— Образец, и только, — отрезала я.
Колокольчик разочарованно затих. Бабушка посмотрела на меня поверх лорнета, как учительница, у которой лучшая ученица впервые списала, причём грамотно. Я раскрыла журнал и сделала вид, что меня очень занимает правописание фамилии «Кольб».
* * *
Леди Ингрид Хорн вошла в контору в одиннадцать, и морось за её спиной прекратилась. Совпадение это было или драконья любезность, не знаю.
Она была выше любой женщины, которую я встречала, и держалась так прямо, что рядом с ней хотелось проверить собственную осанку. Седые волосы короной, в них медные пряди, будто по серебру провели раскалённой иглой. Тёмно-красный бархат, рубины в ушах и на каждом пальце. Глаза того же цвета, что у сына, только холоднее, как янтарь, пролежавший зиму на подоконнике.
Купидон пошёл в атаку раньше, чем я успела встать: растопырив крылья, с налитым кровью глазом, спикировал прямо на рубиновую руку, державшую зонт. Леди Ингрид руку не отдёрнула. Она повернула голову и посмотрела на голубя, вот и всё. Купидон затормозил в воздухе так резко, что его развернуло боком, неловко шлёпнулся на край моего стола, постоял, поджав одну лапу, и ушёл в клетку пешком, ни разу не обернувшись.
Гримбальд потом уверял, что за сорок лет службы в конторе не видел ничего подобного.
Я поднялась из-за стола.
— Леди Хорн. Корделия Вейс. Прошу вас.
— Я знаю, кто вы, милочка, — бросила она.
«Милочка» прозвучало так, как судья объявляет номер статьи перед приговором. Гостья обвела взглядом приёмную и задержалась на портрете.
— Здравствуй, Лукреция.
— Ингрид, — бабушка подняла веер. — Ты постарела.
— А ты, я вижу, нет. Это и есть посмертная лицензия? Я думала, она дороже выглядит.
— Она дороже стоит, — хмыкнула бабушка. — Выглядеть ей незачем.
Они смотрели друг на друга с нежностью двух старых соперниц, переживших всех остальных. Я и не знала, что они знакомы.
Леди Ингрид села в кресло для клиентов, поставила зонт рядом, остриём в пол, и достала из бархатного ридикюля свиток. Развёрнутый на моём столе, он лёг поверх списка, журнала и чернильницы, перевалился через край и свесился до пола. На нём было семь имён, каждое с гербом и родословной до десятого колена.
— Это невесты для моего сына. Начнёте с них.
— Леди Хорн, в договоре с вашим сыном есть пункт девятый: кандидаток из вашего списка я не представляю ему без его отдельного согласия. К тому же завещание, насколько я знаю, исключает вас из процедуры. «Без участия Ингрид».
— Я прочла завещание семь раз, милочка, — она расправила на колене перчатку. — Там сказано, что сына сватает человеческая сваха без участия матери. О том, что невеста должна быть из людей, ни слова. И я не участвую. Я принесла бумаги. Список составила не я.
— А кто же? — спросила я.
Ридикюль открылся второй раз, и на стол легла стопка, перевязанная красной лентой. Семь анкет на гильдейских бланках с водяным знаком.
— Матери невест. Драконицы не заполняют анкет сами, за них это делают матери. Все семь написаны собственноручно. Моей руки там нет ни строчки, можете проверить почерк.
Колокольчик промолчал: формально это была правда.
— Он не может проверить мать, которая пишет за дочь, — объяснила я. — Он слышит только тех, кто сидит в комнате.
— Значит, вам придётся поверить матерям. Как верю им я, — ответила леди Ингрид.
Бабушка тихо фыркнула в веер.
Я развязала ленту. Анкеты были заполнены крупным решительным почерком без единой помарки, и уже это настораживало: ни одна честная анкета не обходится без кляксы в графе «привычки». Сигрун из клана Алых, её я уже знала: она стояла у меня в картотеке и вчера дала сорок девять. Асгерд из Серебряных, тоже знакомая, сорок четыре и «предпочитаю без» в графе «отношение к огню». Торвейг из Бронзовых. Ильва и Ольва из Чёрных, близнецы, в графе «особые условия» приписка: «Дочери неразлучны, рассматриваются только вместе». Гейра из Золотых, двести девяносто шесть лет. Ракель из Медных.
Последнюю анкету я отложила в сторону.
— Ракель из Медных.
