Рассеянно перебирая стопку книг, я пыталась найти хоть что‑нибудь, что может пригодиться мне в пути. Наконец, взгляд наткнулся на золотистый потрёпанный переплёт тонкого издания «Редкие, ранее не изданные предсказания о Торвейле». Надеясь, что найду там нечто более полезное, чем давно известные трактовки старых пророчеств, я раскрыла книгу.
Кроме стандартных легенд об исчезновении города в книге обнаружилась историческая справка о его названии — достаточно редкая информация.
«Строго говоря, истинное название города — Торвейл, как называли его сами жители Сильвастрии, — писал автор книги. — Эльфы стали называть его Эльмир лишь после исчезновения, и переводилось это буквально как „город, которого нет“. Как водится, с лёгкой руки дивного народа название распространилось, и ныне мало кто помнит, какое из них верное».
Действительно, редкость в наши дни — получить из книги предсказаний такую информацию. Сегодня вообще мало кто интересуется Торвейлом: эту неловкую тему стараются обходить стороной, точно боясь потревожить призраков.
Пролистав несколько страниц и пропуская уже известные мне пророчества, я наткнулась на незнакомое и совсем непонятное:
Безмолвно две души кричат,
Сердца их разрываются от боли.
Муж пламенем любви объят,
Но трудно злу держать себя в неволе.
Здесь, дочери бессмертной нить,
Готова оборвать себя навеки,
Но сможет ли? Не попадёт ль в сеть?
Поднимет ли сомкнувшиеся веки?
Здесь правды нет, и ужасом объяты,
Два грешника, что в жертву принесут.
Замки раскрыты, все оковы сняты,
Склон одиночества предельно крут.
Решение даётся с острой болью,
Такой, что выдержать не всякому дано.
Смирится Ужас с новой ролью?
И примет ли Звезда, что суждено?
При чём тут Торвейл? Это же просто какое‑то любовное стихотворение… Но… Нет. Нет, что‑то тут нечисто. Обычный стих не включили бы в этот сборник. О чём же это?
Возможно, две души — это Злата и Максим? Это объясняет и их боль, и пламя любви. Особенно если они сохранили своё восприятие от органов чувств. Нет, это сомнительно, но вот остальное вполне сгодится за рабочую теорию.
Бессмертная дочь и Звезда — это, видимо, я, и, судя по всему, имеется в виду либо моё бессмертие, либо моя жизнь. Вот только что я должна сделать? Пожертвовать ими без сожаления? Легко. А вот кто такие «два грешника»? И «Ужас»? Ответ напрашивался неутешительный: это явный намёк на Эфилиаса. Только вот загвоздка была в том, что мы во главе с императрицей Клариссой и императором Энделлионом победили его…
Нет, что‑то не сходилось. Я понимала, что где‑то упускаю ключевой момент, но вот где именно?
«Склон одиночества предельно крут»… О, Боги! Это же почти вся моя жизнь. Воображение тут же нарисовало девушку на вершине крутой скалы. На небе — грозовые облака, внизу — бушующее море. Ветер треплет длинные чёрные волосы. Девушка смотрит вниз на бурные волны, её тонкая фигурка съёжилась от холода. Губы плотно сжаты…
Я помотала головой, отгоняя навязчивое видение. Да уж. Картина маслом: «Одиночество».
— О, неужели я дождалась! Рея — и за книгой! — ко мне неспешным шагом, с лёгкой улыбкой на губах, приближалась Кларисса.
— Ваше Величество, чем ехидничать, лучше поглядите, что тут нашлось! — я сунула книгу под нос подруге. — Этого пророчества я ещё не видела. Пытаюсь разобраться, поможете?
Кларисса проглядела текст пророчества и внимательно посмотрела на меня. В её голубых глазах промелькнула тревога.
— Я знаю это пророчество. Но его смысл так же скрыт от меня, как и от тебя. Ты всё узнаешь в своё время.
— Ох, Ваше Величество, мне кажется, что вы откровенно… лукавите.
— Нисколько. Я могу подозревать, догадываться. Но знать — не знаю.
Некоторое время я буравила императрицу взглядом, но потом вздохнула и смирилась: если Кларисса не хочет чего‑то говорить, то она и не скажет этого. Как ни пытай.
Да, выросла девочка, выросла. Из заносчиво‑застенчивой принцессы осталось очень мало. Теперь это по-настоящему мудрая женщина, которая правит железной рукой. Впрочем, Кларисса всегда была доброй, так что она и теперь использует больше пряник, чем кнут. За что народ её и любит.
