Иностранная литература №03/2015
Адам (горячо). Только не обвиняйте Польшу в Бонапартовом крахе…
Бальзак. Не надо политики, Адам. Знаю эту польскую пылкость… Но я не лезу в политики. Меня занимают женщины. Женщины и инвестиции. И отчасти – романы. А тут первый роман, который никак не могу закончить.
Адам бросает взгляд на лежащие рукописи.
Адам. Какой роман?
Бальзак. С полькой. Непристойно богата. Десять лет я неотступно ее добивался. Кормился ее обещаниями о слабом здоровье мужа. И наконец-то произошло, хотя и тянулось дольше, чем мы надеялись. (Кладет на стол черный конверт.) Месяц назад мы его лишились.
Адам вертит в пальцах и возвращает конверт.
Адам. Поздравляю… Если это уместно…
Бальзак. Она передумала. Видите ли, ее там – на Украине – достигли злобные сплетни, будто я в пору нашего телесного несоития позволил себе две-три эротических эскапады. Но мужчина – это не женщина, он нуждается в реализации… Она, кстати, знает вас. Как любовника своей сестры. Ну же, покопаемся в прошлом. Она – Эва. Эвелина.
Адам качает головой.
А если – Каролина?
Адам. Вы уж остановитесь на ком-нибудь…
Бальзак. Мы могли быть родней, хоть я со своими долгами не самый желанный шурин. Скажите, как получилось, что она не вышла за вас?
Адам. Кто такая?
Бальзак. Старшая. Та самая, с кем вы скитались по мусульманским землям, воспели ее и все эти степи в своих Крымских сонетах…
Адам. Это был только лишь эпизод.
Бальзак. Из них и родятся романы.
Адам. Кроме того, она была замужем…
Бальзак. Для меня это – не аргумент. (Склоняется к Адаму.) Адам, я наслышан о вашем бурливом прошлом. Женщины вас любили. Пожалуй, вы и теперь способны вскружить не одну голову… (Отпрянув, кивает.) Эпизод – понимаю. Такой у вас – у поэтов – норов: начать и не кончить, намекнуть и не объяснить. А я – романист… И уж когда люблю – то люблю. Быть может, иначе, нежели вы – романтики… Неотрывно от капитала, лесов, земель и холопов, которых у ней – тысячи две… Но я люблю и хочу понять, за что она меня мучает? Кто они: козы или гадюки? Смертелен ли их укус?
Адам. Как видите, я живой.
Бальзак. А больно было?
Адам. Не слишком.
Пауза.
Бальзак (бюсту). Что ж, будем ждать, ваше величество. Будем слать письма без маршалов, будем требовать аудиенции… Перед отданием себя в каторгу всегда наблюдаю этого крашеного истукана. Мобилизует амбицию. (Адаму.) Знаете, почему он так скоропалительно бежал из Москвы?
Адам. Морозы…
Бальзак. Чересчур банально. Он постиг, что завоевал пустоту. И удивился, что кто-то ее защищает. (Уносит бюст в шкаф.) Любимейшее Эвино место из ваших «Крымских сонетов»: «Так ухо звука ждет, что можно бы расслышать…»
Адам. «И зов Литвы…»
Бальзак. «И зов Литвы… Но в путь! Никто не позовет…»[12] Даже обиделась, когда я написал свое мнение. Но согласитесь, в Париже – не звучит. А там, видимо, звучит. Мужики укладываются в избах спать, слуги уходят, она одна, вдова, поместье огромно. Ходит по комнатам. За окном шумит лес, дикая птица кричит. Темень, глушь, голоса… (Взбалтывает чернильницу.) Или нам в самом деле суждено разминуться со своими мирами?
Адам. Вы еще можете этого избежать.
Бальзак (задумывается). Темень, глушь, голоса… Но в путь! Никто не позовет. (Отделяет часть нетронутых листов, кладет против Адама. Склоняется над своими бумагами, окунает перо в чернила.) Попробуйте чернила. Разбавлены.