— Хорошая девочка. Знает генеалогию наизусть.
— Тогда она знает, что приходится вашему сыну троюродной сестрой. Кодекс свахи, статья двадцать девятая: брак между родственниками до третьей степени включительно сваха не заключает и в списки не вносит.
Леди Ингрид подняла одну бровь, будто делала мне одолжение.
— У драконов третья степень не считается родством.
— У драконов, может быть. А у Гильдии считается. Вы ведь хотите, чтобы брак засчитали?
— А близнецы? — поинтересовалась она, не сдаваясь.
— Близнецов я не могу выдать за одного дракона. Статья сорок третья.
— Одна будет женой, другая при ней.
— При ней кем?
Леди Ингрид подумала.
— Компаньонкой, разумеется.
— Тогда пусть компаньонка заполнит отдельную анкету. Гримбальд, у нас есть такой бланк?
— Нет. И не будет, — проворчал гном из-за ширмы.
Леди Ингрид откинулась в кресле и сложила руки на набалдашнике зонта.
— Вы дерзкая, — протянула она без всякой обиды.
— Я сваха, леди Хорн. Дерзость тут ни при чём, у меня Кодекс.
— Считайте. Я подожду.
Я считала час. Сама сверка идёт быстро, но сначала каждую анкету нужно перенести условными знаками на карточку, а матери драконьих невест писали размашисто, с завитками, и на «привычки» у каждой уходило по полстраницы. Близнецов я переносила отдельно, назло. Леди Ингрид смотрела, как на доске загораются серебром ячейки, и на её лице не было ничего, кроме вежливого интереса, но после третьей анкеты она пересела поближе.
Пока я работала, Гримбальд принёс гостье травяного отвара. Леди Ингрид отпила, поморщилась: «Холодный», и подержала чашку в ладонях, пока отвар не забулькал.
Я опустила на доску бархатный чехол.
— Сигрун из Алых, сорок девять. Асгерд, сорок четыре. Торвейг, тридцать один. Ильва, тридцать восемь. Ольва, тридцать шесть, у неё в графе «музыкальность» стоит «поёт по утрам», а ваш сын на этот вопрос ответил сноской, которую я при вас читать не буду. Гейра, девятнадцать. Ракель не считала. Статья двадцать девятая.
— Девятнадцать? — переспросила леди Ингрид. — У Гейры самый большой клад в Золотом клане.
— У Гейры в графе «отношение к переменам» написано «отрицательное, последние двести лет». Ваш сын переставляет мебель. Он сам указал. Со сноской.
В эту минуту открылась дверь, и вошёл её сын.
Северин Хорн остановился на пороге и разом увидел всё: мать в кресле, свиток на полу, непривычно смирного голубя, меня. Зрачки у него сузились в нитку и снова раскрылись. За его плечом маячил Ларс с книжечкой в кармане сюртука, оттопыривавшей ткань ровно на сердце.
— Доброе утро, мама.
— Сын мой.
— Ты не говорила, что поедешь в нижний город.
— Ты не спрашивал, — отрезала леди Ингрид. — Я принесла госпоже Вейс список.
— У госпожи Вейс есть свой.
— Я видела, — Леди Ингрид постучала ногтем по моему листу, на котором лежал угол свитка. — Там вдова с семью детьми и фея.
— Люди, нелюди и одна фея, — вставила я. — Строго по Таблице.
— И ни одной драконицы, — заметила она.
— Драконицы получили от девятнадцати до сорока девяти. Мой список начинается с шестидесяти четырёх.
Северин подошёл к столу. Двигался он очень тихо для своего роста, и от него шло ровное сухое тепло, будто рядом поставили нагретый за день камень. Он отодвинул свиток двумя пальцами, взял мой лист и прочитал, дважды задержавшись на Хильде Золотохват.
— Шестьдесят четыре. Та, о которой вы обещали рассказать.
Больше он ни о чём не спросил. Только поднял взгляд на колокольчик, коротко, как поглядывают на соседа, который вчера при всех ляпнул лишнее, и снова уткнулся в лист. У меня похолодели пальцы. Бабушка на портрете закашлялась так выразительно, как умеют только те, у кого нет лёгких.
Северин провёл пальцем вниз по столбцу цифр.
— Торвейг меня боится. Гейра тоже. С Асгерд я был помолвлен сорок лет назад, она разорвала дело, когда я переставил в библиотеке шкафы. Ракель я учил летать. Начнём с шестидесяти четырёх.