— Ваше Величество, вы искали меня специально? — вздохнула я, снова подвинув к себе книгу. — А то время поджимает. Слишком много ещё нужно прочесть перед отъездом. Если вы только не желаете сэкономить мне время…
— Конечно! Что ж ты раньше не спросила?! — императрица, только и ждавшая прямой просьбы, выхватила у меня из рук книгу и стала быстро её листать. Она явно хотела скорее перевести моё внимание на что‑то ещё, кроме этого злосчастного пророчества. Что же скрывает моя подруга? И, главное, зачем?
— Ваше Величество, а вы уверены, что взяли нужную книгу?
— Конечно! Источник‑то ты нашла, но вот до нужного пророчества добраться не успела… Вот!
Многострадальный томик шлёпнулся передо мной, раскрытый на нужной странице. Взяв в руки книгу, я прочла вслух:
Ты — роза, безразличия полна,
Всегда прекрасна, но и холодна;
И холодность твоя тебя погубит,
Любимый твой — твой стебель срубит.
Ты кажешься себе такою стойкой:
Безмерно сильной, неизменно ловкой,
Но лишь дерзнешь раскрыть свои объятья,
Ты вспомни: действует проклятье.
Тот ядовитый плющ совсем не чист,
Опасен он, коварен и тернист:
Погибнет тот, что листьями укрыт,
Исчезнет, но, пока в плюще он спит.
Я замолчала, осмысливая прочитанное. Роза, плющ… Что за бред? Ещё одно любовное послание, на этот раз с цветочными метафорами. Неужели нельзя писать предсказания просто и ясно? Пойдёшь направо — умрёшь, пойдёшь налево — выйдешь замуж, пойдёшь прямо, а потом направо — снимешь проклятье с города…
— Ваше Величество… Моя бесценная подруга, — с ехидцей начала я, — а вы уверены, что это всё об Эльмире?
— Солнышко моё, — в тон мне ответила императрица, — насколько я знаю, это не только о Торвейле, о и тебе.
— Что?
— Как тебя зовут? — посмотрев мне в глаза, Кларисса задала неожиданный вопрос.
— Что?
— Как тебя зовут?
— Ваше Величество… — начала я в раздражении, но усилием воли подавила его: за императрицей не водилась привычка задавать мне бессмысленные вопросы. — Астрея.
— А ещё?
— О, Боги! Ваше Величество, вы и мёртвого достанете! Ночная ведьма, Мара, Убийца…
— Нет, подожди… Скажи мне своё настоящее имя. То, которое Богиня Астра дала тебе при рождении.
— Но она не дала мне имени.
— А если хорошенько подумать?
Я закрыла глаза и погрузилась в далёкие воспоминания. Отец много рассказывал мне о матери. В том числе и о её просьбе.
— Когда Астра принесла меня отцу, она оставила меня с запиской, в которой было сказано, что он может воспитывать меня как пожелает, лишь об одном она просит: чтобы назвал меня в честь прекрасного, ароматного цветка с острыми шипами, который она видела в садах нашего мира. Но Каэрон не сделал этого, потому что считал, что ни один земной цветок не достоин, чтобы его имя носила дочь звёздной Богини.
— А твой отец был поэтом…
— Он слыл мудрецом… И всё же… Памятуя об единственной просьбе своей возлюбленной, он дал мне второе имя — Розалия. И иногда звал своей маленькой бесценной розой. Надо же… Я совсем забыла об этом. Интересно, откуда ты знаешь то, о чём я предпочла запамятовать.
— У меня свои источники, — уклончиво ответила Кларисса, давая понять, что тема закрыта.
— Тогда вернёмся к первому вопросу. Ты считаешь, что роза из пророчества — это я?
— Да. А вот плющ… Ты помнишь, у какого Бога плющ являлся священным растением?
— У Эфилиаса! О нет, только не снова! Может быть, имеется в виду нечто иное? Может, это о прошлом?
— Нет, — Кларисса с сочувствием покачала головой, — даже не надейся. Это пророчество ещё не свершилось.
Я покачала головой. Неужели снова?! Не может быть. Он мёртв!
— Ох, постой! — я снова схватилась за книгу пророчеств и стала листать в обратную сторону, до первого предсказания. — Смотри, они перекликаются?
— Ты уверена?
