В Авроре это было. Отец понял это еще тогда, когда она впервые обратилась в дым. Но Аврора, как мы знаем, всю жизнь считала это недостатком.
Она встала, оправила плащ и посмотрела на стену. Стена была каменная и безразличная. Тогда она подняла правую руку, ладонью вверх, и сложила пальцы чашей, как складывала их когда-то та, чью память она унаследовала. И произнесла первое слово.
Ничего не случилось.
Не случилось и со вторым, и с третьим: она проговорила всю формулу так, как слышала ее в чужом воспоминании, и закончила в тишине, где слышалось только ее собственное дыхание. Она подождала. Попробовала снова. Горло, как и предупреждало Товарищество, начало першить.
Она пробовала быстро и медленно, шепотом и в полный голос. Пробовала, как произносил отец: с легким наклоном головы, как говорят с тем, кто выше. И даже почувствовала, как слова, произнесенные таким образом, уходят куда-то вверх, к тем, кто слушает, и никогда не возвращаются. Это было не то. Она не хотела просить.
На девятой попытке ей начало казаться, что она делает что-то неправильно в самом простом смысле: не в произношении, а в интонации. В воспоминании, которое она проигрывала, слова звучали не так, как она себе представляла. Они не были торжественными. Они были будничными, усталыми, почти скучными, как слова, которые говорят привычному делу. И где-то на заднем плане той же памяти, тихо, как слышат голос из-за стены, звучала фраза старика из лазарета, которую Бельва потом повторяла себе в подвале: «Не проси. Скажи, как говорят с тем, кто умеет».
Аврора опустила руку. Постояла. Потом снова подняла и произнесла слова так, как говорят с лошадью, которая знает дорогу: ровно, без нажима, без надежды и без угрозы.
Воздух над ладонью потеплел.
Она не стала радоваться, боясь спугнуть. Повторила. Еще раз, слегка иначе, и слегка иначе, как подбирают шаг на незнакомой тропе. На двенадцатый раз что-то в ладони щелкнуло, как сухая ветка, и над пальцами, в воздухе, словно кто-то уронил туда маленькую каплю краски, вспыхнул огонь.
Он был голубым. Не белым, как у Бельвы, не желтым, как у свечи, а голубым, как огонь на хорошем вине, которое подожгли, чтобы удивить гостей. Он плясал над ее ладонью, ровный, тихий и теплый, и не жег.
— Ох, — сказала Аврора.
Рука вздрогнула сама, помимо нее. Огонь сорвался с ладони, как с ветки, пролетел через комнату и ударил в стену над сундуком. Раздался сухой хлопок. Каменная кладка почернела, и на ней осталось пятно размером с тарелку, от которого поползла вверх тонкая струйка копоти.
Аврора стояла с вытянутой рукой, как стоят после того, как уронили что-то хрупкое. Потом опустила ее. Ладонь пахла грозой и была теплой, словно ее долго держали у огня, хотя огонь не жег.
В тишине было слышно, как она дышит. В воздухе пахло горелым камнем. За дверью, в коридоре, кто-то прошел мимо, не остановившись: слуги, как мы помним, не замечали того, чего знать не обязаны.
— Значит, не только дым, — сказала она вслух. И, помолчав: — И не только иссушать.
Она сказала это тихо, как говорят о находке, которой пока не хотят хвастаться даже перед собой. Огонь не был чудом. Он был всего лишь первой из многих формул, самой простой и самой детской, той, с которой начинают все. Но он ответил. Он ответил ей, а не отцу и не Бельве: он вспыхнул на ее ладони, потому что в ней было то, на что он мог откликнуться. Врожденный дар, который она всю жизнь презирала за то, что он дался даром, оказался не одной тропинкой, а, быть может, целой дорогой. Иссушение и дым были только первыми, самыми очевидными ее поворотами.
Теперь предстояло решить, куда идти дальше. Путей было несколько, и она перебирала их без спешки, как перебирают ключи. Кровь: отцовская магия, тяжелая, торжественная, требующая просьб, жертв и согласия тех, кто выше. Слова: Товарищество и его формулы, сухие и точные, но нуждающиеся в учителе или хотя бы в книге. И было еще третье: то, что у нее уже было и о чем она пока знала лишь половину. То, что умело обращаться в дым и забирать чужую жизнь на расстоянии. Не до конца изученное, не названное, не обученное. Но не менее ее собственное.
