а у нее что-то другое, тлел уголь. Не так, как болит рана, а как болит ожог: ровно, настойчиво, не желая замечать, что его пытаются не замечать. Ей понадобится время, чтобы зажить. Много времени.
Она смотрела на облака и думала не о боли. Магия, которой ее только что едва не убили, оказалась не подарком, а счетом, оплаченным сполна, и Аврора видела расписки. Она боялась этого. Но вместе со страхом в ней поднималось и другое: желание, чтобы и у нее когда-нибудь была такая же. Не дар, полученный при рождении, а то, что вытачивается руками, ночью, со слезами. Отец был магом, и неплохим. Возможно, он согласится научить. А если нет, всегда можно найти кого-то другого.
Цены на рабов она выяснила. Цену магии тоже, хотя этого от нее никто не требовал.
Глава 5
Судья Тренн сидел над бумагами уже четвертый час и успел возненавидеть всех, кто когда-либо изобрел чернила. Комната, которую ему отвели в Управе городской стражи, окон не имела вовсе: низкий свод, стол, лампа и стены, обитые ящиками, по одному на каждого ребенка. Ящиков было много. Он вытаскивал их по одному, раскладывал содержимое на три стопки — дата, место, обстоятельства — и возвращал на полку, когда стопки переставали ему что-то говорить. Они говорили все меньше.
Младший писарь, юноша с вечно чернильными пальцами, принес чай, и тот остыл раньше, чем судья до него дотянулся.
Дел набралось сорок с лишним. Некоторые велись добросовестно, с описанием комнаты, показаниями соседей и рисунками порезов, сделанными лекарем, у которого, по всей видимости, была твердая рука и слабый желудок. Другие состояли из трех строк: «найден в постели; кожа сухая; похоронен». Но и этого хватало, чтобы увидеть главное.
Главным оказалось то, чего не было. Не было выкупа и записок, не было свидетелей, не было ни одного случая, чтобы кто-то слышал крик. Не было даже порядка: между двумя детьми проходило то две недели, то два месяца, города чередовались с деревнями так, как чередуются карты в плохо перетасованной колоде.
Зато было другое, и судья заметил его не сразу, потому что оно стояло на виду. Тела находили дома. Не в канаве за городом, не в лесу, не в колодце, где их, при желании, не нашли бы годами, а в собственных постелях, под собственными одеялами. Тот, кто убивает ребенка и хочет остаться в тени, прячет. Этот возвращал. Складывал аккуратно, как кошка кладет на порог принесенную птицу, чтобы хозяева убедились в ее мастерстве.
Тренн откинулся на спинку стула. Порезы на руках — не меньше десятка, мелкие, один к одному — говорили о том, что у убийцы было время. Тот, кто не торопится, считает себя в безопасности или знает, что никто не придет. А то, что он приносит детей обратно, значит, что ему важно, чтобы его работу увидели.
«Хочет, чтобы нашли», — записал он в блокноте, подчеркнул и приписал рядом: «Или хочет, чтобы запомнили. Выяснить, в чем разница».
Менсфельд сказал бы «магия» и успокоился. И не ошибся бы, к великой досаде судьи. Но магия отвечала на вопрос «как», а судью интересовало «кто». И в отличие от колдовства, у человека бывают привычки.
Когда стопки окончательно слиплись в одну, он встал, собрал блокнот и вышел. Был полдень или около того: в комнате без окон время определялось только по желудку, а желудок судьи сообщил, что давно не получал отчетов.
Площадь перед Управой была небольшой, мощеной крупным булыжником и пахла мокрым камнем. В центре стоял колодец с каменным срубом, а вокруг, на скамьях и ступенях, расположились те, кого такие места притягивают: старики, голуби и мальчишка с корзиной сушеной рыбы, который успел обойти всех и никому ничего не продал. Тренн щурился на свету, как щурятся после долгой работы при лампе, и не сразу заметил человека, шагнувшего ему навстречу.
— Судья Тренн, если не ошибаюсь?
Незнакомец был широк в плечах и немолод: лет пятидесяти, с короткой седой бородой, подстриженной так, будто он делал это сам и без зеркала. Полные латы, в отличие от латников у дверей совета, были потерты и местами заново подогнаны: этот доспех носили, а не показывали. Шлем он держал под мышкой. На левом бедре висел меч в простых черных ножнах, без чеканки, без камней, без единого украшения; на вид самая заурядная вещь, и именно в этом чувствовалась странность.