— Да! Тут есть и про одиночество, про любовь! Если твоя теория с плющом верна, то Ужас — это Эфилиас, но как он может зажать страх в кулак? Получается, что наш враг сыграет решающую роль в спасении страны?
Мы с Клариссой долго обсуждали пророчества. Подключились и библиотекари, и теоретики пророчеств. Но никто не смог объяснить, что всё это значит, почему в предсказаниях о пропавшем городе внезапно вмешивается любовь и откуда вдруг возник Бог, погибший в битве с нами пять лет назад.
А между тем времени становилось всё меньше.
Я чувствовала, что зря пришла в библиотеку. После прочтения пророчеств вопросов появилось ещё больше, чем было раньше. И уж точно больше, чем ответов. С тяжёлым сердцем я готовилась отправиться в путь.
Глава 2. В путь
Комната, где я жила, пряталась в дальней части дворца — в том крыле, куда редко заглядывали придворные и почти не доносился гул парадных залов. Здесь было невозможно встретить случайного гостя: лишь служащие дворца изредка проходили по коридору, стараясь не потревожить взыскательную гостью, больше всего желавшую покоя. Тишина стала для меня чем‑то вроде доспеха, защищавшего от мирского шума.
Высокие окна впускали много света, но тяжёлые портьеры служили надёжной преградой, превращая его в тёплое янтарное сияние. В лучах, пробивавшихся сквозь тонкую вуаль тюли, медленно кружились пылинки, похожие на крошечные звёзды, застывшие в полёте. Иногда я замирала, отмечая, что слежу за их танцем, пытаясь угадать в нём какой‑нибудь узор, и тогда сравнивала себя с разомлевшим на солнышке ленивым котом.
В углу темнел резной шкаф, чьи полки хранили памятные вещи. Я редко к ним прикасалась, но знала каждую до мельчайших деталей: стопку писем, перевязанных выцветшей лентой; маленькую деревянную фигурку коня — её вырезал для меня старый мастер в одном из приграничных городков; подарки от друзей, ставших мне роднее матери…
На низком столе из тёмного дуба, отполированного временем до шелковистого блеска, лежал золотой медальон. Его крышка была украшена тонкой гравировкой — завитками, похожими на морозные узоры, и крошечной звездой в центре. Внутри хранился потрёпанный обрывок того самого одеяла, в котором мать подбросила меня к отцовскому шатру.
У стены стояла узкая кровать с балдахином из той же бархатной ткани винного цвета, что и портьеры. Её тяжёлые складки приглушали даже самый тихий звук, создавая ощущение уединённого кокона, отрезанного от остального мира. Иногда, лёжа под этим балдахином, я представляла, что весь дворец исчез, а осталась только эта комната — и я в ней.
По периметру тянулись невысокие полки, уставленные книгами путешественников и летописцев в кожаных переплётах, а также небольшими предметами, собранными в разных уголках империи: крошечным фарфоровым драконом из восточных земель, осколком янтаря с застывшим внутри насекомым, изящными бронзовыми песочными часами, заполненными сияющим чёрным песком. Всё это не было коллекцией в привычном смысле — скорее следами прожитых дней, молчаливыми напоминаниями о дорогах, по которым я уже прошла.
Бессмертие давно уже вытравило из меня всю суетливость и привычную человеческую спешку. Я собиралась в путешествие с той размеренной, почти отстранённой точностью, какую обретают те, кто видел слишком много рассветов и закатов. Вещевой мешок стоял раскрытым, но в нём не было ни лихорадочного нагромождения вещей, ни предметов, ставших результатом мучительных раздумий на тему «а вдруг понадобится». Я укладывала только то, что пригодится в пути: тонкий плащ, способный укрыть от ледяного ветра горных перевалов и не стеснить движений в переполненной таверне; кинжал с рукоятью, стёртой от бесчисленных прикосновений; карты; несколько необходимых комплектов одежды; огниво; да небольшой мешочек с лечебными травами.
Поверх аккуратно сложенных вещей я положила маленький хрустальный флакон с серебристой жидкостью — мой личный запас бесценного лунного эликсира, который не раз помогал затянуть раны. Рядом лёг моток прочной верёвки, сплетённой из волокон горного льна. А в боковой карман я упрятала компас с потемневшей от времени медной крышкой: стрелка его была зачарована и никогда не сбивалась даже в землях, где привычные законы природы давали сбой.
