Книга Невеста по таблице - читать онлайн бесплатно, автор Василиса Яровая. Cтраница 6
Невеста по таблице
Невеста по таблице
Оценить:

Рейтинг: 5

Невеста по таблице

Северин встретил нас в холле.

— Я опоздал, — это было вместо приветствия.

— Вы? Я думала, это мне пора извиняться.

— Мама задержала меня, чтобы обсудить, куда вас посадить, — пояснил он. — Обсуждение закончилось не в мою пользу.

Он посмотрел на мой воротничок, потом на причёску, потом, быстро, на подол, и на секунду мне показалось, что он видит сквозь шерсть установленного образца мои чулки. Щёки у меня загорелись, чего с ними не бывало с восемнадцати лет. Потом он предложил мне локоть, и я положила ладонь на его рукав. Ткань была горячая.

Столовая Хорнов занимала половину первого этажа. Потолок терялся где-то в тенях. Длинный, из красного дерева, рассчитанный человек на сорок, стол был накрыт только на семерых, все приборы на одном конце, на том, что упирался в очаг размером с мою приёмную. Внутри горело бревно толщиной с Гримбальда, и рядом было как у открытой дверцы хлебной печи, если бы та занимала стену.

Моё место было у самого огня. Я поняла это по приборам: передо мной лежала медь, а не серебро, которое у очага плавится.

Голос леди Ингрид донёсся с другого конца, из-под высокой спинки кресла, обтянутого красной кожей:

— Милочка, садитесь. Вы не опоздали. Это хорошо. Значит, мне не придётся начинать с упрёков.

— Благодарю, леди Хорн.

— Это ещё не любезность, — отрезала леди Ингрид. — Это наблюдение.

Рядом с ней сидела очень старая драконица в чёрном кружеве, с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и с глазами ярко-жёлтыми, как два одуванчика. Она смотрела на меня не мигая, а потом на всю столовую грянуло:

— ЭТО ОНА?

Северин отодвинул мне стул.

— Это она, тётушка Гуннхильд.

— ТОЩАЯ, — объявила тётушка. — НО ГЛАЗА НИЧЕГО. ЛУКРЕЦИЯ БЫЛА ТАКАЯ ЖЕ. ОРМУНД ГОВОРИЛ, ЧТО ЕЁ МОЖНО БЫЛО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВМЕСТО ЛИНЕЙКИ.

— Тётушка Гуннхильд, сестра моего деда, — шепнул мне Северин. — Двести шестьдесят лет. Почти глухая. Слышит всё.

Я села. Жар от очага лёг мне на спину, как тяжёлая рука, и я мысленно расцеловала Жози за хлопковую подкладку.

В эту минуту дверь в дальнем конце распахнулась, и вошёл мужчина, которого я видела на газетных рисунках под подписью «Гордон Хорн, душа общества» и всё равно не узнала бы, потому что художники ему врали. Он был выше Ларса и ниже Северина, светлее обоих, почти золотой, и сиял так, будто входил не в столовую к тётке, а на собственный праздник. На щеках ямочки. В петлице белый цветок. От него пахло чем-то сладким и ночным, и запах шёл впереди него на два шага.

Гордон поцеловал леди Ингрид руку.

— Тётушка, вы сегодня похожи на королеву, которая только что выиграла войну. Гуннхильд, сокровище моё, вы помолодели на сто лет! Ларс, у тебя чернила на носу. Северин… — тут он остановился и широко раскинул руки. — Братец. Не обнимаю, знаю, что ты не любишь. И, наконец…

Он повернулся ко мне.

— Наконец, та самая сваха, о которой весь Арвен говорит с обеда. Госпожа Вейс. Читал о вас в дневном «Вестнике». Не верьте ни одному слову, они и про меня пишут, что я легкомыслен.

— А вы не легкомысленны? — спросила я.

— Ужасно легкомыслен, — Гордон уселся напротив меня. — Но им-то откуда знать?

Тётушка Гуннхильд захохотала так, что звякнули бокалы. Ларс хихикнул. Леди Ингрид произнесла «Гордон» тем тоном, каким говорят «перестаньте», но по её лицу было видно, что всерьёз она этого не просит. Северин сел рядом со мной, на угол стола, ещё ближе к огню, так что его плечо заслоняло меня от очага, и сделал вид, что так и было задумано рассадкой.

Гордон вынул из петлицы белый цветок, перегнулся через стол и положил передо мной.