Что это за меч, в Тойне знали даже те, кто никогда его не видел. Если верить легенде, а в таких случаях верить принято, клинок этот был на самом деле закален самим покровителем кузнечного дела. Имя божества я, по примеру судьи Тренна, приводить не стану. Дальше легенда становилась убедительной, как и все легенды, где есть что проверить: меч резал латы, как подтаявшее масло, а вражеские клинки перерубал так, что противник долго не мог поверить, что у него в руке осталась только рукоять. Передавали его от паладина к паладину, и тот, кто нес его, назывался хранителем. Лотар никогда не опровергал легенду. В его положении опровергать было невыгодно и незачем.
— Паладин Лотар, — представился он и склонил голову. — Мы виделись в зале совета, хотя вы, думаю, меня не запомнили: я стоял у двери.
— Запомнил, — сказал Тренн, не вполне честно. — Чем могу быть полезен?
— Вопросом, возможно, не слишком уместным. — Паладин помолчал. — Как продвигается ваше дело?
— Медленно. — Судья не любил отвечать иначе: у слова «медленно» было то преимущество, что его нельзя было опровергнуть. — Я перечитал почти все материалы. Подозреваемых пока нет, есть только наблюдения.
Лотар кивнул, и на его лице что-то дрогнуло, чего Тренн не пропустил.
— Я спрашиваю не из праздного любопытства. Среди тех, о ком вам докладывали, есть девочка Ильза. Из деревни, что в дне пути к северу. Ей было семь. Это дочь моей сестры.
Тренн молчал. Он помнил это дело: четыре страницы, лекарский рисунок, строка «семь лет» в углу. Теперь у дела появилось лицо, и оно было написано на самом хранителе.
— Я читал, — сказал судья наконец. — Мне очень жаль.
— Тогда вы знаете больше, чем я. Мне позволили только похороны. — Он снова помолчал, и в этом молчании было что-то твердое, похожее на ножны. — Я не прошу вас торопиться. Я знаю, как это делается и что нельзя делать иначе. Но, судья, если вам понадобится помощь — люди, глаза, руки, этот меч, — вы ее получите. В пределах того, что допускает мой долг.
— Благодарю. Но надеюсь, что меч не понадобится.
— А я надеюсь, что понадобится, — сказал Лотар тихо и, видимо, поняв, что сказал лишнее, добавил: — Простите.
— Не извиняйтесь, — ответил судья. — На вашем месте я думал бы так же.
Они простились без рукопожатия. Тренн пошел вверх по улице, а паладин остался стоять на площади, пока не затих лязг его собственных доспехов.
Храм стоял на повороте, и судья едва миновал его, когда его окликнули. На ступенях в серой рясе стоял Менсфельд, и стоял он так непринужденно, что было ясно: ждет.
— Фредерик! Какая встреча.
— Вы здесь третий раз за двое суток, друг мой. Вас в этом храме скоро сделают старостой.
— Я? Нет. Я хотел бы только сказать… — Инквизитор сошел на две ступени вниз и понизил голос, словно собирался сообщить военную тайну. — Касательно нашего разговора по пути сюда. Об эманации. Я допустил неточность.
— Вы допустили не одну. Но выбирайте любую.
— Одну. — Менсфельд скрестил руки на груди. — Я сказал, что при эманации из человека выделяются аспекты, подобно кузнецу, швее и рыбаку, и что после этого неясно, что остается. Так вот, это неверно. Эманация не есть деление. Деление — это когда от целого остаются куски. Эманация — когда целое остается целым, а из него исходит нечто новое. Остается все. Человек-кузнец и человек-швея не части человека, а другие огни, зажженные от того же.
— Огни, — повторил судья.
— Свеча, зажженная от свечи, не становится ни короче, ни темнее.
— Очень красиво. И вы это всегда знали?
— Разумеется.
— Двое суток назад вы сказали «не знаю».
— Я сказал «не могу сформулировать». Это совсем другое дело.
Судья смотрел на него долго и без всякого выражения.
— Вы только что вышли из храма, — произнес он наконец. — Вас там поправили.