Завершали сборы маленькая жестяная коробочка с набором тонких игл и крошечным мотком чёрной нити из редчайшего волшебного шёлка — на случай, если придётся штопать не только одежду, но и собственное тело. Убедившись, что всё на месте, я потянула за шнуры, затягивая горловину, и на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине комнаты. Мой взгляд снова упал на золотой медальон, лежавший на краю стола.
Я грустно улыбнулась, и пальцы едва коснулись гравировки — и тут же отпрянули. Я не собиралась брать его с собой… Не потому, что вещь была физически тяжела, а потому, что её вес оседал в памяти. И эта память никуда не исчезнет, даже если оставить медальон здесь.
Задумавшись, я автоматически проверила, надёжно ли затянуты узлы. Руки задержались на грубой ткани — я безуспешно пыталась уловить тень сомнения или искру привычной человеческой тревоги. Но внутри была только тишина. Не пустота, а именно тишина — тяжёлая, выстраданная, сотканная из веков, что легли на плечи.
«Очередное путешествие… — мысль скользнула тихо, почти неслышно. — Сколько их было? Сотни дорог, тысячи рассветов над чужими землями, города, сливающиеся в один бесконечный узор из камня и дыма… И можно ли было хоть одно место, где я побывала, считать своим домом? Пожалуй, что нет… Даже эта комната во дворце любимой подруги — временное пристанище. А теперь, прожив здесь несколько лет, мне снова пора отправляться в путь. И впервые страшно не от того, что ждёт впереди, а от того, сколько осталось позади».
Подойдя к окну, я отодвинула дымчатую ткань и посмотрела на тёмное небо, где звёзды и луна едва пробивались сквозь пелену облаков. Меня продолжала терзать мысль о том, что завтра я отправляюсь на своё, возможно, последнее задание. Часть меня безумно жаждала этого, но другая невыносимо боялась.
Я никогда не считала бессмертие даром. И пусть отец говорил мне, что вечность — это возможность увидеть всё, узнать всё, становиться мудрее с каждым годом: он верил, что время — лучший учитель. Но я… очень рано поняла, что этот учитель безмерно жесток. Он не даёт забыть. Ни одной ошибки. Ни одной потери. Ни одной пролитой слезы. Время не стирает боль — оно делает её тяжелее, потому что она копится, оседая невыносимым грузом на сердце. Пока однажды ты не перестанешь чувствовать себя под этой тяжестью, свыкаясь с таким существованием.
Но, несмотря на всё это, свои немногие счастливые годы я помнила с невероятной чёткостью. В детстве отец, мудрый и тихий Каэрон, сажал меня на колени и рассказывал о звёздах. Его голос был тёплым, как летний вечер, и в нём не было ни упрёка, ни горечи — только бесконечная нежность и тихая грусть по возлюбленной, с которой ему было не суждено встретиться снова.
«Он называл меня своей маленькой звездой, — впервые за долгое время я позволила себе улыбнуться, и улыбка эта была не горькой, а светлой, хоть и тронутой печалью. — Говорил, что звезда должна уметь защищать себя ото всех, кто посягает на её сияние. Что самозащита — не зло, а способ уберечь себя и свою душу».
И я старалась быть такой. Старалась не сломаться. Но иногда мне казалось, что я слишком долго строила свою внутреннюю стену… Слишком сильно хотела научиться убивать. И теперь, когда хочется просто протянуть руки для обьятий, мои когти всё ещё царапают тех, кто подходит близко.
О чём же думала моя мать, когда в порыве безумной любви к человеку получила в «подарок» беременность и ребёнка? Почему не стала воспитывать меня сама? Ни разу не спустилась с небес, не обняла… Она же точно знала, что по земле ступает нога её дочери. Знала и то, что я рано осиротела. Знала, как жестоко погиб её возлюбленный от рук фанатиков Эфилиаса. Но всё это не имело для далёкой Богини никакого значения.
Лишь однажды она помогла мне — уничтожив тайный храм Бога кошмаров, позволив мне сбежать и начать собственную жизнь.
Пальцы снова коснулись медальона — на этот раз не отступая. Я взяла его, почувствовала прохладный металл.
«Я не возьму его с собой, — напомнила себе я, но не с прежней твёрдостью, а с покорностью. — И если я вернусь… если когда‑нибудь смогу снова сесть у очага и слушать, как дождь стучит по крыше, я возьму его снова. А если нет… пусть он останется здесь. Кларисса найдёт ему применение: спрячет в музей или в сокровищницу».
Я положила медальон обратно на стол, и стук, с которым он коснулся дерева, прозвучал в тишине комнаты очень громко.