— Это вам. Ночной жасмин. Чтобы в этом доме у вас было хоть что-то прохладное.

Раз уж мне дарили, я приколола цветок к воротничку. Пахло от него тем же, чем от Гордона, только слабее. Графа 36, «манера ухаживать»: широкая, щедрая, без расчёта на ответ. Я записала это мысленно и тут же вычеркнула: Гордон Хорн не был моим клиентом.

— Благодарю. А одеколон у вас из того же сада?

— «Ночной жасмин» от Дюпре, с бульвара Белых лип, — охотно отозвался он. — У вас нос свахи, госпожа Вейс. Это опасно. Вы нас всех разнюхаете.

— СУП! — тётушка Гуннхильд ударила ложкой по столу.

* * *

Суп горел.

Его внесли двое слуг в кожаных перчатках по локоть, в медной посудине размером с таз, и над ней стоял столб синего пламени высотой в ладонь. Один из них разлил его половником, и каждая тарелка горела своим маленьким костром. Пахло перцем, вином и чем-то, что я не смогла опознать и решила не выяснять.

Драконы взяли ложки и начали есть. Прямо так. Огонь лизал им пальцы, Гуннхильд прихлёбывала вместе с пламенем и жмурилась от удовольствия, Ларс дул на ложку, но не чтобы погасить, а чтобы, как я поняла, разжечь сильнее. Леди Ингрид ела медленно, не сводя с меня глаз.

Я смотрела в свою тарелку. Задуть пламя было нельзя: на карточке в рукаве бабушкиной диктовкой стояло: «Не дуй. Дуть на еду в доме дракона значит объявить, что хозяйка не умеет готовить». Ждать, пока прогорит, тоже было нельзя: это могло занять до утра.

Я взяла медную ложку, зачерпнула и поднесла ко рту. Огонь ткнулся мне в губы, я зажмурилась, ожидая боли, и ничего не почувствовала. Было очень горячо, перец ударил в нос так, что слёзы выступили сами, но кожа осталась целой. Я проглотила. Пламя на тарелке на секунду стало ниже.

Я посмотрела на Северина. Он глядел в свою тарелку и очень медленно выдыхал через нос.

— Северин, — леди Ингрид отложила ложку.

— Да, мама?

— Ты дышишь.

— Сквозняк, мама.

— В этом доме нет сквозняков, — ледяным тоном заметила мать. — Я его строила.

— Значит, это из нижнего города дует, — как ни в чём не бывало объяснил Северин. — Госпожа Вейс принесла.

Гуннхильд захохотала второй раз. Я ела суп. Он был невероятно вкусный, и это злило меня сильнее всего: хвалить еду бабушкины правила не запрещали, но делать это мне не хотелось из принципа.

На второе подали мясо, тушённое с красным перцем, который у драконов называется «слёзы вдовы». Огня на мясе не было, зато казалось, что я проглотила его целиком, вместе с поленом. На третье принесли что-то зелёное и такое же острое, что Ларс назвал «салат», а Гуннхильд «закуска для детей». Я съела всё. Под хлопковой подкладкой по спине у меня текло, очки запотели, и я сняла их и положила рядом с тарелкой. Воротничок держался. Жози была гением.

На середине «закуски для детей» Гордон тихо подтолкнул ко мне через стол высокий стакан. Там была вода. Ледяная, судя по каплям на стекле, с долькой лимона.

— Пейте, — одними губами шепнул он и подмигнул. — Тётушка не смотрит.

Я протянула к стакану руку. Горло у меня было как печная труба, и вода казалась самым прекрасным, что я видела в жизни, лучше любой сошедшейся пары. Пальцы почти коснулись стекла.

«Воды не просить».

Я и не просила. Но если возьму, кто станет разбираться, сама или мне подали? Я убрала руку на колени.

— Спасибо, — ответила я. — Мне не хочется пить.

Хорошо, что колокольчик остался на Сиреневой улице.

Гордон тут же отдёрнул стакан и хлопнул себя по лбу.

— Ох, я болван. Я забыл про воду. Простите, госпожа Вейс, я хотел как лучше. Тётушка бы вас за этот стакан съела вместо десерта.

— Я бы её не съела, — леди Ингрид даже не обернулась; я и не подозревала, что она всё видит. — Я бы её отправила домой. Это хуже. Гордон, перестань помогать.

— Молчу, тётушка, — покаянно отозвался Гордон.

Северин рядом со мной не проронил ни слова. Он не сводил глаз со стакана, отставленного Гордоном к своему прибору, пока стекло не обсохло.

