«Проклятие, наложенное на город, было не простым заклинанием, — писал Сайфер. — Это была многослойная конструкция, сплетённая из страха, боли и извращённой любви. Первый слой — разлучённые Злата и Максим: они застыли на разных берегах ручья, и, пока они не воссоединятся, город не сможет проснуться. Второй слой — сон: город и все его обитатели замерли, но не умерли. Третий слой — барьер Алёны: защитное поле, которое не выпускает никого наружу и не впускает никого внутрь. Но вот что интересно: барьер был создан, чтобы защитить город от Эфилиаса, а в итоге он же не позволяет никому прийти на помощь. Однако в те моменты, когда город является на нашем слое реальности, зайти в него возможно. Четвёртый слой — самое загадочное: прорехи в пространстве. Город не просто спит — он дрейфует. Он перемещается по миру, появляясь в разных местах, как блуждающий огонёк. И каждый раз, когда он появляется и исчезает, ткань бытия рвётся чуть сильнее».
Я отложила книгу и задумалась. Четыре слоя. И каждый из них требует своего подхода. Если верить Сайферу, то просто «разбудить» город не получится: нужно придумать как снять проклятье и его последствия на всех все четырёх слоях, иначе город просто уснёт снова.
Сама не заметив, я провела за книгой всю ночь — за окном уже занимался рассвет. Небо из тёмно‑лилового становилось бледно‑золотым, и первые лучи коснулись крыш ближайших домов. Где‑то прокричал петух — нагло, звонко, желая разбудить всю округу.
Я закрыла книгу и убрала её в вещевой мешок. Сидеть и размышлять дальше — занятие приятное, но сейчас это непозволительная роскошь.
Исходя из прочитанного, мне следовало скорректировать свой маршрут и отправиться к морю: заклятие дало сбой, и Эльмир появлялся каждые двадцать пять лет, перемещаясь между вершинами звезды силы. Последнее появление Торвейла было зафиксировано в центре моря Ветров, а не вблизи Кедрового перевала, как считали историки. Именно туда я и планировала отправиться изначально.
Глава 4. Море Ветров
Касл — так назывался город‑порт Сильвэйна — раскинулся в широкой бухте, обрамлённой скалистыми мысами. Белые домишки сбегали по склонам к берегу, а вода в бухте отливала нестерпимой синевой — такой яркой, что резало глаза.
Гавань кипела жизнью: корабли стояли в три ряда, мачты торчали частым лесом; грузчики таскали тюки и бочки, надрываясь от перекрикиваний; чайки кружили над мачтами, голося и требуя подношений — а то и вовсе не гнушаясь просто утащить что‑нибудь у зазевавшихся хозяев.
Найти корабль оказалось несложно — гораздо труднее было уговорить капитана плыть туда, куда мне нужно.
Рорик Таллвуд, капитан «Луноликой девы», был из породы тех морских волков, которых не пугают ни штормы, ни пираты, ни морские чудовища, но которых охватывает непреодолимый трепет при одном‑единственном слове: «магия». Высокий, плечистый, с обветренным лицом, изрезанным морщинами, он стоял передо мной в трактире «Медный якорь», скрестив руки на груди, и смотрел с тем самым выражением, которое сулило, что разговор закончится плохо.
— В том месте, которое вы указали на карте, постоянно бушует буря, — произнёс он, ткнув смуглым пальцем в разложенный на столе пергамент. — Мои люди отказываются туда идти. И я их не виню.
— И это всё, что вас останавливает? — я подняла бровь.
— Нет, — Рорик покачал головой. — Я знал, что вы всё равно прикажете плыть. Но цена будет баснословной.
— Рорик, — я откинулась на спинку стула. — Вас нанимает опытный маг. Думаете, я не смогу остановить бурю?
Рорик окинул меня долгим, тяжёлым взглядом. Таким смотрят не на «великого волшебника», а на человека, который вот‑вот сделает последнюю ошибку в своей жизни.
— Эту — не смогли бы, — уверенно произнёс он.
Тишина в трактире стала ощутимой. За соседними столами притихли даже те, кто поначалу не прислушивался к нашей беседе. Я выдержала паузу, подавляя собственное раздражение. Но оно всё-таки поползло наружу.
— Мне нужно попасть к указанному месту. Я заплачу столько, сколько скажете. Или вы боитесь?
— Нет… — Рорик потупился, и морщины на его лице стали глубже. — Но корабль и команда… Вам так необходим быстроходный галеон?