Она не стала выбирать. Это был не вечер для выбора. Вечер, как она с удивлением заметила, давно перешел в ночь, и лунная полоса на потолке сменилась другой, потоньше. Аврора села на край кровати и, подперев подбородок ладонью, спросила у темноты, у стены с пятном, у слабого запаха гари, у самой себя:
— Почему я столько лет считала себя слабой?
Темнота молчала. Это была удобная темнота, отвечавшая только тогда, когда ее не торопили.
— Потому что без этого я бы ничего не стоила? — продолжила Аврора и тут же услышала, как нелепо это звучит. Без чего именно? Без рук? Без памяти? Без той части себя, которая видит и слышит, и тянется к чужому? Никто не спрашивает у птицы, чего она стоит без крыльев. Это не вопрос, это путаница между «что я есть» и «что я могла бы быть вместо».
Она вспомнила, как ненавидела собственный дар. Как считала, что настоящая сила та, что заработана, а не дарована. Как радовалась, когда ребенок не мог ей противостоять и ей не приходилось звать на помощь ничего, кроме собственных рук. Как презирала магию, которой не нужно было стоить ничего. И теперь, с копотью на стене и голубым огнем в памяти, не нашла в этом презрении ничего, кроме страха. Страха оказаться пустой, если отнять у нее то единственное, что умеет она одна. Но как отнять, если оно и есть она?
— Я такая, какая есть, — сказала Аврора. — И не обязана ничего собой представлять без этого. Это же не вычитается. Это входит в сумму.
Эта мысль оказалась проще, чем все остальные, и потому, должно быть, самой устойчивой. Магия у нее есть. Пока она есть, Аврора может быть чем-то с ее помощью, и это не стыдно, потому что другой Авроры, которая стояла бы в стороне от своего дара и сравнивала их, не существует. А вот увеличить то, что у нее есть, расширить, научить, превратить из нескольких приемов в целый инструментарий — это уже работа. Трудная, долгая и, пожалуй, интересная. Бельва потратила на искру четыреста ночей. У Авроры в запасе, как ни странно, было не меньше.
Она встала, взглянула на пятно на стене и без особой решимости попробовала подвинуть сундук так, чтобы он закрывал его. Сундук оказался тяжелее, чем выглядел. Тогда она села на него сверху, подтянула колени и задумалась о том, что отец, конечно, заметит. Он замечал все. И не скажет ни слова, потому что она не просила.
На крышу дома номер четыре по Ровной улице судья Тренн смотрел уже третий час, и крыша, надо отдать ей должное, выдерживала этот взгляд с достоинством.
Дом принадлежал вдове Ульрике Фогт, особе глуховатой, гостеприимной и твердо убежденной, что судья явился проверять трубу. Разубеждать ее не имело смысла: она так радостно проводила гостя на чердак, так старательно перечисляла, что именно в трубе «поет» и как это «поет», что Тренн счел за лучшее кивать. На чердаке было сухо, пахло пылью и яблоками, которые хозяйка хранила на соломе в углу, а в слуховом оконце, если встать на цыпочки, открывался вид на ту самую крышу напротив, под которой когда-то жила девочка по имени Клара.
Крыша была обыкновенной: пологий скат, зеленый от мха, широкая кирпичная труба у конька и чугунный флюгер в виде петуха, давно не поворачивавшийся и смотревший в одну сторону с упрямством, достойным лучшего ветра. Тренн изучал ее так, как привык изучать подозреваемых: сначала целиком, потом по частям, потом в поисках того, что не стыкуется.
Не стыковалось одно. Туда нельзя было попасть.
Он проверил это дважды. Сначала снаружи, обойдя дом по узкому проулку, где два соседних фасада стояли друг против друга так близко, что можно было бы пожать руку человеку в окне напротив, если бы он вытянулся, и так далеко, что на этом все и заканчивалось. Стены были оштукатурены гладко, как яичная скорлупа: эльфы, строившие квартал, не терпели ни выступов, ни лепнины, ни всего того, за что цепляется взгляд, а значит, и пальцы. Водосточные трубы были тонкими, медными и держались на скобах, которые не выдержали бы и кошки. Ни лестниц, ни приставных козел, ни лозы, ни даже пристойного карниза. Единственное дерево на всей улице росло в двадцати шагах отсюда и было слишком молодо, чтобы отвечать за что бы то ни было.