* * *

Три вопроса леди Ингрид задала перед десертом.

Слуги унесли тарелки, Гуннхильд потребовала ещё перцу, Ларс тайком записывал что-то в книжечку под столом, и я подозревала, что про «слёзы вдовы» и «кровь». Леди Ингрид сложила руки перед собой, так что перстни легли в ряд.

— Вопрос первый, милочка. Сколько вам платит мой сын?

— Тысячу двести союзов. Вдвое, если печать загорится золотом. Договор зарегистрирован в Палате союзов, вы можете его прочитать. Кодекс, статья тридцать вторая: гонорар свахи не тайна для семьи клиента.

— Дорого для свахи, — протянула леди Ингрид.

— Дешевле, чем клан.

Гордон засмеялся и зааплодировал, беззвучно, кончиками пальцев.

Леди Ингрид не обратила на него никакого внимания.

— Вопрос второй. Почему вы не замужем?

Я этого ждала. К этому я готовилась с утра, сочиняла ответы за чаем, в карете под Ларсовы стихи и даже, кажется, во сне. Ни один не годился.

— Кодекс, статья двенадцатая. Сваха не вправе вступать в брак с лицом из своей картотеки. Все неженатые мужчины Арвена рано или поздно попадают ко мне в ящики. Выходит, мне не за кого.

— ХА! — Гуннхильд стукнула ладонью по столу. — ХА! ЛУКРЕЦИЯ ГОВОРИЛА ТО ЖЕ САМОЕ! СЛОВО В СЛОВО!

Леди Ингрид посмотрела на тётку, потом на меня. Она промолчала, но что-то в её лице сдвинулось, как сдвигается засов, который ещё не открыли, но уже тронули.

Северин рядом со мной взял бокал, посмотрел в него и поставил, не отпив.

— Вопрос третий. Вы верите в любовь?

За столом стало тихо. Даже Гуннхильд, не разбиравшая половины слов, уловила эту тишину и замолчала, держа над тарелкой перечницу.

— Нет. Я верю в совместимость.

— Это правда? — уточнила леди Ингрид.

— Таков мой ответ.

— Это не одно и то же, милочка.

— Колокольчик остался в конторе, — напомнила я. — Вам придётся поверить свахе на слово. Как я — матерям.

Леди Ингрид смотрела на меня долго. Потом её губы сложились в усмешку, короткую и острую, как росчерк пера.

— Мой свёкор тоже уверял, что верит в договоры. Тридцать лет подряд. Потом пришёл к вашей бабке и попросил женщину, которая не испугается. Подайте десерт.

Десерт был пирог с вишней, облитый крепким вином и подожжённый на блюде. Слуга поставил его прямо передо мной, пламя взметнулось на локоть, и одна искра, крупная, жёлтая, прыгнула на мой рукав. Шерсть установленного образца затлела с запахом палёной овцы.

Я не успела даже испугаться. Северин протянул руку и взял меня за запястье, накрыв тлеющее место пальцами, и подержал. Секунду. Две. Когда он убрал ладонь, на сером рукаве осталась коричневая подпалина размером с монетку, и больше ничего. Запястье потом горело ещё долго, дольше, чем могло бы от искры.

— Не хвалите десерт, — едва слышно предупредил он. — Мама будет ревновать.

Я съела пирог. Весь.

Когда леди Ингрид поднялась из-за стола, часы на каминной полке пробили десять. Она обошла его кругом, остановилась возле меня, и я тоже встала, потому что теперь было можно, и ноги оказались чужими, ватными, как после долгой дороги. Леди Ингрид вынула из рукава что-то маленькое и блестящее и положила мне на ладонь.

Это была чешуйка. Медная, размером с ноготь, тёплая, на тонком шнурке.

— Знак очага. С ним вас пустят в этот дом с любой невестой, и ни один слуга не спросит, кто вы. Не потеряйте. Я их не раздаю.

— Я не потеряю, — пообещала я.

— И не обольщайтесь, — леди Ингрид поджала губы. — Я всё ещё против. Но вы выдержали. Последней, кто высидел за этим столом всю перемену блюд без воды, была Тильда, швея из Нижнего порта. Восемьдесят лет назад.

— ОНА ТОЖЕ БЫЛА ТОЩАЯ, — сообщила Гуннхильд всему дому.

* * *

Карету Северин отпустил у ворот.

— Пройдёмся. Вам нужно остыть. Мне тоже.