— Да, мне нужен ваш укреплённый корабль, который выстоит в случае непредвиденной ситуации. И опытная команда.
— Хм…
— Вы боитесь, что не сможете удержать их в узде? В случае удачи вы получите десятилетний доход всего за один выход в море. Если со мной что-то случится в ходе нашего рейса, гарантом нашей сделки выступит императорский дом Сильвэйна. Я напишу расписку, с которой вас пропустят на аудиенцию к их величествам. И, конечно, половину обещанной суммы я выплачу сразу. Она останется у вас независимо от того, сможем ли мы добраться до места.
Капитан сжал челюсти так, что проступили желваки. Потом выдохнул — длинно, медленно, принимая решение, от которого уже нельзя отступить.
— Проклятье, женщина! Вы уже дважды обвинили меня в трусости!
— А кому сейчас легко, капитан? Так вы готовы заключить со мной договор, выгодный нам обоим?
— А, гори оно всё! По рукам, леди.
— Я не леди. Я — Мара.
Трактирщик за стойкой выронил кружку.
— По рукам, Мара, — ровно произнёс Рорик, делая вид, что его нисколько не волнует знакомство с печально известной наёмницей.
На рассвете «Луноликая дева» — крепкий трёхмачтовый галеон с прочным корпусом, усиленным такелажем и массивными мачтами — уже была готова к отплытию. Матросы работали молча, лишь изредка перебрасываясь короткими командами, и на меня старались не смотреть — то ли из уважения, то ли из страха.
Я стояла на корме и смотрела, как Касл стремительно уменьшается, пока город не скрылся за горизонтом, оставив передо мной лишь море — бескрайнее, серо-стальное, с белыми барашками волн.
Моя каюта на «Луноликой деве» оказалась тесной: низкий дощатый потолок, окно‑иллюминатор, пропускающее тусклый свет, узкая кровать, пахнущая травами, помогающими от укачивания. Хоть я и не страдала от морской болезни, такая забота капитана была приятной.
День прошёл в каюте — в долгом, тяжёлом сне, сморившем меня после бессонной ночи. Проснувшись, когда уже стемнело, я поняла, что больше не усну, и вышла на палубу.
Тьма окутала океан и ощущалась совсем другой — не такой, как на суше: не было деревьев, домов, заборов, очерчивающих мрак границами человеческого мира. Здесь тьма была абсолютной, первозданной, и, если не смотреть на звёзды и не оборачиваться на фонарь кормовой надстройки, можно было подумать, что ты — единственное живое существо во Вселенной.
Ветер трепал мои волосы, и они струились за спиной, отданные во власть стихии. Волны тяжело бились о борт, и «Луноликая дева» слегка покачивалась — мерно, укачивающе, как колыбель, в которой качают не ребёнка, а взрослую, измученную женщину, притворяющуюся, что ей всё по силам.
И зачем я на это согласилась?
Вопрос прозвучал внутри, тусклый и ноющий, как старая рана, и я не нашла на него ответа. Точнее, нашла, но не тот, который хотела бы признать. Неужели я внутренне сопротивлялась из‑за того, что смирилась со своей жизнью и уже не хотела что‑то менять?
И всё же, начав, я почувствовала себя живой. Радовалась новому заданию, как радуется загоняемому зверю охотничья собака — потому что без погони жизнь теряет вкус.
Однако в то, что я смогу избавиться от своего проклятья, мне не верилось. Я — дочь Астры, и я бессмертна. Но если Боги легко принимают свою суть, то меня, наполовину человека, она терзала… Сколько раз за все мои годы я поражалась, видя, как затягиваются мои раны — глубокие, рваные, такие, от которых любой другой истёк бы кровью за минуты. Кости срастались за дни, порезы — за часы. Моё тело не знало, что такое шрамы, и, возможно, от этого рубцы на душе становились только глубже.
Вдруг вспомнилось, как однажды я слышала сказку о маленьком мальчике, который сделал всё, чтобы получить бессмертие. Он трудился, не жалея себя, прошёл через муки и испытания, пожертвовал всем, что было дорого, и в конце концов добился своего. Но в погоне за желаемым он потерял свою душу — ту самую, ради которой стоило жить вечно. И получилось, что он обрёк себя на существование: вечное, неуязвимое и совершенно пустое, как дом, в котором вынесли всю мебель и заколотили окна. Вот так и со мной, хотя, в отличие от глупого ребёнка, я не мечтала о вечной жизни, но чувствовала себя именно так: время отбирало у меня всё, к чему я привязывалась.