— Северин.
— Мама, я нанял сваху. Выбирать за неё было бы неуважением к ремеслу. Ты ведь сама этого не терпишь.
Ларс за его спиной издал странный звук и закашлялся под взглядом тётушки.
— Я принесла список не для того, чтобы его выбросили, — сухо напомнила леди Ингрид.
— Его никто не выбросит. — Я вытянула из стопки анкету в гербах. — Сигрун из клана Алых получила сорок девять процентов. Это не шестьдесят четыре, но и не девятнадцать. Если господин Хорн даст отдельное согласие по пункту девятому, я включу её в список.
Северин и мать посмотрели друг на друга, и в приёмной на полградуса потеплело.
— Даю, — уступил Северин. — На одну.
— Первой, — немедленно потребовала леди Ингрид.
— Четвёртой, — возразил сын.
— Тогда третьей.
— Четвёртой, леди Хорн, — вмешалась я. — Третья у меня гномка, она уже предупреждена, а гномы не любят, когда их передвигают в очереди. Это примета на убыток.
Леди Ингрид перевела взгляд на сына.
— Четвёртой. Фею тогда пятой, вдову шестой, библиотекаршу седьмой. Мельничиху я вычёркиваю.
— А её за что? — удивилась леди Ингрид.
— У неё в анкете «боится высоты». Я дракон.
Я вычеркнула сама, нажала слишком сильно, и кончик пера треснул вдоль, превратив строчку «Ирма Кольб» в лужицу. Ближе всего лежало то, что Северин выложил из кармана, когда брал лист: тёмное, тяжёлое, с медным наконечником. Я обмакнула его в свою чернильницу и вписала четвёртой строкой: «Сигрун из клана Алых, драконица, 49%», перенумеровав остальных стрелками.
Ларс издал тот же странный звук, только громче. Леди Ингрид очень медленно перевела взгляд с моей руки на сына.
Северин промолчал.
Я дописала, вытерла медный наконечник о промокашку и протянула перо хозяину. Он взял, не глядя, и убрал в карман. Мне показалось, что Ларс сейчас сядет на пол.
Леди Ингрид поднялась и скатала свиток одним движением.
— Хорошо. Четвёртой. Но раз вы будете приводить невест в дом Хорнов, госпожа Вейс, вы сначала сядете за наш стол.
— Мама, это лишнее, — голос у Северина стал другим.
— Это обычай, сын мой. Тот, кто ведёт чужих женщин к нашему очагу, сначала ужинает у этого очага сам. При всех. Если выдержит до конца, получает право. Твой дед проводил через это даже портниху, которая шила ему свадебный сюртук.
— Испытание огнём устраивают невестам.
— Не только. Его устраивают тем, кому мы доверяем дом. А я не доверю его свахе, пока не посмотрю, как она ест. Сегодня в семь. Медный холм, ворота с ящером, вы не перепутаете.
— Госпожа Вейс не обязана… — начал Северин.
— Обязана, господин Хорн, — перебила я.
Они оба посмотрели на меня.
— Кодекс свахи, статья тридцать пятая: «Сваха уважает обычаи рода клиента, если они не противоречат закону и уставу Гильдии». У Кодекса к ужину возражений нет. Я приду.
Леди Ингрид, кажется, впервые за весь визит посмотрела на меня с интересом. Так смотрят на шахматную фигуру, которая неожиданно оказалась не пешкой.
Она уже взялась за ручку двери, когда обернулась.
— Я ничего не имею против людей, милочка. Поймите меня правильно.
Колокольчик звякнул.
Ларс зажмурился. Северин на секунду прикрыл глаза, как человек с больной головой. Бабушка захохотала в голос, а леди Ингрид подняла взгляд на колокольчик и посмотрела на него так же, как час назад на Купидона. Тот качнулся ещё раз и затих, по-моему, виновато.
— Хорошо работает, — одобрила леди Ингрид. — Это внушает доверие. В семь.
И вышла. Дождь, к слову, так и не пошёл.
* * *
Дневной выпуск «Вестника Арвена» принесла Жози.
Был третий час. Гримбальд ушёл в банк «Золотохват и сыновья» просить отсрочки, с видом гнома, которого ведут на казнь, и оставил на моём столе записку: «Двадцать шесть. Фарфор цел. Г. Ш.». Я переписывала список начисто в журнал. Об испытании огнём в бабушкиных тетрадях нашлась одна строчка, подчёркнутая дважды: «За стол сажают у самого очага», и приписка: «Надевать хлопок».