Потом он осмотрел чердак изнутри. Люк, ведущий на него, был заперт на засов с нижней стороны, и пыль на запоре лежала ровным слоем, который не тревожили, судя по всему, много лет. Слуховое окно закрывалось изнутри на задвижку. Он отодвинул ее: она вышла со скрипом, с тем самым, по которому видно, что ее не трогали с последней осени.
Выходило, что тот, кто сидел на этой крыше, поднялся на нее не по дороге, на которую нормальный человек полагается. Тренн присел на ящик с яблоками, достал блокнот и стал думать, как думают, когда не хочется доверять первой мысли.
Вариантов набиралось несколько, и судья перебирал их по порядку, вычеркивая то, что не выдерживало проверки.
Первый: веревка с крюком. Самый очевидный и самый распространенный способ у тех, кому нужно попасть на крышу без лестницы. Но крюк, зацепившийся за карниз, оставляет на нем вмятину, а карниз здесь был медный, с узором из листьев, и узор этот шел ровно, без единого изъяна. Полгода, конечно, срок немалый, но не такой, чтобы вмятины зарастали сами собой.
Второй: помощник. Кто-то из живших в доме мог впустить убийцу, открыть люк, подать руку. Но запор на люке, пыль, вдова, которая не слышит собственного голоса и, судя по свидетельству служанки, боится чердака с тех пор, как там однажды упала сосулька. Третьего человека в доме не жило.
Третий: прыжок с соседней крыши. Проулок в три сажени шириной. Тренн измерил его шнурком, и шнурок оказался честнее, чем хотелось бы. Такие прыжки существуют разве что в балаганных рассказах. Да и сама соседняя крыша стояла ниже на целый этаж.
Четвертый: человек, умеющий лазать по отвесным стенам. В мире водились такие: цирковые акробаты, воры из южных портов, горцы. Но им, как правило, требовалось, за что цепляться, а здесь не было даже шероховатости.
Пятый: магия. Он написал это слово и подчеркнул, не потому что верил, а потому что не мог не написать. Но магия бывает разной. Тренн вспомнил свои слова, сказанные Менсфельду в Верхнем квартале: колдуны, которые летают, и колдуны, проходящие сквозь стены. Список выходил длинный и ничего не обещал.
— Вы не сидите на яблоках, друг мой? — раздалось снизу. — Они подавляют скепсис, я слышал.
Лестница, ведущая на чердак, скрипела под тяжестью, которая преодолевала ее не без усилий. Несколько ступенек были проверены осторожно, одна — с кряхтением, и наконец в люке показалась круглая румяная голова, а за ней и все остальное: серая ряса, запыхавшееся дыхание и маленькая книжка, торчавшая из рукава.
— Мне сказали в Управе, что вы здесь, — сообщил Менсфельд, отдышавшись. — Вдова спросила, не из Церкви ли я, и не могу ли я помолиться за ее трубу. Я пообещал. Надеюсь, это не нарушает следствия.
— Только если труба окажется замешана.
— Ну что? — Инквизитор подошел к окну и, сощурившись, посмотрел на крышу напротив. — Нашли?
— Нашел, что туда не попасть. Ни лестницы, ни скоб, ни следов от крюка. Ни помощника, ни прыжка. Я перебрал пять способов, и все пять не выдерживают.
— Пять? Назовите.
Тренн назвал. Менсфельд слушал, кивая, и на пятом пункте усмехнулся.
— Так вы ведь все и назвали, Фредерик. Только последний не разглядели.
— Я его разглядел. Он слишком широкий. «Магия» объясняет все и ничего. Я не знаю, какая именно.
— А мне не нужно знать, какая именно. — Инквизитор отошел от окна, придвинул к себе пустой ящик и, поморщившись, уселся, как садятся люди, у которых был долгий день. — Достаточно выбрать самую простую. Полет.
— Полет.
— Он самый экономный. Если убийца умеет летать, он без труда оказывается на крыше, сидит на ней, сколько ему вздумается, и уходит так же, как пришел. Нет ни следов, ни помощников, ни лишних допущений. Одно-единственное умение, и все остальное из него вытекает. Это называется бритвой Оккама. Не следует умножать сущности без необходимости.