Неожиданно мне в голову пришла бредовая идея — искупаться.
Не «я подумала», не «я решила» — именно пришла идея, из тех, что рождаются не в разуме, а где-то глубже, на уровне инстинктов, которым невозможно найти объяснение.
Я огляделась по сторонам. Палуба была почти пуста: оставшиеся ночью на палубе матросы не обращали на меня внимания, вахтенный стоял неподалёку, наблюдая за порядком на судне. Недолго думая, я отправила его за капитаном.
Рорик явился бодрый и опрятный, будто и не спал вовсе.
— Надо сделать небольшую остановку, — объяснила я. — Я хочу искупаться.
Рорик несколько мгновений смотрел на меня, ожидая, видимо, что я рассмеюсь и признаюсь в шутке.
— Искупаться? — переспросил он наконец. — Посреди океана? Ночью?
— Именно.
— Мара, при всём уважении, вы в своём уме?
— Этот вопрос мне задают с завидной регулярностью, — вздохнула я. — Капитан, мне не нужна ваша оценка моего душевного здоровья. Просто прикажите остановить корабль и оставайтесь в дрейфе неподалёку. Интуиция подсказывает мне: в море здесь что-то есть, а значит, надо проверить. Я оставлю вам маяк, который активирую, когда поднимусь на поверхность. Он подскажет, откуда нужно меня забрать. Если меня долго не будет — действуем по договору.
— Вы хоть представляете, какая тут глубина?! — возмутился он. — А течение? Здесь сильное течение. Отнесёт от корабля — и поминай как звали.
— Я маг, Рорик. И, поверьте, утонуть мне не грозит.
— Вот же сумасшедшая баба, — пробормотал капитан, и я расхохоталась от абсурдности ситуации.
Несмотря на внешнее сопротивление, он отдал необходимые распоряжения. Матросы, узнав причину остановки, принялись переглядываться, а один даже осенил себя каким-то незнакомым мне священным знаком.
Вскоре «Луноликая дева» легла в дрейф. Я сняла сапоги и, не пожелав спускаться в воду по трапу, с разбегу вскочила на кормовой фальшборт. На мгновение застыла, балансируя на краю и чувствуя под босыми ступнями скользкое, мокрое дерево. Море внизу было чёрным, бездонным и манило меня к себе.
Я прыгнула.
Ледяная вода обожгла кожу — не холодом, а ощущением раскалённой лавы, прошедшей по каждому сантиметру тела. Я вынырнула, хватая ртом воздух, и на секунду пожалела — но не о прыжке, а о том, что не сделала этого раньше. Вода подарила ощущение реальности и вытащила из самокопания: она обнимала, сжимала, тискала, стремясь вытеснить всё лишнее.
Произнеся заклинание, позволяющее дышать и видеть под водой, я вновь нырнула. Тьма смыкалась над головой, и в этой тьме было покойно — так, как не бывает нигде на суше, потому что здесь не было ни прошлого, ни будущего, ни боли, ни памяти. Только давление воды, слабеющий свет и баюкающая тишина, в которой стук собственного сердца звучал в ушах далёким барабаном.
Вдруг я что‑то увидела.
Впереди и чуть ниже — светлое пятно, слабо светящееся, как догорающий уголёк. Оно покачивалось в воде, подобно медузе, но было угловатым, неровным. Это был клочок бумаги — пожелтевший, изъеденный солью, с расплывающимися строками, едва различимыми в темноте. Он не всплывал на поверхность благодаря наложенной на него защитной магии: лёгкое свечение на уголке подтверждало мою теорию.
Не осознавая, что делаю, машинально я схватила его, сжав в кулаке, и резко поплыла вверх.
И тут я допустила фатальную ошибку.
Ни в коем случае нельзя так резко всплывать: разница давлений мгновенно ударила в голову, и в глазах вспыхнуло многоцветье. Мир завертелся, накренился, море и небо менялись местами, лишая меня ориентира.
Я почувствовала, как теряю сознание и опускаюсь всё глубже…
Глава 5. Тайна, которую хранило море
Приходит время, и каждый человек задумывается о смерти. Конечно, о ней думают многие существа, но, как правило, это люди, ибо их век намного короче. Кто‑то боится её, а кому‑то смерть дарит облегчение. Мне же никогда не приходилось задумываться о приближении смертного часа — бессмертие избавляло меня от этой заботы. Но сейчас…
Я испугалась.