Жози влетела без стука, с газетой в одной руке, куском пирога на тарелке в другой и булавкой в углу рта.
— Дорогуша, ты в газете!
— Я каждую неделю в газете, — буркнула я. — Корро платит «Вестнику», чтобы я там была.
— Не так. — Жози сунула мне пирог и развернула листы на столе, усыпав их крошками. — «Шёпот за фатой». Читай.
Я прочитала.
«Говорят, наследник покойного Ормунда Хорна на этой неделе переступил порог скромной брачной конторы в нижнем городе. Медный дракон ищет жену через свах. Неужели дела так плохи? Мадемуазель Вуаль сочувствует бедному ящеру и напоминает, что в Свадебном доме Корро судьбу подбирают по звёздам, а небо ещё никому не отказывало».
— Скромная, значит, — пробормотала я.
— Тебя задело «скромная»? — изумилась Жози. — Не «бедный ящер»?
— Ящер может за себя постоять. Но откуда они узнали? Договор подписан здесь, ночью, при закрытых ставнях. Свидетели: я, бабушка и голубь.
Жози села на край моего стола.
— Дорогуша, о том, что к тебе ходит дракон, знает весь квартал. Пекарь испёк булочки в виде ящериц.
— Это не значит, что газета…
В дверь постучали. Три раза, ровно.
Лицо у Жози стало таким счастливым, будто ей принесли четвёртую свадьбу на блюде с цветами.
— Меня тут не было, — громким шёпотом сообщила она. — Ларс с ним?
— Понятия не имею.
— Если Ларс с ним, передай, что «кровь» с «любовь» мы больше не рифмуем. Я ему вчера всю книжечку исчеркала. Он плакал, но тихо, по-мужски, — и она выскользнула через кухню, на ходу заправив мне за ухо выбившуюся прядь.
Я открыла дверь.
Северин стоял на крыльце один. В руке у него была та же газета, свёрнутая трубкой, и по её краю ползла тонкая оранжевая кайма, от которой тянуло жжёной типографской краской.
— Вы читали.
— Только что. Входите, пожалуйста, пока у меня на крыльце не загорелась сирень.
Он вошёл и остановился посреди приёмной, держа газету как улику.
— Кто им сказал? — спросил он.
— Не знаю.
— Вы вели переговоры при свидетелях. Ваша бабушка…
— Бабушка не выходит дальше порога. Мой бухгалтер, которого в тот вечер не было, не сказал ни одного лишнего слова даже собственной бороде. Голубь, будь он разговорчив, знал бы одни ругательства. А я никому ничего не рассказывала.
Колокольчик промолчал. Северин глянул на него так, как смотрят на часы, когда и так знают время.
— Вижу, — признал он. — Если бы проболтались вы, он бы сейчас оглох от собственного звона.
Он прошёл к окну, развернул газету и прочёл вслух, ровно, без выражения, как читают протокол:
— «Неужели дела так плохи».
В приёмной потеплело. Сначала даже приятно: камин я не топила, берегла дрова. Потом огонёк спиртовки, на которой я грела сургуч, вытянулся вверх на целую ладонь, от мокрой подстилки в клетке Купидона пошёл пар, а газета в руках Северина почернела ещё на палец.
— Господин Хорн, у меня картотека. Две тысячи сто сорок бумажных карточек в дубовых ящиках. Если вам хочется что-нибудь поджечь, поджигайте, пожалуйста, на крыльце.
Он сжал газету в кулаке, а когда разжал, на ладони лежала горстка серого пепла, лёгкого, как пух. Он высыпал её в мою пустую чернильницу для запасных перьев, аккуратно, до крупинки.
В приёмной стало прохладнее.
— Простите, — глухо обронил он.
— Пепел вытряхивается.
— Я не про пепел.
Я ждала. Сваха, которая не умеет молчать, узнаёт о клиенте только то, что он сам указал в анкете, а Северин Хорн вписал в свою очень мало правды и очень много сносок. Он стоял у окна и смотрел не на меня, а на латунные таблички картотеки.