Пора было готовиться ко сну, и я юркнула в кровать, надеясь, что быстро провалюсь в сон: ранним утром предстояло выходить в дорогу. Я совсем не любила прощаний и надеялась сбежать без лишних объяснений. Но сон всё не шёл. Вместо него наконец пришло ощущение предвкушения скорых приключений, которых мне так не хватало все эти годы.
«Отец говорил, что путь — это не только дорога под ногами, но и дорога внутри сердца. И что самое трудное — не идти вперёд, а не оглядываться с сожалением. Прости, папа, если я слишком часто смотрела назад. С этого момента я постараюсь смотреть только вперёд, ведь Торвейл ждёт, и только я, дочь Астры, могу спасти город и залатать прорехи в пространстве и времени, которые оставило проклятье Эфилиаса. И если вечность научила меня чему‑то, так это тому, что даже самые тёмные ночи когда‑нибудь заканчиваются рассветом. Даже если ты не веришь, что доживёшь до него».
С этими мыслями глаза сомкнулись. А потом пришёл сон, и снился мне Эльмир — но не тот, что был проклят и стёрт с лица земли, а прежний, светлый: с мостовыми, вымытыми дождём, с фонарями, чьи огни дрожали в лужах, как живые звёзды, с улочками, где пахло свежим хлебом и корицей.
По этим улицам я шла не как спасительница, не как дочь Богини, а просто как девушка, у которой впереди целый день и нет нужды спешить. Рядом шагал отец — молодой, без той грусти в глазах, которую я так хорошо помнила. Он смеялся, указывая на толстого голубя, неуклюже взлетевшего с карниза, и говорил:
— Смотри, Рея, даже у таких неуклюжих есть крылья, что уж говорить о нас с тобой? Главное — не бояться ими пользоваться.
Я улыбалась во сне, и эта улыбка была настоящей, без тени горечи. В ней не было ни вины за то, сколько неверных решений я приняла, ни страха перед тем, что ждало впереди. Только покой — редкий, драгоценный, как капля чистой воды в пустыне.
Глава 3. Город-мираж
Как же болит голова! Не прошло и трёх дней с тех пор, как началось моё путешествие, а всё уже летит кувырком. Началось это в первое же утро, когда неугомонная императрица, наплевав на мои попытки сбежать не попрощавшись, явилась ко мне в комнату до рассвета и самым наглым образом растолкала меня, вручив небольшую книгу под названием «Исследование Эльмирии: интересные факты о стране, которой нет».
— И что же это, Ваше Величество? Прощальный подарок?
— Что‑то вроде того, — хмыкнула Кларисса. — Не вредничай. Я потратила целую ночь, чтобы найти эту книгу: пришлось связаться с семьёй автора, потому что из библиотеки она пропала самым таинственным образом.
— Зачем она мне? — проворчала я, потирая виски и пытаясь стряхнуть остатки сна. — Всю необходимую информацию мы уже нашли. Мне пора собираться в путь: некогда, да и нет желания снова зарываться в книги…
— Очень советую всё‑таки потратить пару часов и прочесть её, — невозмутимо отозвалась Кларисса, бесцеремонно усаживаясь на край кровати. — Я не говорю тебе бросить планы и снова сесть за книги, но ты только начинаешь путь, а в этом исследовании находится крайне полезная информация о местах появления Торвейла.
Я тяжело вздохнула и покосилась на томик с выцветшим тиснением. На обложке едва угадывалось схематичное изображение городских стен и зданий, тонущих в тумане.
— Вы изрядно постарались, чтобы найти для меня эту книгу. Пожалуй, изучу её в пути, чтобы ваши труды не пропали даром.
Кларисса лишь хитро прищурилась.
— Ты должна быть готова ко всему. Даже к самому невероятному.
— Ваше Величество?
— Кто‑то уже идёт за тобой, Астрея, — тихо, почти шёпотом, произнесла она, и от этих слов по спине пробежал холодок. — Он уже похитил копию книги из библиотеки, значит это тот, чьей целью также является Торвейл. Вот только добрые ли у него намерения, мне неведомо.
Она встала, разгладила складки на платье и направилась к двери, но на пороге обернулась:
— Удачи тебе, Астрея. Что бы ни ждало тебя в конце, надеюсь, это будет тебе во благо.
Дверь тихо щёлкнула, и я осталась наедине с тишиной и книгой, которую так старалась найти для меня подруга. Не в силах больше бездействовать, я вскочила, быстро оделась, накинула плащ и, подхватив мешок с вещами, вышла в коридор.