Адам. Зачем?
Бальзак. Чтобы поспеть за мыслью. Раньше рука отставала, приходилось останавливаться и ждать… (Правит рукопись.) Понравится – открою рецепт. Пишет бледнее, но мягче. И не рвет бумагу.
Адам отстраняет от себя бумаги.
Напрасно. Хорошие чернила. Писать – одно удовольствие.
Бальзак все ускоряет темп письма. Бормочет что-то неясное и смеется. Адам тихо встает и уходит.
Сцена 2Пустая квартира Мицкевичей. Звонок в дверь.
Голос Целины. Ксавера, открой.
Входит Шопен. Оглядывается. Пробегает рукой по клавишам. В углу является Целина, повязавшая передник поверх русской стеганки.
Целина. А хозяина нет.
Шопен оборачивается.
Шопен. Я к пани Адамовой.
Целина молчит, вытирает руки о передник.
Пани тоже нет?
Целина (неуверенно). Я… Пани.
Шопен. Фредерик Шопен, фортепианист…
Целина. Я узнала.
Пауза.
Шопен. Можно присесть?
Целина. О да. (Идет к столу.) Но я не знаю, скоро ли он вернется?
Шопен. Я к вам, пани Целина.
Целина садится. В испуге смотрит на Шопена.
Целина. Почему вы так… магнетически на меня смотрите?
Шопен (садится напротив). Простите. Смотрю и вижу вашу маму. Оказывается, столько лет живем рядом, а я о вас ничего не знал… Адам о семье не распространяется…
Целина. Да, Адам не охотник меня афишировать.
Шопен. Жена и жена… Дети…
Целина. И тому есть причины: я не совсем здорова. Да и мне самой лучше дома. Только боюсь, когда он долго не возвращается. Опасно в этих салонах.
Шопен. Пани, уверяю вас…
Целина. Когда мама их устраивала в Петербурге, приходило много знаменитостей. Мы с сестрой собирали подписи. А едва появлялся Адам, женщин прямо пот пробирал… Терпкий запах такой, неприятный, мужчин приманивать. (Рукой, как веером, разгоняет воздух.) Мама над Пушкиным смеялась, говорила, до чего же он некрасивый, кудлатый… А перед Адамом… как-то подтягивалась и все вокруг затмевала собой. Он потом подходил, гладил меня по голове… Иногда брал за нос, небольно, как маленькую, вот так. (Берет Шопена за нос.) Странно, если подумать, что теперь я ему рожаю детей. Будь мамочка жива, она бы нам этого не позволила. Выгнала бы меня с детьми, Адама себе оставила.
Шопен. Вы так на нее похожи…
Целина. Не ровняйте нас, пан, ею восхищались Гёте и сам Бетховен…
Шопен. О да…
Целина. А мной только Зося, и то – если вовремя ей плачу.
Шопен. Пани, для меня великая честь заодно с этими покойными гениями поклоняться матери вашей.
Целина (изумленно). Но она вам годилась бы в матери…
Шопен. Она мне и есть как мать. В музыкальном смысле. Я как фортепианист, можно сказать, порожден ее редким талантом.
Целина (ревниво). Талантом…
Шопен. Ее музыкой.
Целина. А я получилась обычно, в родах. И талантов не унаследовала. Потом вышла за Адама, думала, буду служить его гению, но Адам неприхотлив, ему от жены немногое нужно: только борщ и зразы с картофельным пюре. Не любит французскую пищу. Итальянскую кухню еще бы вытерпел, но я не умею по-итальянски. Сколько раз готовила эти их равиоли, а выходят одни пельмени. (Поднимается.) Я как раз наварила, не хотите отведать?
Шопен. Благодарю, пани Целина, я чувствителен к пище, мне мало что можно.
Целина садится.
Целина. Мамулечка была бы рада такому поклоннику. И Адам вами восхищается. Как человеком – не очень, зато боготворит вашу музыку. Даже иногда просит: поиграй мне прелюды этого клоуна. Говорит, в тех салонах вы любите смешить публику, представляться то одним, то другим.