Не смерти — нет. Я давно утратила страх перед ней, как утратила страх перед болью, перед ранами, перед всем, что можно залечить при помощи времени и эликсиров. Я испугалась другого: беспомощности. Того мерзкого, липкого ощущения, когда тело перестаёт слушаться, когда руки и ноги становятся чужими, а сознание ускользает и ты ничего не можешь с этим поделать.
Тёплая, мягкая, обволакивающая тишина… Время исчезло, и не было ни верха, ни низа, ни темноты, ни света — только покой, настолько глубокий, что хотелось остаться в нём навсегда.
Но бессмертие не отпускало. Оно тянуло назад — настойчиво, грубо, как рука, хватающая за шиворот над пропастью. Сознание возвращалось рывками: сначала — ощущение тела, тяжёлого, непослушного; потом — давление воды со всех сторон; потом — далёкий, глухой стук собственного сердца, бьющегося ровно и упрямо.
Туман в голове начал рассеиваться. Мир перестал вращаться, цвета обрели свои места. Я медленно приходила в себя, как просыпаются после глубокого обморока, держась за единственную мысль: что за клочок бумаги я схватила перед тем, как потерять сознание?
Что ж, раз я снова в своём уме, вполне могу рассмотреть его.
Резкое движение тут же спугнуло шуструю стайку мелких рыб, а чуть дальше я заметила затаившегося неподалёку удильщика. Двухметровый морской чёрт предпочёл отплыть от меня подальше, но я продолжила приглядывать за чудищем одним глазом.
«Вот уж страшила», — мелькнула в сознании мысль, и я наконец взглянула на обрывок.
Она безумие и яд искоренит,
Навеки уничтожив злую волю.
Снимет проклятие, людей освободит,
И обретёт душа желанную ей долю.
Как странно… Такое знакомое чувство. Нет, ерунда. Но всё же я сунула бумагу в кармашек и попыталась сориентироваться. Людей и магов надо мной не ощущалось: только толща воды, воздух и звёздное небо надо мной. Видимо судно отдалилось от меня на приличное расстояние.
Пожалуй, всё же стоило всплыть на поверхность и попытаться сориентироваться по звёздам. Едва я приняла это решение, как взгляд зацепился за странные тёмные очертания. Приблизившись к таинственной громадине, я едва не вскрикнула от удивления — передо мной возник корабль.
В детстве я часто мечтала о том, что найду затонувший корабль, но и не подозревала, что мечта, когда‑нибудь сбудется. В душе проснулся азарт. Естественно, я не могла упустить такой шанс!
По виду судна было понятно, что корабль затонул довольно давно. С трудом я протиснулась в открытый иллюминатор и попала внутрь корабля, оказавшись в довольно просторной каюте. Более того, эта каюта была королевской.
Добротный деревянный стол сохранился в прекрасном состоянии, несмотря на столетия пребывания в морской воде: дерево потемнело, но не рассыпалось, не пошло гнилью, а линии резьбы оставались чёткими. Лёгкая, едва уловимая аура магии вилась вокруг столешницы — та самая печать сохранения, оберегавшая корабль и его вещи. Заклятие ещё держалось, но чувствовалось, что его сила истончается: вещи уже не лежали так ровно, как прежде, а края некоторых предметов тронула хрупкая патина, предшествующая началу разрушения.
«Неужели листок с пророчеством был отсюда?» — промелькнуло у меня в голове.
— Быть того не может! — вырвалось у меня, когда я приблизилась к документам, всё ещё покоившимся на столешнице.
Пальцы дрогнули над пожелтевшими листами. «Её Величеству, королеве Сильвастрии, от её непокорной и непочтительной дочери…».
Теперь я знала, почему интуиция толкнула меня на внезапное «купание». Ведь это тот самый корабль — «Стремительный», который вместе с родителями первого воплощения императрицы Клариссы — королевой Сильвастрии, страны магов, Исабель Селестиан и королём Лоуэном Селестианом, — пропал в море много сотен лет назад...
«О, Астра… — подумала я, чувствуя, как в глазах пощипывает от набегающих слёз, смешивающихся с морской водой. — Не может быть! Их Величества… Добрейшие люди, обожавшие Клариссу и с огромным трудом пережившие утрату любимой дочери…»
Сознание плавало где‑то на грани, а я бормотала что‑то бессвязное, не слыша собственных слов. Грусть и непонимание сплетались в тугой узел, терзая душу воспоминаниями о потерях, о боли, пережитой столетия назад.