Я хотела возразить, что до Сиреневой улицы час пешком, если не больше, и что порядочные свахи не гуляют с клиентами по тёмному городу, Кодекс, статья не помню какая. Но ночной воздух после столовой Хорнов был как глоток той самой воды, которую я не выпила, и я пошла.

Медный холм спускался к реке широкими улицами, на которых в этот час не было никого, кроме фонарщиков. Особняки стояли далеко друг от друга, в садах, и из окон пахло каминным дымом и жареным мясом: у драконов ужинают поздно. Ниже, у моста, начинались переулки, тянуло рекой и сиренью, которая давно отцвела, а дух её почему-то остался.

Минут десять мы шли молча. Потом он нарушил тишину:

— Вы солгали.

— Когда же?

— На третьем вопросе. Когда ответили, что не верите в любовь.

— Я и не верю, — подтвердила я. — Любовь — это смесь хорошей погоды, недосыпа и общего врага. Она проходит за три года, если её не подпирать.

— Это я знаю. Солгали вы про совместимость. В неё вы тоже не верите, вы на неё надеетесь. Это другое.

Я остановилась прямо под фонарём.

— Господин Хорн. Я пятый год веду контору. Ни одна моя пара не развелась.

— Потому что они подписали договор и боятся штрафа, — хмыкнул он.

— Они живут вместе, потому что у них одинаковое отношение к деньгам, к родне и к храпу! — вспыхнула я.

— Значит, это соглашение о храпе. Хорошее. Я бы подписал. Только не называйте его иначе.

— Я никак его не называю. Это вы считаете, что любовь существует, только не для вас.

— Я считаю, что её нет вообще, — отрезал он. — Люди изобрели это слово, чтобы оправдывать плохие сделки. А вы завели Таблицу, чтобы заключать хорошие и не признаваться, что вы торговец.

— А вы женитесь по завещанию, потому что так проще, чем по желанию! — бросила я.

— Безусловно, — он даже не моргнул. — А вы сватаете других, потому что это безопаснее, чем самой.

Мы стояли под фонарём и смотрели друг на друга. Я сдвинула очки на лоб, потому что сквозь стёкла он казался ближе, чем мне хотелось. Кулаки у меня сжались сами. Глаза у него были жёлтые, как свет над нами, и зрачок вытянулся в нитку, но не так, как при матери. Иначе.

Мы оба считали, что любви нет. В этом и была беда: препираться с тем, кто думает так же, как ты, но делает другие выводы, в тысячу раз труднее, чем с несогласным. С мамой я могла ругаться часами и уходить спокойной: она верила в любовь и была неправа, всё ясно. С ним я не понимала ничего.

— У вас цветок завял, — заметил он вдруг.

Я опустила глаза. Жасмин Гордона на моём воротничке действительно поник и побурел по краям. Очаг Хорнов был ему не по силам.

Северин смотрел куда-то поверх моей головы.

— Гордон дарит цветы всем. Мамины кухарки ходят с жасмином по праздникам.

— Вы ревнуете? — не удержалась я.

— Драконы ревнивы к имуществу.

— Значит, я ваша собственность?

— Вы мой подрядчик, — невозмутимо поправил он. — По договору. С печатью.

Я засмеялась. Не хотела, само вышло, громко, на всю пустую улицу, так что в окне ближнего дома отодвинулась занавеска. Северин смотрел на меня с каменным лицом, только левая бровь у него поползла вверх и вернулась на место не сразу, а с остановками, как человек, спускающийся по скрипучей лестнице.

Остаток дороги мы спорили. О том, может ли совместимость считаться разновидностью любви (нет, по-моему; да, по его мнению, только трусливой). О том, нужна ли вообще брачная печать, если её нельзя обмануть (да, считал он, потому что это единственный честный свидетель на свадьбе; нет, уверяла я, потому что удачная пара и без неё знает, что она хорошая, и тут же поняла, что сморозила глупость, а он заметил это ещё раньше). О том, кто хуже: светлые эльфы, которые отказывают поэмой, или гномы, которые выставляют счёт. Мы прошли мост, рыночную площадь, бульвар Белых лип, где в витрине Корро до сих пор горели звёзды из фольги, и свернули на Сиреневую.

У двери конторы он остановился.

— Завтра эльфийка.

— В полдень. У вас в доме. Теперь мне можно приводить, у меня знак очага.

— Она будет говорить стихами? — поинтересовался он.

— Если вы ей не подойдёте.

