— Доброе утро, Гримбальд, — отозвалась я.
— Оно не доброе, оно двадцать седьмое с конца, — отрезал гном и поставил ящик рядом с пюпитром. — «Люди, А–Л». Я буду подавать. Вы будете вставлять. Карточки возвращаются на место в том же порядке, в каком вышли, иначе я за себя не отвечаю.
Это был наш ритуал. Сверку по всем ящикам мы делали вдвоём: Гримбальд подавал карточки, как подают инструменты хирургу, а потом убирал их обратно с той же аккуратностью, с какой гномы хоронят предков, по алфавиту и с надлежащим уважением. Я заранее отобрала только незамужних: дракону нужна была невеста, а не компаньон по висту. Девятьсот шестнадцать карточек. Люди, драконицы, эльфийки светлые и сумеречные, оборотницы, гномки, феи. На каждую уходило секунд двадцать: вставить, дождаться, пока доска прогреется и ячейки разгорятся, записать число, вынуть. Я перемножила в уме и решила больше не считать.
Я вставила карточку Северина в левую прорезь. Доска тихонько загудела, как гудит чайник перед тем, как закипеть.
— Ну, начали, — объявила бабушка.
Она с утра висела на своём месте и наблюдала за пюпитром в лорнет. Вид у неё был такой же, как в тот день, когда я впервые сама проводила сверку, в восемнадцать лет: смесь любопытства и сдержанного злорадства. Мне это не нравилось. Бабушка злорадствовала, только когда что-то знала.
* * *
К полудню мы прошли людей, дракониц и половину светлых эльфиек, и у меня затекла шея.
Таблица работала безупречно, как всегда. Она загоралась и гасла, число в окошке складывалось и рассыпалось, Гримбальд подавал и принимал, и под этот ритм думалось удивительно плохо. Людские карточки давали от двадцати до пятидесяти. Драконицы не дотянули и до полусотни: выше всех, на сорок девять, поднялась одна из клана Алых, а сорок четыре дала та, у которой в графе «отношение к огню» значилось «предпочитаю без». Я выписала их отдельно, на случай если леди Ингрид придёт со своим списком.
— Это уже интересно, — бабушка оживилась. — Пусть Ингрид знает, как её невестки выглядят по Таблице.
— Примерно как гвоздь и подушка, — фыркнула я.
— Кто из них гвоздь?
— Все до единой.
Леди Эсмель из Светлого леса дала шестьдесят четыре. Я записала число в журнал, вгляделась в ячейки, где сошлось серебро, и отметила, что совпало в основном про сдержанность, этикет и нелюбовь к шуму. Для дракона и светлой эльфийки это много. Для печати мало. Печать загорается не от цифр, это всякий первокурсник Гильдейского училища знает, но проценты показывают, с какой стороны у союза дверь. Шестьдесят четыре означало, что дверь найдётся, но открывать её придётся с ломом.
В час дня к нам постучался мальчишка из пекарни, которого я вчера посылала на Медный холм, с конвертом из плотной бумаги.
— От рыжего. Он мне дал монетку. И велел передать, чтобы вы не спешили, потому что он тоже не торопится. А колокольчик на это зазвенел бы, говорит, а потом дал ещё одну.
— За что вторую? — удивилась я.
— Чтобы я это передал слово в слово, — мальчишка просиял и убежал.
Медь над столом за весь его рассказ не звякнула ни разу. Гримбальд за ширмой хмыкнул и, судя по звуку, что-то записал.
В конверте лежал лист, озаглавленный: «Дополнения к сноскам. Первые». Я развернула его у пюпитра, пока Таблица прогревалась на очередной эльфийке.
«К сноске 23. Ваш голубь, по моим наблюдениям, обдумывает. Прошу при сверке учитывать в графе „домашние животные, желаемые“ ответ „возможно“. В случае укуса ответ отзывается».
«К сноске 44. Кузен утверждает, что я люблю пирог с почками. Кузен лжёт. У нас дома нет колокольчика, поэтому прошу поверить мне на слово».
«К сноске 41. Вторая ночь. Без анкеты. Это не жалоба».
Почерк был тот же, мелкий и острый, но перо на этот раз ему досталось скверное: оно царапало бумагу, на «ж» в слове «жалоба» брызнуло, и в двух местах рядом с буквами темнели крошечные кляксы. Я посмотрела на свою подставку. Там, рядом с моим зелёным, торчало его перо, тёмное, тяжёлое, с медным наконечником.