Бритва Оккама, как известно всякому, кто проучился в схоластической школе хотя бы полгода, названа по имени некоего Оккама. Какого именно, спросите у ученых; я, признаюсь, историю вопроса не изучал и не уверен, что она сильно меня обогатит. Важно, что правило это любят все, кому нужно быстро закончить спор, и что принцип в целом разумный: из двух объяснений, равно подходящих, выбирают то, которому нужно меньше допущений.
— Простое не всегда верное, друг мой, — сказал Тренн.
— Не всегда. Но с него полезно начинать.
— Полет объясняет крышу. Но не объясняет закрытое окно в детской. На крыше она, допустим, сидела; а как вошла в комнату? Задвижка стояла на месте.
— Один вопрос за раз, Фредерик. — Менсфельд развел руками. — Вы хотите, чтобы я за один присест решил вам всю загадку? Я инквизитор, а не оракул.
— Тогда еще один, раз уж мы начали, — не отступал судья. — Если убийца летает, то он где-то садится. Птицы садятся на ветки. Люди, если им нужно присесть, куда?
— На крыши.
— Вот именно. Тому, кто летает, не нужны двери. Ему нужны крыши. Это объясняло бы, почему девочка видела «тетю» не у входа, а там, где ни одной двери нет. — Тренн помолчал. — Беда в том, что это объясняет слишком хорошо. Когда все сходится с первого раза, я начинаю подозревать, что чего-то не знаю.
— Это у вас профессиональное.
— Это у меня опыт. Он дороже.
Судья потер переносицу.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Допустим, полет. Но у меня к вам просьба, и она важнее. Пойдемте в Управу. Я хочу показать вам кое-что на карте.
Комната без окон, в которой судья проводил все свои дни, выглядела так, как будто в ней перенесли небольшое землетрясение. Ящики стояли не на своих местах, стопки бумаг успели перейти из состояния порядка в состояние живописного беспорядка, а на стене, под лампой, висела карта окрестностей, утыканная флажками. Теперь на каждом флажке была бумажная бирка с названием деревни или города, выведенным мелким и разборчивым почерком, и флажков стало больше, чем в прошлый раз, потому что судья, как выяснилось, дописал все, что обнаружил в ящиках.
— Вот, — сказал Тренн и отступил, давая инквизитору место. — Посмотрите и скажите, что вы видите.
Менсфельд подошел ближе. Он долго разглядывал карту, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и лицо его постепенно принимало то выражение, какое бывает у человека, которому показали картину и спросили, нравится ли она, а он не знает, чья она.
— Я вижу много флажков, — наконец сказал он. — Красных, в основном. Тойн, у восточного побережья. Вокруг деревни. Вот на юге большое скопление. На западе пореже. На востоке, кажется, тоже. Какая-то система есть?
— Это я у вас спрашиваю.
— Тогда нет, — сказал Менсфельд, помолчав. — Никакой. Они разбросаны так, как будто кто-то бросал горсть гороха. Вы же сами говорили: интервалы разные, места разные. Если и есть закономерность, то она слишком хитра для меня.
— Вы смотрите на флажки.
— А на что мне смотреть?
— На то, чего на карте нет. — Судья подошел и провел пальцем по воздуху, не касаясь бумаги. — Вот это пятно, на северо-западе. Видите? Здесь, где тракт делает петлю и уходит в предгорья.
Менсфельд посмотрел. Пятно на карте, величиной с ладонь, было чистым: ни одного флажка, ни одной бирки. На сером фоне выделялась только тонкая линия реки и штриховка гор.
— Горы, — сказал инквизитор.
— Горы, — согласился судья. — Но не пустые. Я проверил по реестру, который хранится у стражи, потому что сборщики податей считают все, даже то, чего нет. В этих горах три города среднего размера: Эльдсберг, Граубах и Штайнвальд. Полтора десятка деревень. Семьи, дети, ярмарки. По самым скромным подсчетам, детей там не меньше, чем где-нибудь еще.
Он отступил на шаг и принялся перечислять, не заглядывая в блокнот, ведя пальцем по краю незаполненного пятна, обходя его с севера на юг.
— Вот Кроненталь, где жила девочка Ильза. Это в двух днях пути от границы. Вот Ильсау. Вот Нижний Бренд. Фогельсберг. Рутен. Эрлинген, Хольм, Грайфенау. Все они вокруг. Где-то в тридцати верстах, где-то в сорока. Но ни один флажок не стоит внутри. Они обходят это пятно, как вода обходит камень, — по кругу, не касаясь. Внутри, на протяжении, скажем, пятнадцати лет, о которых я успел собрать данные, ни одного случая.