— Тогда я постараюсь ей не понравиться. Хочу послушать.

— Это непрофессионально, — буркнула я.

— Я не сваха. Я жених.

Он поклонился коротко, по-драконьи, наклонив только голову, и ушёл вверх по улице. Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед, хотя видеть было уже некого, и злилась. На него, на себя, на очаг, на суп, на стакан с водой, на собственную руку, которая ещё помнила, как её держали за запястье. Так сердито мне давно не бывало, и это почему-то нравилось.

В приёмной горела лампа, которую я оставила, уходя. Бабушка сидела в раме, обмахиваясь веером, и вид у неё был такой, будто она весь вечер провела у окна и не скрывает этого.

— Ну, рассказывай, — потребовала она.

— Я высидела. — Я показала ей медную чешуйку на шнурке. — Ингрид дала знак очага.

— Сама Ингрид! — бабушка расцвела. — А Северин?

— Северин проводил меня до двери, как положено по договору. Мы обсудили завтрашние смотрины. — Я сняла с воротничка увядший жасмин, повертела в пальцах и, подумав, бросила в корзину для бумаг. — Было очень скучно.

Колокольчик над моим столом ударил так, что сорвался с крючка, стукнулся о край столешницы и покатился по паркету, продолжая звенеть на ходу, пока не уткнулся в ножку кресла для клиентов. Там он ещё немного подребезжал, лёжа на боку, для верности. Купидон в клетке проснулся, вытащил голову из-под крыла и посмотрел сначала на колокольчик, потом на меня, с глубоким голубиным презрением.

Бабушка промолчала. Она закрыла лицо веером, и веер тихо трясся.

Я подняла колокольчик, повесила его обратно на крючок и высказала ему всё, что думаю о гильдейских артефактах, по Кодексу и без. Он выслушал молча. Потом я ушла наверх, не зажигая свечи. Седьмая ступенька скрипнула, и мне показалось, что и она смеётся.

Глава 7. Невеста № 1, эльфийка

Отказ, изложенный менее чем в тридцати строфах, приравнивается к пощёчине. Отказ длиной более пятидесяти строф считается согласием и толкуется в пользу жениха.

«О должном и подобающем», свод этикета светлых эльфов, том четвёртый, глава «Об отказах»

Условия леди Эсмель принесли в восемь утра, на ленте.

Шёлковая, бледно-зелёная, шириной в ладонь, она была намотана на серебряную катушку, как нитки у Жози. Принесла её дуэнья невесты, госпожа Ниэллин, светлая эльфийка неопределённого возраста, по моим прикидкам, где-то между пятьюстами годами и вечностью. Она вошла в приёмную, не касаясь ногами пола, что у светлых эльфов считается признаком хорошего воспитания, а у гномов означает, что гость не собирается платить за чистку ковра. Гримбальд проводил её взглядом из-за ширмы и молча записал что-то в книгу.

Голос у госпожи Ниэллин был похож на звук ложечки в хрустальном бокале.

— Тридцать одно условие. Дева Эсмель из дома Утренней Росы снисходит до смотрин с драконом лишь при их исполнении.

Я взяла катушку и начала разматывать. Купидон, с вечера бывший не в духе, слетел с клетки, схватил свободный конец клювом и потянул в другую сторону. Дуэнья посмотрела на него, как смотрят на пятно на скатерти. Купидону это было безразлично: он кусал даже Гильдию.

Условия были выведены изящной вязью, каждое начиналось с заглавной буквы в виде листа. Первые десять касались одежды (светлый наряд, без металла на поясе, перчатки снять до приветствия, надеть после), следующие пять — знакомства (жених обязан обратиться к деве тремя строками, в каждой из которых есть название дерева). С шестнадцатого по двадцатое речь шла о том, чем деву можно угощать: росой, лепестками, мёдом диких пчёл и хлебом, испечённым без огня.

— Без огня? — переспросила я.

— На солнечном камне. Это занимает три дня.

— Смотрины в полдень, — возразила я.

— Значит, пекари дома Хорнов должны были начать позавчера, — невозмутимо ответила дуэнья.

Двадцать первое условие было главным. Буквы в нём были крупнее остальных, а строку обводила тонкая серебряная рамка: «В присутствии девы не должно гореть открытого пламени».

Я подняла глаза.

— Госпожа Ниэллин, смотрины пройдут в доме дракона. У Хорнов камин в каждой комнате, в столовой очаг размером с вашу карету. Пламя у драконов не гасят. Никогда. Задуть очаг при госте значит объявить ему, что в семье покойник.