Он его не забрал. Он сидел на Медном холме, в доме, где письменных принадлежностей было, наверное, больше, чем у меня скрепок, и писал дополнения каким-то чужим, брызгучим пером, а своё оставил в моей подставке и ни словом об этом не обмолвился.
— Птичка, ячейки погасли. Ты пропустила эльфийку.
Я поглядела в окошко. Там стояло «38». Я записала, вынула карточку, отдала Гримбальду. Тот принял её, глядя на меня поверх очков так, как смотрят на счёт, в котором не сходится последняя цифра.
— Что там? — потребовал он.
— Дополнения к сноскам.
— Сколько стоят дополнения к сноскам? В рабочее время?
— Ни гроша, — отрезала я.
— Непроизводительные расходы, — Гримбальд подал мне следующую карточку.
* * *
Остаток дня я помню плохо, как помнят долгую дорогу в дилижансе: одно и то же движение, одни и те же звуки, и пейзаж за окном меняется так медленно, что кажется, будто стоишь на месте.
Сумеречные эльфийки давали от двадцати до сорока, и у всех в «правдивости» стояло «абсолютная», а в «тактичности» прочерк. Оборотницы держались выше. Рута из клана Серых дала шестьдесят один, и я выписала её, вспомнив, что у неё ровный характер и хороший смех. Гномки давали неожиданно приличные числа, потому что гномы и драконы одинаково ценят золото и терпеть не могут, когда его трогают. Хильда Золотохват, наследница того самого банкирского дома, которому я была должна тысячу двести союзов, дала пятьдесят девять. Я записала её имя в журнал, долго на него смотрела и решила, что жизнь иногда бывает очень остроумной, просто у неё дурной вкус.
С феями пришлось хуже всего. Лилу, моя вторничная клиентка, дала результат, который менялся, пока я на него глядела. Число в окошке складывалось в «тридцать», потом расползалось и становилось «пятьюдесятью», потом «двенадцатью». Наконец я догадалась, в чём дело: графа «предмет склонности» у Лилу за последний час обновилась сама собой: карточки фей ведут себя как феи. Таблица, бедная, пыталась угнаться. Когда влюблённость, видимо, наконец остановилась на ком-то до вечера, число замерло на «57». Я записала его со знаком вопроса.
Гримбальд унёс последний ящик в половине восьмого. Мы оба стояли у пюпитра, и спина у меня ныла так, будто я весь день носила на ней дубовые ящики, а не вставляла в доску по одной карточке.
— Ну, и что вышло? — бабушка подняла лорнет.
Я перечитала журнал. Девятьсот шестнадцать строк, и в каждой число моим почерком, зелёным.
— Шестьдесят четыре. Леди Эсмель. Потом Рута, шестьдесят один. Потом Хильда Золотохват, пятьдесят девять. Дальше вниз. Выше шестидесяти четырёх нет никого.
Я перевела дух, будто весь день держала что-то в руках и только теперь положила. Только облегчения не было. Это походило на детский день рождения, когда ждёшь подарок в большой коробке, а там шерстяные носки. Полезные. Тёплые. Правильные. Шестьдесят четыре процента означали работу, смотрины по одной невесте за раз, этикет, сорок строф поэм, если эльфийка откажет. Означали тридцать дней, которых хватит, если повезёт.
— Вы пропустили одну, — напомнил Гримбальд.
Я обернулась. Гном стоял у ящика «Люди А–Л», уже задвинутого на место, и держал в руке кремовую карточку. Края у неё были потёртые, уголок загнут и разглажен, а в верхней части, там, где обычно стоит имя, моим ещё ученическим, круглым почерком было выведено: «Образец заполнения № 0».
— Это не карточка. Это образец, — возразила я.
— Она стоит в ящике.
— Потому что новеньким надо показывать, как заполнять. Бабушка её туда поставила. Это учебная.
— Карточка в ящике есть карточка в учёте, — Гримбальд взял тот голос, каким сообщал о долгах. — Статья двадцать третья. «По всей картотеке, без изъятий». Вы её сами подчёркивали.
Я посмотрела на бабушку. Она закрыла лицо веером. Над ним видны были только глаза, совершенно невинные, а такими они у неё бывали, только когда она прятала в рукаве козырного туза.