С трудом собравшись с силами, я решительно выдвинула ящик письменного стола. Внутри лежали письма — множество писем Клариссы к родителям. Я взялась за первое, осторожно, чтобы не повредить бумагу.
«Дорогая матушка, — начиналось оно, — я очень скучаю по тебе и отцу, но смею заверить, что со мной всё в порядке. Впервые в жизни я переживаю такие приключения и такие чувства — и сладко, и горько одновременно. Но я верю, что всё завершится хорошо. Главное — верить. С любовью, ваша дочь».
Я взяла следующее письмо.
«Матушка и отец! У меня всё хорошо, хотя страна, где я нахожусь, переживает тяжёлые времена. Как вы знаете, наследник Валена утерян, и Эфилиас стремится занять его место, чтобы потом захватить весь континент, объединив нас единой верой Бога кошмаров. Но силы сопротивления велики, и у него мало шансов на победу. С любовью и уважением, Кларисса».
Письма были такими короткими, что складывалось впечатление, будто она опасается доверить бумаге слишком многое. Или просто не было времени на длинные послания.
Третье письмо дышало волнением и трепетом.
«Матушка! Спешу заверить тебя, что твои опасения беспочвенны. Да, на меня напали, но меня спас принц Элиен — тот самый пропавший наследный принц Валена. Матушка, он настоящий герой!
Знаю, отец скажет, что Элиен не достоин трона, раз скрывался в смутные для собственной страны времена, но это не так. Он возглавляет сопротивление, и многие знают, кто он на самом деле. Сейчас я нахожусь в лагере повстанцев, и все здесь добры ко мне. Элиен вот‑вот отвоюет свой замок, и мы сможем занять его.
Мама, мне кажется, я люблю Элиена. Да, мы были знакомы уже давно, но лишь встретив его после долгой разлуки, я поняла, как сильно скучала по нему! Он добрый, смелый и так внимательно заботится обо мне!
А заботиться ему приходится весьма часто — впервые я оказалась так близко к линии фронта. Мне страшно, но я не хочу быть обузой и готова поднять меч, если понадобится: не зря же отец нанимал для меня учителя фехтования.
Пока я держу в тайне то, что владею магией, но с клинком тренируюсь ежедневно — надеюсь, отец мной гордится. Всегда ваша, Кларисса».
Следующие три письма разлезлись у меня в руках, едва я коснулась их. И неудивительно — столько лет под водой! Поразительно, что они сохранились до сих пор даже с магией.
И тут мой взгляд зацепился за ещё один лист — письмо от Элиена.
«Уважаемые король Лоуэн и королева Исабель! Сознавая всю дерзость своего поступка, сообщаю, что мы с вашей дочерью, принцессой Клариссой, сочетались браком. Вы приглашали нас на бал в честь дня рождения вашей дочери? Я осмелюсь принять приглашение за себя и Клариссу и, если это возможно, хотел бы объявить о наших отношениях и новом статусе.
Знаю, что все планы относительно нашей помолвки и объединения двух королевств канули в лету с утратой трона и началом войны, но я люблю вашу дочь, а она любит меня. Мы завоюем победу и создадим новую империю, которая соединит Сильвастрию и Вален. Уже сейчас многие относятся к нам как к законным правителям объединённых земель, хотя, конечно, это несколько преждевременно.
Прошу, не вините Клариссу: она и так достаточно настрадалась. В этой войне она стала и героиней, сокрушающей врага, и матерью милосердия, исцеляющей раненых.
Позволю себе считать себя вашим сыном. Принц Элиен, будущий король Валена».
Я едва улыбнулась сквозь нахлынувшую грусть. Вот он, тот самый Элиен, которого когда‑то называли «Королём без королевства». В этих строках мне виделось столько волнения, столько желания быть достойным — и столько любви.
А потом я нашла ещё одно письмо. Без подписи. Но почерк выдавал автора.
«Прошло три года с тех пор, как погибла моя дочь. Кларисса. Как ужасно, когда родители переживают своих детей… Моя девочка, погибшая ради мира. Не знаю, смогу ли я жить дальше с этим вечным чувством вины. А я виновата. Очень виновата. Я не сказала ей, что она — Избранная. Не сказала, что Астрея — дочь Астры, что она могла ей помочь. Хотя знала это. Знала!