Менсфельд молчал. Судья давно знал это молчание: когда инквизитор начинал думать всерьез, у него замолкало все, включая дыхание.
— Это земли лорда Морвена, — сказал Тренн. — Называются они Серый Предел. Я узнал в канцелярии, потому что не сразу понял, чьи они.
— Морвен. — Инквизитор поскреб подбородок. — Слышал это имя в совете. Говорят, строгий хозяин. Но справедливый.
— Это говорят все, кого я спрашивал. — Судья сложил руки на груди. — Слишком все. Когда о человеке говорят одинаково, это либо святой, либо хороший организатор. И то и другое, друг мой, наводит на мысли.
— Вы подозреваете лорда?
— Я никого не подозреваю. Я отмечаю странность. — Тренн вернулся к столу, раскрыл блокнот на чистой странице и записал одно слово: «Предел». — Убийца ходит по кругу и ни разу не заходит в одно и то же место. Либо там особо спокойно, либо там нечего охотиться, либо он знает, что там нельзя. Либо там живет он сам и не гадит там, где ест. Я не знаю. Но это единственное место на карте, где ни разу ничего, и мне это не нравится больше всего остального.
— Нужно проверить, — сказал Менсфельд. Это прозвучало не как вопрос.
— Нужно, и осторожно, друг мой. Лорд в своих землях хозяин, и его слово в совете весит больше нашего с вами. Пока у меня на руках только пустое место на карте, а пустое место в суд не вызовешь. Мне придется ознакомиться со сведениями о землях Морвена. Расспросить людей, заглянуть в архив. Здесь, в Тойне, есть тот, кто видел и торговцев оттуда, и сборщиков податей. А если потребуется, придется съездить самому.
— Тогда я не стану вас отвлекать, — сказал инквизитор. Он поправил рясу и, как показалось судье, слегка помедлил, как делал всегда, когда готовился сказать что-то серьезное. — Фредерик. Вы знаете, я по обыкновению… Нет. Ничего. Вы правы, что смотрите на то, чего нет. Это у вас получается лучше, чем у меня. И, пожалуйста, не вздумайте ехать один.
— Почему? — спросил судья.
— Потому что без меня вы не сумеете даже заблудиться правильно, — сказал Менсфельд.
Тренн фыркнул, и инквизитор, довольный тем, что последнее слово осталось за ним, вышел.
Судья долго стоял, глядя на пятно на карте. Потом достал из ящика чистую бирку, обмакнул перо в чернила и вывел на ней: «Серый Предел». Воткнул ее в булавку, а булавку, помедлив, в самый центр пустоты.
Улица, на которую вышел Менсфельд, была к этому часу уже тихой. Дневная суета осталась в нижнем городе, а здесь, у подножия холма, где лавки закрывались рано, а прохожие встречались поодиночке, закат ложился на мостовую широкими медовыми полосами, и казалось, что мимо идти надо осторожно, чтобы не расплескать. Инквизитор шел медленно, засунув руки в рукава рясы и перебирая в голове то, что услышал от судьи: пятно на карте, слова «Серый Предел», вопрос, на который у него не было ответа.
— Господин инквизитор?
Окликнули его негромко, и голос был женским: молодым, мелодичным и каким-то выверенным, будто его не просто произносили, а сперва клали на весы. Менсфельд обернулся.
Она стояла в трех шагах от него, и в первую секунду инквизитору показалось, что закат решил обзавестись собственным лицом. Волосы у нее были золотые, не светлые и не русые, а именно золотые, как расплавленный, не успевший остыть металл, и спускались волной почти до пояса, схваченные у висков тонкими гребнями. Лицо тонкое, с чуть приподнятыми скулами и острыми ушами, которые не прятались, а, наоборот, были поданы прической с той небрежностью, на которую уходит не меньше получаса. Глаза цвета липового меда, спокойные и внимательные. На вид ей было лет восемнадцать. Но Менсфельд, проживший жизнь в обществе тех, кто лжет с разной степенью умения, довольно быстро понял, что видит перед собой не ту юность, которая бывает в восемнадцать. Она держалась так, как держатся те, кто давно знает, на что способны собственные руки и как далеко они достают. Если ей было восемнадцать, то эти восемнадцать были пройдены не за один год, а за три-четыре десятилетия.