— Гримбальд, это моя карточка. Я заполнила её в восемнадцать лет, на уроке. Это несерьёзно.
— Тогда вам нечего бояться.
Гном подошёл к пюпитру и сам, впервые за все годы, что я его знала, вставил карточку в правую прорезь.
Таблица загудела.
Ячейки загорались по одной. Сначала бабушкины, латунные: серебро зажигалось в них ровно и спокойно, первая, вторая, пятая, десятая, без пропусков, как фонари вдоль Сиреневой улицы в сумерках. Я ждала, что одна из них останется тёмной. Двадцатая. Тридцатая. Сороковая. Потемнела девятнадцатая, отношение к чесноку: я его не выношу, а он ест. Я почти обрадовалась. Дальше снова пошло серебро. Пятидесятая. Шестидесятая. Шестьдесят шестая, температура в спальне, помедлила и погасла. Ещё одна. Семидесятая, семьдесят седьмая. Потом стальные ячейки, мои, вспыхивали одна за другой, и мне казалось, что я слышу, как они щёлкают. Восемьдесят вторая, «отношение к кофе», не отозвалась: я кофе не переношу, а Ларс вчера проболтался, что носил кузену кофе четыре раза за ночь.
Девяносто девятая загорелась: «нет ответа» сошлось с «не знаю», и Таблица сочла это совпадением.
Серебряная пыль в окошке закрутилась, собралась, распалась и сложилась снова.
«97».
В приёмной стало так тихо, что я услышала, как в клетке Купидон переступает с лапы на лапу.
* * *
Я проверила три раза.
Сначала протёрла доску замшей и вставила карточки снова, ровно, до щелчка. «97». Потом поменяла их местами, свою в левую прорезь, его в правую, хотя Таблица симметрична и от этого ничего не меняется. «97». Наконец сходила наверх, принесла анкету Северина и сверила все девяносто девять условных знаков на его карточке с ответами, графа за графой, потому что ошибка при переписывании всё объяснила бы. Ошибки не нашлось. «97».
Гримбальд проверил четыре раза. Он не доверял артефактам, никаким, даже тем, что гномы делали сами, и считал по старинке: вынес из-за ширмы счёты, сел на табурет у пюпитра, положил перед собой обе карточки и сверил их вручную, откладывая костяшку за каждое совпадение. Это заняло у него час. Потом он пересчитал с конца. Потом через одну графу, сначала чётные, потом нечётные. Потом, кажется, просто для собственного успокоения.
— Девяносто шесть и девяносто семь сотых, — наконец доложил он, сняв очки. — Таблица округляет. Я не стану.
— Спасибо, Гримбальд. Это очень помогло, — пробормотала я.
Я смотрела на свою карточку. Я не видела её девять лет, с тех пор как бабушка поставила её в ящик со словами «пусть стоит, пригодится». Добавляя в Таблицу новую графу, я всякий раз заполняла её на этом образце, чтобы проверить, как ложится условный знак, а на старые ответы не смотрела. Теперь пришлось.
Графа 7, «Храп». Мой круглый ученический почерк: «Не храплю (проверить некому)».
Графа 47, «Страхи». «Нет». А рядом, лиловыми бабушкиными чернилами, мелко: «Не подтверждено».
Графа 88, «Каким вы видите идеального супруга». «Тот, с кем сойдутся графы».
И графа 99, которую я добавила год назад и заполнила на образце уже взрослой рукой, острее и твёрже: «Чего вы ждёте от брака, кроме самого брака?» Ответ: «Не знаю (уточнить позже)».
Позже так и не наступило. Я ни разу ничего не уточнила.
За спиной у меня раздался звук. Сначала тихий, похожий на шуршание юбок, потом громче, с присвистом, потом совсем громко. Я обернулась. Бабушка хохотала, уронив веер на колени и откинувшись на спинку нарисованного кресла, так, как, по рассказам мамы, смеялась при жизни один раз, когда Гильдия выписала ей штраф за «чрезмерную успешность». Краски на портрете ходили волнами, лиловое платье переливалось, кружевной воротник съехал набок, а рама, тяжёлая, золочёная, качалась на гвозде всё сильнее.
— Бабушка, прекрати!
— Девяносто семь, — выговорила она, давясь. — Птичка. Девяносто… семь…
Гвоздь не выдержал. Портрет съехал со стены, задел край картотеки и с грохотом приземлился на пол, лицом вверх. Гримбальд уронил счёты. Купидон вылетел из клетки, сделал круг под потолком и сел на люстру. А бабушка лежала в своей раме и продолжала хохотать, только теперь ещё и икала.