— Я сто двенадцать лет жил так, что про меня нечего было написать. Вёл дела клана, когда дед уже не мог. Сидел в Королевском совете по налогам, где никто не помнит моего имени, потому что я никогда не ошибаюсь. Обо мне в этой газете писали один раз, когда я заплатил за ремонт моста в Нижнем порту, и тогда перепутали фамилию.
— А теперь не перепутали.
— Теперь её знает весь Арвен, — лицо у него не дрогнуло. — Дед мог отдать всё Гордону, это было бы понятно, его все любят. Мог отписать мне, я три десятка лет тянул клан. А он придумал условие. Тридцать дней, сваха, печать. Выставил меня в витрину на Сиреневой улице, чтобы город стоял у стекла и смотрел, как Северин Хорн покупает себе жену по таблице.
— Вы не покупаете, — поправила я. — Вы платите свахе. Это разные вещи.
— Объясните это «Вестнику», — огрызнулся он.
— Газете я ничего объяснять не стану. Ей платит Корро, а мне вы. Я работаю на того, кто даёт больше и при этом не врёт.
Это было плохо: сухо, гладко, по-деловому, так я разговаривала со всеми, кто приходил сюда с бедой и нуждался, чтобы с ним толковали о графах, а не о несчастье. Северин посмотрел на меня, и в его глазах впервые не было ни иронии, ни холода. Там было то, что я видела у вдовцов, которые являются через год после похорон и уверяют, что жена хотела бы, чтобы они снова женились, а сами не верят ни одному своему слову. Не горе, его я узнаю сразу. Обида. Давняя, ещё живая, аккуратно сложенная и убранная в ящик с надписью «Не открывать».
На кого можно так обижаться, если человек уже умер и ничего не объяснит?
— Он вам писал? Перед смертью?
Северин отвернулся к окну.
— Нет. Дед переписывался только с вашей бабушкой. Он и со мной говорил так, будто диктовал ей.
Потом выпрямился, и всё, что я видела в его лице минуту назад, ушло туда же, откуда пришло. Ящик закрылся.
— В семь, — голос снова стал ровным. — Мама не любит опозданий. Наденьте что-нибудь, что не жалко.
— У меня одно приличное платье. Его жалко.
— Тогда наденьте его. Я прослежу, чтобы вас посадили не слишком близко к огню.
— Ваша мать сказала, у самого очага, — напомнила я.
— У мамы своя рассадка, у меня своя. — Он взялся за ручку двери и остановился. — Госпожа Вейс. Вы так и не рассказали мне про шестьдесят четыре.
— Леди Эсмель, светлая эльфийка, двести девять лет. Любит книги о путешествиях и тишину. Если вы ей не подойдёте, она откажет вам в стихах.
— И длинных? — поинтересовался он.
— Не короче тридцати строф. Иначе это пощёчина.
Он подумал.
— А вы мне в чём откажете, если я не подойду?
Над моей головой висел колокольчик. В нижнем угловом ящике, между торговцем рыбой и кондитершей, лежала карточка, исписанная моим восемнадцатилетним почерком.
— Я вам не невеста, господин Хорн, — ответила я. — Мне отказывать не в чем.
Колокольчик не звякнул. Северин постоял ещё секунду, будто ждал второго ответа, и ушёл. Шаги его по Сиреневой затихли быстро: драконы ходят широко.
Я взяла чернильницу с пеплом и подошла к окну, чтобы вытряхнуть её на клумбу. Пепел был ещё тёплым. Я вернула её на стол, в дальний угол, за журнал, и пообещала себе, что вытряхну утром.
Купидон смотрел на меня из клетки, склонив голову набок.
— Не твоё дело, — сообщила я голубю.
Он отвернулся. Голуби, в отличие от колокольчиков, умеют выражать мнение без звука.
Глава 6. Ужин с огнём
Обычаи рода: испытание огнём, то есть ужин с моими родственниками. Пережить можно.¹
¹ Я пережил сто двенадцать раз. Правда, я огнеупорный.
Анкета клиента С. Хорна, графа 71 «Семейные традиции», со сноской
Жози держала в зубах сразу четыре булавки, поэтому приговор вынесла сквозь них:
— Хлопок. Бабушка права, дорогуша. Шерсть у очага вспыхивает, как сухая солома. Я видела, как одна невеста на свадьбе прислонилась к канделябру. Фата горела так красиво, что гости аплодировали.
— Платье свахи при исполнении шьётся из серой шерсти установленного образца, — возразила я. — Кодекс, статья пятая.