Одета она была в платье малахитового цвета. Ткань, длинная и легкая, лежала на ней как вода на хорошем камне: переливалась зеленым с темными прожилками, подчеркивала изящную талию и плавную линию плеч, не нуждаясь ни в лентах, ни в украшениях, ни в одном лишнем движении. Менсфельд, которому не раз приходилось определять на глаз, что скрыто под облачением, отметил, что тут скрывать нечего: все предусмотрено самим покроем.
— Я вас напугала, — сказала девушка и улыбнулась. — Простите. Эльфы, как известно, подкрадываются.
— Нет, что вы, — ответил инквизитор, не очень уверенный, что голос не выдал его. — Я просто… Мне давно никто не говорил «господин инквизитор» на улице. Обычно говорят шепотом, и не мне.
— Я Аврелия Аль’Рэ, — сообщила она, не дожидаясь, пока он оправится. — Дом Аль’Рэ, из тех, что пришли первыми. Мне передали, что вы человек образованный и любите рассуждать. Я очень люблю слушать тех, кто любит рассуждать. Вы не против, если я украду у вас час? Здесь недалеко есть аллея, на которой в это время никого нет.
Это был момент, на который Менсфельд, всю жизнь ожидавший чего-нибудь в этом роде и всякий раз оказывавшийся не готовым, потратил добрую секунду. Он вспомнил, что в Тойне никто не приглашает инквизитора на прогулку без причины. Потом вспомнил, что причины обычно называют не сразу. Потом посмотрел на закат и решил, что час не такой уж большой срок.
— Охотно, — сказал он. — Но предупреждаю: я могу заговорить вас насмерть.
— Тогда мне придется очень постараться выжить.
Они пошли рядом. Аллея, о которой говорила Аврелия, оказалась липовой: две шеренги деревьев, посаженных на равном расстоянии, стояли по сторонам ровной дорожки, и золотистый свет сочился сквозь их листву, как сквозь мед, процеженный через тончайшую ткань. Пахло теплым камнем, чуть-чуть цветочной пылью и водой: где-то рядом журчал фонтан. Эльфы, попадавшиеся навстречу, расступались без слов, склоняя голову ровно настолько, насколько требовала вежливость. Менсфельд, привыкший к тому, что при его появлении разговоры стихают, а люди вдруг вспоминают о каких-то срочных делах, отметил, что здесь тишина имела другое качество: не страх, а нечто вроде осторожного любопытства.
— Я хотела бы поговорить о богах, — сказала Аврелия.
— Это любимая тема моего ремесла и худшая тема моих ужинов.
— Тогда вам будет приятно, что я не собираюсь ужинать. — Она шла, сцепив руки за спиной, и слегка покачивала головой в такт какой-то мелодии, которую слышала только она. — Вы знаете, что с нашими богами случилось?
— Знаю то, что пишут в книгах. Они ушли.
— Или погасли. Или замолчали. Мы до сих пор спорим, как это называть. — Она помолчала. — Одно можно сказать точно: перестали отвечать. Раньше, когда эльф обращался к ним, кто-то слушал. Потом в какой-то год слушать перестали, и мы остались с молитвами, которые некому адресовать. Это очень странное чувство, господин инквизитор. Вы разговариваете в пустой дом. Не потому что там никого нет, а потому что вы уже привыкли, что там кого-то нет.
— Вы надеетесь, что они вернутся?
— Уже не знаю. — Она чуть склонила голову. — За столько лет мы научились обходиться, а вернувшийся хозяин, знаете ли, потребует отчета. Не уверена, что нам есть что ему предъявить.
— Долго это длилось?
— Дольше, чем вы живете. Дольше, чем я. Мы стали безбожниками, не по убеждению, а по обстоятельствам. Научились обходиться. Научились смотреть на звезды и не просить у них ничего. Знаете, как привыкают жить в доме, где умер хозяин? Мебель не переставляют, ключи не выбрасывают, просто перестают оглядываться на дверь.
Менсфельд слушал, и что-то в нем, давно омертвевшее под слоем должностных обязанностей, шевельнулось. Он умел различать вопросы, которые задают из любопытства, и вопросы, которые задают из надобности. Этот был второго рода.