Я подняла её. Рама весила, как маленький сундук. Гримбальд принёс новый гвоздь и молоток, я держала портрет, он забивал, и всё это время бабушка икала и смеялась, а когда мы наконец повесили её на место, вытерла глаза краем рукава и прошептала:
— Двадцать лет. Ах, старый ящер. Двадцать лет.
— Что двадцать лет? — спросила я.
— Ничего, — бабушка сразу посерьёзнела и подняла веер. — Не смотри на меня так, Корделия. Я старая женщина. Мне смешно.
Она назвала меня Корделией. Значит, сердилась, только не на меня, а на себя, за то, что проговорилась. Я знала её всю жизнь. Но спрашивать было бесполезно: если бабушка решала молчать, она могла уйти в натюрморт с грушами и сидеть там неделю.
* * *
Статья двадцать четвёртая Кодекса гласит: «Результат сверки заносится на оборот карточки кандидата рукою свахи, с указанием процента и имени клиента». Я делала это две тысячи раз. Рука справилась сама, пока голова думала о другом: перевернула карточку, обмакнула зелёное перо и вывела на обороте, под моим собственным девятилетней давности «Образец заполнения № 0»: «97%. Северин Хорн».
Я посмотрела на надпись и поняла, что натворила.
Сжечь образец было нельзя. Картотека по закону принадлежит Гильдии, каждая карточка в ней учтена, пронумерована и проверяется при аттестации. За уничтожение полагается штраф, а при отягчающих обстоятельствах отзыв лицензии. Аттестация ждала через двадцать восемь дней.
Оставить её в «Людях А–Л» тоже было нельзя. Туда каждый день лазил Гримбальд. Туда на аттестации полезет инспектор Гильдии. Туда, при желании, мог заглянуть любой, кто открывает ящик, чтобы показать новенькой, как заполнять.
А ещё была статья двенадцатая. Её я помнила, как собственное имя: «Сваха не вправе вступать в брак с лицом, состоящим у неё в картотеке». Северин Хорн числился в моём учёте с сегодняшнего утра. Я сама завела ему карточку, сама переписала ответы и сама вставила её в доску. Так что эти девяносто семь процентов ровным счётом ничего не значили. Это была арифметика, а не предложение. Курьёз Таблицы. Учебное упражнение, которое случайно совпало с реальным клиентом.
Я подошла к картотеке, присела и выдвинула самый нижний ящик, тот, что в углу, без латунной таблички. Там, в темноте, пахнущей пылью и старой бумагой, лежали карточки тех, кто умер, уехал или передумал. Бабушкины клиенты, которых уже нет на свете. Мамины, которые переехали к феям на острова. Мои, которые пришли, заполнили анкету и через неделю прислали записку: «Простите, я передумала, я лучше заведу кошку».
Я сунула образец туда, между покойным господином Фальком, торговцем рыбой, и кондитершей Бабетт, уехавшей к сыну на острова, и задвинула ящик.
Гримбальд стоял у пюпитра и протирал очки. Он видел всё и не проронил ни слова, пока я не поднялась и не отряхнула юбку. Тогда он надел очки и посмотрел на меня поверх них.
— В учёт я это не внесу.
— Спасибо. Правда.
— Но и вычёркивать не буду, — добавил гном. — Статья двадцать третья. Причины изъятия указываются в журнале. Вы их не указали.
— Гримбальд, пожалуйста.
— Я просто довожу до вашего сведения, — он взял счёты под мышку и ушёл за ширму.
Через минуту оттуда донеслось:
— Тёплое золото и девяносто семь процентов. Непорядок. Сплошной непорядок.
Купидон слетел с люстры, прошёлся по пюпитру, по двум стопкам выписанных карточек, остановился у нижнего ящика и долго, внимательно его разглядывал, наклонив голову. Потом поднял глаза на меня. Взгляд у него был тяжёлый и, честное слово, сочувственный.
— Не смей, — предупредила я.
Купидон отвернулся и ушёл в клетку.
* * *
Он постучал в начале одиннадцатого. Три раза, ровно.
Я ещё сидела в приёмной над журналом, при одной лампе, и делала вид, что составляю шорт-лист. На самом деле я уже полчаса смотрела на число «64» и не могла заставить себя написать рядом с ним что-нибудь, кроме имени.