Шопен. Обладаю этим небольшим талантом.
Целина. Порожденье ее таланта… Жаль, не слышит, она бы хотела такого сына. Она любила мужчин. И мужчины ее любили. Такая свободная, независимая…
Шопен. Она была очень свободна…
Целина. Очень. И красива, и так сохранилась…
Шопен. На вас похожа…
Целина. Я ее копия. Когда я прокралась к Адаму, он так на меня смотрел… Потому что я очень похожа. Он все ждал, когда я созрею и буду такая же, как она. И теперь ждет. Я даже пробую говорить, как она, но смешно выходит. Голос у меня слабый. И пальцы грубые. От работы. Она была такая горделивая и женственная сразу. Потому и вы от нее родились. Такой нежный, немужественный, а в музыке сильный. Будь мамочка жива, она взяла бы вас в семью. Я бы о вас заботилась…
Шопен. Мне хватает заботы.
Целина. Но мамочки нету, я теперь вместо нее.
Входит Ксавера.
Ксавера. Целина, почему там внизу столько обуви? И зимняя, и осенняя, и Марыськина, из которой она давно выросла. Нельзя же так опускаться!..
Целина. Ксавера, это пан Шопен – самый великий поляк после Адама.
Ксавера подходит к Шопену.
Ксавера. А мы на занятиях пения про вас кое-что учили! И не думала, что – такой молодой, магнетичный…
Целина. Ксавера прибыла из Вильны. Служит у нас гувернанткой.
Ксавера. По просьбе Мистра и пана возмещаю Целину в ее брачных заботах.
Целина. Мои болезни принуждают нас так поступать. Чем в доме больше женщин, тем сохраннее дети и Адам.
Шопен машинально пожимает протянутую Ксаверой руку.
Ксавера. Целина, у тебя в доме такой гость, а на столе – пусто.
Целина. Пельмени предлагала – не хочет.
Ксавера. А печенье, что Зося купила?
Целина. Съела Марыся…
Ксавера. Всё?
Целина. И я еще несколько.
Ксавера (осуждающе). Правильно… Уплетай печенье. А случись припадок, кто тебя, толстую, будет таскать?.. (Садится подле Шопена.) Маэстро, а вы были вчера в Нотр-Даме?
Шопен (холодно). Нет.
Ксавера. Вся парижская Полония там была.
Целина. Мистр обещал, что спустя полгода Польша будет свободна и это произойдет само по себе. И мы все поедем домой.
Ксавера. А вы, маэстро, поедете?
Шопен. Нет.
Ксавера. Не поедете в свободную Польшу?
Шопен. Прошу прощения, но этот пан и его вранье меня не интересуют.
Лицо Ксаверы искажает гримаса злобы.
Целина. Но, пан Шопен, как было красиво! Мистр говорил не с амвона, как мы привыкли, а прямо среди людей. Кто хотел, мог до него дотронуться. А когда он это сказал, все рыдали от счастья. Только полгода и без всякой крови, само по себе… Никто и мечтать не мог, что все так легко разрешится.
Ксавера. Мне кажется, пан Шопен уже сожалеет, что не присутствовал. Хотите, я вас лично представлю…
Шопен. Повторяю, панночка гувернантка, меня этот театр не касается! Я не верю подобному вздору…
Ксавера (сверкает глазами). Вы верите передергиваниям и боитесь отдаться…
Шопен. Боюсь. Такой ответ для вас приемлем?
Пауза.
Целина (встает из-за стола). Пойду, приберу обувь…
Шопен. Пани, если вы уйдете, я тоже ухожу.
Целина садится.
Ксавера. Жаль, что такой знаменитый поляк жаждет переродиться в скотину. (Возвышает голос.) Попомните, сударь, что псов к роялю не подпускают. У них чересчур короткие пальцы и очень уж грязные лапы.