Утро во дворце было обманчиво спокойным: слуги скользили по переходам, не поднимая глаз, стражники застывали в почтительных поклонах, стоило мне пройти мимо. Но в этой тишине чувствовалось напряжение — будто воздух звенел в преддверии нового дня.
Спустившись в нижний зал, я направилась к боковому выходу, ведущему к конюшням. Там меня уже ждал мой конь — чёрный, как ночь, с умными тёмными глазами, всегда понимающий больше, чем положено животному. Его звали Ворон, и он был единственным существом, которое никогда не задавало лишних вопросов.
— Ну что, старый друг, — прошептала я, проводя ладонью по его тёплой шее, — похоже, нам снова предстоит дорога.
Выехав за ворота, я на мгновение остановилась, оглядываясь на дворец. Хотелось в последний раз своими глазами увидеть то, что было создано при моём участии: башни Аурелии, пронзающие предрассветное небо; сады, разбитые стараниями сотен садовников; флаги Сильвэйна на стенах — тёмно‑синие, с золотым солнцем и серебряной луной.
Я никогда не была сентиментальна. Нет. Просто привыкла запоминать…
Ворон переступил копытами по булыжнику, и я направила его вперёд. Дворец остался за спиной, и что‑то внутри меня щёлкнуло — тихо, без боли, как закрывается хорошо подогнанная дверь. Очередная дверь за очередным этапом жизни. Я давно перестала их считать.
Первый день прошёл без происшествий. Тракт на восток к бывшей столице королевства Сильвастрия был ровным, утоптанным, хорошо охраняемым: имперские дороги содержались в порядке, и патрули встречались часто. Для начала, хоть и не хотелось снова чахнуть за книгами, я решила посетить башню магов, чтобы поискать дополнительную информацию в её богатых архивах. Да и маги, обитающие там, наверняка знали много.
Я ехала не торопясь, привыкая к ритму дороги, к поскрипыванию седла, к мерному покачиванию, которое убаюкивало лучше любой колыбельной. Вечером остановилась на постоялом дворе «Приблудный эльф» — место невзрачное, но чистое, где подавали горячую похлёбку и не задавали вопросов.
Именно тогда я и раскрыла книгу Периана Сайфера.
«Эльмир, — писал Сайфер, — не исчез. Он не провалился сквозь землю, не сгорел, не был поглощён морем. Он остался именно там, где стоял всегда. Однако теперь он существует на другом уровне реальности, поэтому увидеть его, побывать в нём и ощутить город физически невозможно».
Я перелистнула страницу.
«Я сам видел Торвейл. Длинная жизнь эльфа позволила мне увидеть его трижды. Первый раз — с холма, в отдалении, недалеко от столицы эльфов: город стоял в долине, залитый солнцем, такой живой, что хотелось немедленно посетить его. Но пока я добирался до Эльмира, на месте города остался луг с одуванчиками. Это и заставило меня посвятить свою жизнь изучению феномена проклятья Торвейла.
Второй раз я увидел его на закате, на месте огромного озера Лунь, находившегося в стране Вален. Времени оставалось мало, и я вновь не успел коснуться легенды.
Третий раз он явился перед моим взором в лесных долинах Сильвастрии. И это было похоже на сон — но страшнее любого кошмара Эфилиаса, потому что город был жив и мёртв одновременно. Люди, замершие на улицах в моменте, смеялись, торговали рыбой на рынке, дети бегали между лотками… Они казались настолько живыми, что хотелось кричать от отчаяния».
По спине пробежал холодок, и я невольно потянулась к плащу, хотя в комнате было тепло. Ощущение чужого взгляда — мимоходом, как если бы кто‑то заглянул через плечо, — мелькнуло и исчезло.
— Спокойно, Рея, — сказала я сама себе. — Ты же не из пугливых. Тебя сам Повелитель кошмаров не напугал, а тут какой‑то рассказ путешественника‑исследователя.
Но рука, державшая книгу, чуть дрогнула.
Дальше автор переходил к конкретике — и вот здесь книга становилась по‑настоящему ценной. Сайфер, в отличие от библиотечных теоретиков, не рассуждал о том, что «должно быть» или «вероятно». Он описывал то, что видел сам, и то, что рассказал ему один старый эльф из Лунного Дола — последний, кто утверждал, что помнит Торвейл ещё до исчезновения.