— Открыто, входите, — я догадывалась, кто это, и помнила, что цепочка однажды уже не помогла.
Северин Хорн вошёл, пригнувшись, и остановился у двери. В приёмную вместе с ним ворвалось тепло, огонёк лампы выровнялся, и я поняла, что весь вечер мёрзла, только не замечала.
— Я видел свет с угла. Ехал из ратуши. Сверка закончена?
— Только что закончили, — ответила я.
Он подошёл к столу и остановился в шаге, не садясь. Скользнул взглядом по журналу, по столбцам чисел, по подставке, где торчало его перо, и ничего о нём не спросил.
— Ну и каков итог?
Я подняла глаза. Мне нужно было ответить одной фразой, ровно, как отвечают клиенту, а потом говорить о леди Эсмель, о светлых эльфах, о том, как устроить смотрины с учётом девяти томов этикета. Я сто раз за вечер проговорила эту фразу про себя. Она была простая и короткая.
— Лучший результат по картотеке — шестьдесят четыре процента.
Колокольчик над моей головой зазвенел.
Громче, чем вчера при Жози: долго, с переливом, на всю приёмную. Бабушка в раме подняла лорнет, Гримбальд, задержавшийся за ширмой с отчётом, перестал скрипеть пером, а Купидон высунул голову из-под крыла и издал звук, похожий на голубиное «ну вот».
Северин перевёл взгляд с меди на меня. Зрачок у него вытянулся в тонкую нитку и так и остался.
Щёки у меня горели. Я выговаривала каждое слово отдельно, как на экзамене:
— Лучший результат среди тех, кого я могу вам предложить.
Колокольчик промолчал.
— А кого вы не можете мне предложить? — очень спокойно поинтересовался он.
— Это тайна картотеки. Статья двадцать вторая.
Медь не отозвалась и на этот раз. Статья двадцать вторая действительно существовала. Я её не придумала. Тайна картотеки действительно охранялась законом. Каждое моё слово было правдой, а всё вместе враньём, но колокольчик, к счастью, проверял слова, а не намерения.
Северин Хорн стоял и смотрел на меня. Долго. Так долго, что я успела сосчитать удары своего сердца до двадцати и сбиться. Я ждала, что он спросит ещё. Что потребует показать журнал или картотеку, и тогда мне придётся ссылаться на статью, и он поймёт всё по тому, как я отказываю. Он не спросил.
— Шестьдесят четыре, — наконец произнёс он. — Хорошо. Расскажете мне про неё завтра.
Я вынула из подставки его перо и протянула ему. Он взял его, не глядя, как берут своё, и убрал во внутренний карман. Ни слова. Только пальцы на миг задели мои, горячие, как бок чайника.
Он повернулся к двери. Взялся за ручку. И остановился, не оборачиваясь.
— Госпожа Вейс, ваш колокольчик сегодня нервный.
— Он устал, — объяснила я. — Весь день считал.
Колокольчик звякнул. Коротко, тихо, почти извиняясь.
Северин Хорн обернулся через плечо. Губы у него оставались ровными, как всегда. Но в уголках глаз собрались те самые морщинки, которые я видела в первый вечер, и держались там, пока за ним не закрылась дверь.
Я сидела, слушала его шаги по Сиреневой и смотрела на нижний ящик в углу, без таблички. Он простоял там шестьдесят три года. Тёмный, дубовый, ничем не примечательный. Умершие, уехавшие, передумавшие.
Я не умерла, не уехала и не передумала. Я просто спрятала туда девяносто семь процентов и надеялась забыть о них раньше, чем мой клиент женится.
Глава 5. Список невест
Список невест составляется так же, как завещание: в здравом уме, при свидетелях и с полной уверенностью, что кто-нибудь останется недоволен.
Изречения Лукреции Вейс, записанные внучкой на обороте старого бланка
Список я начинала четыре раза.
Первый вариант вышел аккуратным, но в нём было шесть имён, а клиенту я обещала семь. Второй погиб под кляксой. Третий я разорвала сама: вывела в первой строке девятку, следом начала семёрку, и рука встала на полдороге, как лошадь перед канавой. Четвёртый лист лежал передо мной чистый.
С утра моросило. Купидон сидел в клетке, что с ним случалось редко, и смотрел на дождь с осуждением. Из-за ширмы доносилось ровное поскрипывание пера: Гримбальд считал, и по звуку было понятно, что итог ему не нравится.