Целина. У Марыси вот-вот кончится гимнастика.
Ксавера (оборачивается). И что?
Целина. Ты бы пошла за ней, привела…
Ксавера пронзает Целину ненавидящим взглядом.
Ксавера. Я уйду, Целина. Но ты знаешь, у меня есть уши. И много ушей, о которых ты не знаешь! Любое слово отсюда следует прямо…
Целина (опускает глаза). Знаю.
Ксавера встает и уходит, хлопнув дверью.
Шопен. Целина…
Целина. Прошу вас, не говорите…
Шопен (торопясь, чтобы его не прервали). Я лишь хочу сказать, что ваша мама была не только величайшая фортепианистка Европы, но и одна из самых свободных женщин на свете. Как вы могли столь бесповоротно отказаться от ее линии…
Целина. Умоляю…
Шопен. Дать над собою волю всяким шарлатанам и гувернанткам!..
Целина (громко). Пан Шопен, замолчите…
В дверях стоит Ксавера. Целина видит ее, Шопен – нет.
Шопен. Вы наиболее угнетенная женщина…
Целина. Ксавера, ты еще не ушла?
Шопен поворачивается к дверям.
Ксавера (медленно приближаясь). Пан Шопен… Если вам так нравится грызть стены этого дома, грызите. Дыры я после заделаю, для того и прислана. Только знайте, пан, ничто не останется без ответа. Если мы вас начнем грызть, загрызем насмерть. (Целине.) А в тебе, Целина, я чую страх, но не веру. Пора бы тебе определиться, женщина…
Целина (опускает глаза). Да.
Шопен пытается выдержать взгляд Ксаверы. Ксавера презрительно смеется и выходит. Слышны ее удаляющиеся шаги.
Шопен. Как тут не заболеть…
Целина. Замолчите, сжальтесь, не мучьте…
Шопен. Но она ушла! Я слышал шаги…
Целина. Но я пока здесь. (Дрожит.)
Шопен. Господи, в кого они вас превратили… Эта фанатичка… гувернантка…
Целина (строго). Не черните Ксаверу… Разве она не чудесна? Такая славная, красивая, мудрая… Еще Марысю обучает пению, о Мистре с ней говорит, я бы так не сумела… красочно.
Шопен. Бедняжка Марыся. Адам…
Целина. Он вовсе не бедный, напротив, теперь даже очень счастливый… Когда перестал писать, всё места не находил. А начал служить Мистру, и все у него наладилось.
Шопен. Что вы говорите? Он пишет?
Целина. Писать он уже не начнет. Недавно еще пугал нас, что, мол, возьмет свою дудку литвинскую, это значит – вернется к поэзии. Но теперь уже нет. Мистр не ценит его поэзию, он и сам не ценит.
Шопен. Вы должны воскресить его.
Целина. Сударь, я не Аврора… Адам не раз говорил, как вы от нее питаетесь.
Шопен. Глупости, пани Целина…
Целина. Я пригодна только детей рожать, а поэзию – нет…
Шопен. Вы можете, пани, вы просто обязаны…
Целина. Если бы тут была мамочка…
Шопен. Не ради себя, ради Польши, которая истосковалась по его голосу…
Целина. Фредерик, я – нездорова.
Шопен. И я нездоров.
Целина (со слезами). Но я нездорова душевно!
Шопен. Глубоко сомневаюсь…
Целина. Но как же вы ничего не видите?!
Шопен. Что вы загнаны?..
Целина (кричит). Я – безумна.
Шопен растерянно смотрит Целине в глаза. Начинает кашлять и, кашляя все сильнее, идет к дверям.
Шопен (сквозь кашель). Простите, мне надо на воздух.
Несколько раз оборачивается к Целине. Выбегает. Слышен его угасающий кашель. Целина с каменным лицом, не вставая с колен, двигается к роялю, открывает крышку, словно там ищет снадобье от своей болезни. Играет и начинает выть. Она рыдает истошно, взахлеб, лихорадочно заглатывая воздух и превращая его в нескончаемый рев.