— Твоя пятая статья у драконов не ужинала.
— Кодекс писали люди, которые были везде, — огрызнулась я.
Жози вынула булавки изо рта, воткнула их в подушечку на запястье и посмотрела на меня так, как смотрела на клиенток, желавших венчаться в красном, потому что это смело.
Мы стояли в её ателье, за витриной, в которой манекен в белом изображал невесту с таким выражением, будто жених опаздывает уже второй час. Было пять часов дня. Гримбальд утром вместо «доброго утра» объявил «двадцать шесть», потом выдал мне из конторской кассы два кольца на извозчика и тут же записал их в книгу под заголовком «Расходы по драконам». Бабушка ещё до завтрака надиктовала мне правила, которые помнила со времён Ормунда, и я переписала их на карточку и убрала в рукав: есть всё, что подадут; воды не просить; из-за стола не вставать, пока не встанет хозяйка; на три вопроса матери рода отвечать правду; посуду не хвалить.
— Почему посуду не хвалить? — спросила Жози, когда я ей прочла.
— Драконы ревнивы к вещам, — объяснила я. — Если гость хвалит чашку, хозяин всю ночь не спит и думает, не собирается ли тот её унести.
— А если похвалить хозяина? — поинтересовалась Жози.
— Про хозяина бабушка ничего не говорила.
Жози хмыкнула и ушла в заднюю комнату. Вернулась она с моим же серым платьем, которое я оставила ей перед обедом, только теперь оно было лёгким, как носовой платок. Я подняла его на руке и не поверила.
— Что ты с ним сделала?
— Выпорола шерстяную подкладку и вшила хлопковую, тонкую, с южных островов. Снаружи серая шерсть установленного образца, Кодекс доволен. Изнутри ты не сваришься. А воротничок я тебе накрахмалила так, что им можно резать хлеб. Пусть видят, что в нижнем городе тоже умеют держать голову.
Я не нашлась с ответом. Со мной такое бывает редко, и Жози это знала, поэтому сделала вид, что не заметила, и только похлопала меня по плечу.
— И чулки красные, — добавила она.
— Нет, Жози.
— Красные с сердечками, — Жози пропустила моё «нет» мимо ушей. — Для храбрости. Под платьем никто не увидит, а тебе будет теплее на душе.
— Мне и без чулок будет жарко, — возразила я. — Там очаг.
— На душе, дорогуша. Очаг греет только снаружи.
Я надела красные. Мы обе знали, что я их надену, ещё до моего «нет».
Ровно в шесть у конторы остановилась карета. Тёмно-зелёная, с медным ящером на дверце, запряжённая парой рыжих коней, которые косились на сиреневые кусты так, будто подозревали их в чём-то. Из неё выпрыгнул Ларс, упустил шляпу, поднял, увидел Жози в дверях ателье, уронил снова и покраснел ушами до цвета собственных волос.
Смотрел он на Жози, а обращался ко мне:
— Госпожа Вейс, кузен прислал за вами. Он собирался отвезти вас сам, но его задержала мама, и он распорядился, чтобы я, а мама велела, чтобы не он, а я, и вот я.
— Здравствуй, Ларс, — откликнулась Жози. — Ты переписал про морковь?
— Да. Теперь там «свекровь».
— Это ещё хуже, — простонала Жози.
— Я знаю, — в голосе Ларса звенело отчаяние. — Но других рифм на «любовь» в языке нет. Я проверял по словарю.
Жози вынула из кармана огрызок красного карандаша и протянула ему.
— На обратном пути зайдёшь. Разберём. Делию верни целой, с воротничком.
Всю дорогу до Медного холма Ларс читал мне вслух стихи, черкал в книжечке красным карандашом и спрашивал, считается ли «кровь» рифмой, если речь о драконьей, а не о человеческой. Я ответила, что Гильдия брачных посредников в вопросах рифмы не компетентна. Он записал и это.
* * *
Особняк Хорнов стоял на самой вершине Медного холма, и я, честно говоря, ожидала замка. Замка не оказалось. Был дом из красного камня, высокий, без башен и украшений, похожий на кирпич, поставленный на попа, с огромными окнами в два этажа каждое и дверями, в которые при нужде, наверное, проходил целый дракон, не сложив крыльев. Во дворе горели жаровни. Ворота я бы действительно ни с чем не перепутала: медный ящер на створках был в натуральную величину, и кто-то начистил ему нос до блеска.