— А разжечь огонь при светлой деве значит напомнить ей о Пепельном лете, — не уступила дуэнья. — Предпоследний год Долгой войны. Медные драконы жгли кромку Светлого леса три дня и три ночи. Мой прадед был там.

Я записала в блокнот «Пепельное лето» и подчеркнула. Бабушка в раме над картотекой перестала делать вид, что спит, и подняла лорнет.

— Восемьдесят лет мира, — осторожно напомнила я.

— Для эльфа это всё равно что для вас прошлый четверг.

Мы договаривались до половины одиннадцатого.

Ларс, присланный ко мне связным, за это время дважды съездил на Медный холм и обратно. Первый раз он вернулся с ответом леди Ингрид: «Очаг Хорнов не гас со дня постройки и не остынет ради девицы, которая ест лепестки». Второй раз он привёз записку Северина, которую я перечитала трижды, прежде чем поняла, что это не шутка: «Огонь можно закрыть. Погасить нельзя. В кладовой у тётушки Гуннхильд есть каминный экран, который вышивала моя бабка. На нём лес. Надеюсь, эльфов он устроит».

Госпожа Ниэллин прочла записку через моё плечо.

— Лес? Какой именно?

— Ларс, что там вышито? — окликнула я.

Ларс покраснел ушами.

— Берёзы. И, кажется, олень. Он немного похож на корову. Бабушка Северина вышивала полвека, а живность у неё всё равно выходила домашней. Дед считал, что так даже уютнее.

Госпожа Ниэллин закрыла глаза, как человек, который считает до ста.

— Берёзы допустимы, — наконец постановила она. — Корову дева не увидит, если сядет к ней спиной.

Я вписала в журнал: «Эсмель. Смотрины в полдень. Очаг за экраном. Корова за спиной». Гримбальд заглянул через плечо и объявил, что более непроизводительной записи не видел за сорок лет.

— Двадцать пять, — добавил он. — Это я так. Для порядка.

* * *

Леди Эсмель была красивая. Про иных людей в анкете пишешь «внешность приятная». Про светлых эльфиек тянет вывести коротко: «да».

Волосы у неё были серебряные, гладкие, до колен, собранные в одну косу с вплетёнными листьями. Лицо узкое, прозрачное, с той особой бледностью, которая бывает у фарфора, если поставить его против окна. Глаза зелёные, светлые, как молодой побег на просвет. На смотрины она пришла в семи слоях шёлка, по числу добродетелей девы, и каждый слой был своего оттенка, от белого до цвета мяты. Я посчитала. Работа у меня такая.

Ей было двести девять лет, что для светлой эльфийки означало примерно то же, что для меня мои двадцать семь: уже не девочка, ещё не старая дева, и вся родня считает своим долгом об этом напоминать. В её анкете на вопрос «почему вы ищете брака вне своего народа» было написано: «Хочу, чтобы помолвка длилась меньше пятидесяти лет». Колокольчик, когда она это говорила, промолчал. Я тогда впервые подумала, что светлые эльфы, возможно, тоже бывают людьми.

Мы вошли в малую гостиную особняка Хорнов ровно в полдень: впереди госпожа Ниэллин, за ней невеста, за ней я с медной чешуйкой на шнурке поверх воротничка. Слуга в холле увидел знак, поклонился и не спросил, кто я такая. Леди Ингрид не соврала.

Скромной эта комната считалась только по меркам Хорнов: в ней можно было устроить бал на пятьдесят пар. Камин у дальней стены закрывал экран, огромный, в человеческий рост, из тёмного дерева, обтянутый вышивкой: берёзы, трава, ручей, а посреди всего этого корова с рогами, на которой бабушка Северина, видимо, всю жизнь пыталась вышить оленя. Она смотрела прямо на вошедших, кротко и с пониманием.

Из-за экрана шло тепло, ровное, тяжёлое, как от нагретой стены.

Северин стоял у окна. Он был в светлом, впервые на моей памяти: сюртук цвета топлёного молока, без пояса, без металла. Ему это не шло совершенно. Он выглядел как медный подсвечник, который кто-то по ошибке завернул в салфетку. Перчатки он не снял.

Рядом стояла леди Ингрид, вся в красном, назло двадцать первому условию, и на её лице было написано, что если кто-нибудь заикнётся о том, что бархат тоже напоминает пламя, она съест этого кого-нибудь, не погасив очага.