— Двадцать шесть, — объявил Гримбальд, и перо за ширмой на миг замолчало.
— Я помню, — отозвалась я, не поднимая головы.
— Это не вам, госпожа Корделия, это себе. В моём возрасте важное полезно произносить вслух.
Он помнил всё, включая цену сургуча при бабушкином отце. Я обмакнула перо и вывела в первой строке: «1. Леди Эсмель из дома Утренней Росы, светлая эльфийка, 64%».
Дальше пошло легче. Сначала считает Таблица, потом думаешь ты; если наоборот, получается мамин третий брак. Своё она посчитала.
«2. Рута из клана Серых, оборотница, 61%». Весовщица на городской бойне, в графе «отношение к огню» значится «уважительное». Прямая, смешливая. Северин с его каменным лицом будет возле неё как скала у водопада, которой такое соседство пойдёт только на пользу.
«3. Хильда Золотохват, гномка, 59%».
За ширмой перо остановилось.
— Золотохват, — пауза вышла такая, какую выдерживают над описью арестованного имущества. — Из тех самых?
— Внучка старого Золотохвата. Единственная наследница банкирского дома.
— Того самого, которому мы должны тысячу двести союзов, — уточнил гном.
— Она в картотеке с прошлой зимы. За всю анкету колокольчик звякнул один раз, на графе «вес». Ищет мужа с капиталом и без склонности к долгам.
Гримбальд вышел из-за ширмы и сел в кресло для клиентов, чего не делал никогда.
— Госпожа Корделия, вы предлагаете сосватать нашему клиенту внучку нашего кредитора.
— Я предлагаю клиенту невесту с пятьюдесятью девятью процентами, — возразила я.
Гном подёргал среднюю косу, и медное кольцо на ней стукнуло о пуговицу нарукавника.
— Если она выйдет за дракона, долг останется в семье, — он сам испугался этой мысли. — Нет. Так не делается. Это конфликт интересов. Это… — нужное слово нашлось на самом почётном месте: — Это непроизводительно.
— Это пятьдесят девять процентов, — упрямо повторила я.
— От тысячи двухсот союзов это семьсот восемь. Я просто так считаю, — гном поднялся и ушёл обратно за ширму.
«4. Лилу, фея, 57%». Тут я помедлила. Графу «постоянство чувств» Таблица учитывает один раз, а не раз в неделю, и по всем остальным фея давала дракону неплохой результат. Я приписала мелко: «Смотрины во вторник утром. Не позже обеда».
«5. Госпожа Марлен Тук, вдова, человек, 55%. Семеро детей». Это я подчеркнула: пусть клиент заранее знает, что приданое бегает, ест и задаёт вопросы.
«6. Пиппа Квилл, человек, 52%. Помощница хранителя Городской библиотеки на Ткацкой». В графе «идеальный вечер» у неё стояло: «Чтобы никто не спрашивал, что я читаю».
«7. Ирма Кольб, вдова мельника, человек, 50%».
Я поставила точку. Семь строк зелёными чернилами, шестьдесят четыре наверху, пятьдесят внизу. Ровная лесенка, по которой не стыдно пустить клиента.
— Красиво вышло, — заметила бабушка.
Она давно вернулась в раму над картотекой и, судя по всему, читала через моё плечо.
— Спасибо, я старалась.
— Только первой строчки не хватает.
Я положила перо.
— Первая строчка на месте. Шестьдесят четыре процента.
Бабушка обмахнулась веером, неторопливо, как перед долгим рассказом.
— Первая строчка, птичка, лежит у тебя в нижнем ящике, в углу, между покойным господином Фальком, торговцем рыбой, и кондитершей Бабетт, которая уехала к сыну на острова. Я туда заглянула. Господин Фальк тебя прекрасно оттеняет. Он тоже был очень аккуратный.
— Это образец заполнения.
— Это девяносто семь процентов, — невозмутимо поправила бабушка.
— Это ошибка Таб… — я осеклась и закрыла рот.
Колокольчик висел над моей головой и ждал. Я видела, как он ждёт: медная чашечка чуть качнулась, хотя сквозняка не было. Таблица не ошибается, я сама твердила это клиентам сто раз на дню, а вчера вечером эта медяшка без чувства такта уже дважды занесла моё мнение в протокол.