И потому я совершу ещё один грех: утаю от всех, что этому судну суждено затонуть. Пока мы не вышли в море и не прошли точку невозврата, будущее было скрыто от меня, но теперь оно предстало во всей полноте. Его не изменить. Я сообщила об этом Лоуэну, и он согласен с тем, что не стоит сеять панику среди экипажа. Наша гибель будет внезапной и очень скорой, ведь наше судно уже обнаружил демон Моря Ветров, на которого не действует ни магия, ни оружие.
Знаю, что мои письма когда‑нибудь пригодятся той, кто найдёт судно. Пригодится ей и Перстень Незамутнённого Сознания, спрятанный на корабле…»
Это писала королева Исабель.
Холодок пробежал по спине. Откуда она знала, что я — дочь Астры? Она же не была астромагом… Неужели это был скрытый дар? Этот вопрос свербел в сознании, как заноза. Но сейчас было важнее другое.
«Надо найти перстень. Этот весьма полезный артефакт, утерянный со „Стремительным“, действительно может мне пригодиться…» — подумала я, уже оглядываясь по сторонам, пытаясь угадать, где могла быть спрятана реликвия.
Лёгкое движение воды рядом неожиданно выдало чьё‑то присутствие. Укол в шею и головокружение накатили тёплой волной, а перед глазами снова потемнело.
Глава 6. Русалки
Тьма обволакивала со всех сторон — ни единого проблеска света. Мир стёрся, растворился в глухой, плотной темноте, став похожим на бездну, где не существовало ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего.
Я лежала на чём‑то удивительно мягком, почти невесомом; его волокна мягко оплетали тело, убаюкивая, обещая покой. Поначалу это виделось сном, таким уютным и обманчиво безопасным.
Но стоило немного прийти в себя, как сознание прояснилось, и реальность обрушилась ледяной волной: вокруг по‑прежнему была вода. Тяжёлая, густая, она давила со всех сторон, проникая в каждую мысль, в каждое движение. Я попыталась подняться, но тело не слушалось, было неподатливым и чужим.
Что за заклятие? Это точно не простая игра с давлением воды — ощущение было совсем иным. Мысли метались, цепляясь за обрывки знаний: какие чары способны так обездвижить? И главное — кто это сделал?
Неожиданно шторы, сотканные из переплетённых водорослей и украшенные раковинами, колыхнулись и разошлись, впуская мягкий, мерцающий свет морских огоньков. Их призрачное сияние выхватило из темноты очертания странной комнаты: стены из гладкого коралла переливались тусклыми перламутровыми узорами.
В комнату вплыли две русалочки — очень красивые, но с чрезвычайно бледной кожей. Их хвосты, покрытые мелкой радужной чешуёй, оставляли за собой лёгкие вихри пузырьков.
— Вот она! — звонко воскликнула рыженькая.
— Ой! — откликнулась блондинка. — И правда, человек! Живой человек!
— Я — маг! — уверенно сказала я, стараясь вложить в голос всю ту силу, что ещё теплилась внутри, хотя слова прозвучали глухо, поглощённые толщей воды. — И требую отпустить меня!
— Ты можешь здесь говорить? — удивилась блондинка.
— Да, моё заклинание «амфибия» позволяет это.
— Госпожа маг, — отозвалась рыженькая, нисколько не смутившись, её голос звенел, как перезвон колокольчиков. — Ты совершила страшное преступление — потревожила души ушедших.
— Что? И как же я это сделала?
— Тебя поймали на затонувшем корабле, — ответила блондинка, её взгляд скользнул по мне с любопытством и лёгкой тревогой. — Он погиб вместе с людьми много лет назад. Такие места — места погребения — святы для нас. Их посещение строго запрещено: мёртвых тревожить нельзя!
— Скоро здесь будет наша королева, владычица Ария, — «порадовала» рыженькая и посмотрела на меня в ожидании ответа, но я молчала.
Русалочки, удовлетворив своё любопытство, уплыли; их хвосты мелькнули в полумраке и растворились в тени. Наверняка посещение «преступниц» было для них таким же «незаконным», как и посещение их священных мест.
Эти девчонки выглядели совсем молоденькими, едва ли за 80 лет: 15–16 по людским меркам. Их движения, порывистые и нетерпеливые, и взгляды, полными того самого восторга и возбуждения, выдавали тех, кто слишком долго существовал благостно и впервые сталкивается с чем‑то опасным и волнительным.