Целина. Мама, мамочка, забери меня в Петербург. Ma-мa…
(Не закончив такт, с треском захлопывает крышку рояля.)
Сцена 3Квартира Мицкевичей. Комната в клубах табачного дыма. Адам сидит в кресле, укрывшись пледом, пишет. Дым рассеивается. Против него на коленях Ксавера в черном траурном платье, на лице – накидка.
Ксавера. Положи…
Адам (вздрагивает). Господи, Ксавера… Ты почему в таком наряде?
Ксавера (вырывает у Адама записи). Положи бумаги.
Адам. Это моя завтрашняя лекция.
Ксавера. Убери плед – будет жарко. Хочу исповедоваться.
(Стаскивает с Адама плед.)
Адам. Что она снова наделала?
Ксавера. Она убогая… От нее одни трещины.
Адам. Она старается…
Ксавера. Недостаточно.
Пауза.
Адам. Хорошо, я сообщу Мистру…
Ксавера. Я ее услала гулять с детьми. Она все уже знает…
Адам. Что?..
Ксавера. Я велела, чтобы нам не мешали.
Адам тянется к бумагам.
Адам. Прости, у меня завтра лекция… (Вдруг понимает.) Господи, что ты ей сказала?..
Ксавера. Мистр этого хочет…
Адам. Ты сказала моей жене?..
Ксавера. Он тебя любит, Адам. (Целует сквозь вуаль его руки.)
Адам. Что ты ела нынче, Ксавера?
Ксавера. Я – ваш мост, Адась…
Адам. Не лижись, ты меня волнуешь…
Ксавера. Тело, которого вам не хватает…
Адам. Ксавера, нам еще жить…
Ксавера. Я и хочу жить… Не желаю больше прислуживать.
Адам рывком высвобождает руки. Трясет ее за плечи.
Адам. Что ты ей сказала? (Уже не трясет, а гладит.) Господи, как ты меня волнуешь…
Ксавера. Давид, ты в поту… В тебя вновь входит жар…
Адам. Пойду цепочку наброшу…
Ксавера (удерживает Адама). Зачем ты нас мучаешь?.. (Вцепившись в сюртук Адама, медленно к нему приближается.)
Адам. Она все равно бы думала…
Ксавера. Да…
Адам (прикрывает глаза). Господи, как ты пахнешь… Мистр хочет…
Ксавера. И я. Как Ксавера… Как тело… (Целует.) Я желаю тебя как женщина. Всего. Жилы. Кожу. Вены… Они так заметны. Так выпуклы.
Адам (хмелея). Это я много курю.
Ксавера. Это ты много любил…
Адам. Это табак, Ксавера…
Ксавера. И еще больше жил…
Адам (касается ее накидки). Открой свое лицо…
Ксавера. Адась… Я хочу там.
Адам. Где?
Ксавера. На ложе твоей львицы.
Адам содрогается.
Адам. Ксавера, но это жестоко…
Ксавера. Не мелочись, Адасик… Я забираю тебя всего, не предлагай себя по частям…
Адам (трясет ее). Ты хочешь ее уничтожить… (Уже не трясет, а гладит.) Какая же ты хищная… Твой запах…
Ксавера. Она – львица… Учует, что я там лежала…
Адам. Господи, как ты пахнешь… И так ты пахла все время…
Ксавера (кричит). Сорви же меня наконец…
Адам поднимает вуаль и целует ее.
Адам. Ты откуда взялась?..
Ксавера. Пей, Адась. Это от Мистра. Это он меня посадил.
Адам (берет Ксаверу на руки). Господи, что я делаю… (Уносит Ксаверу.)
Сцена 4Аудитория College de France переполнена слушателями, среди них – Целина, Ксавера, Маргарет, Санд, Шопен. Все сидячие места заняты, люди стоят в проходах. Входит Адам в черном сюртуке, похожим на тот, что у Мистра. Просветлевшим взглядом окидывает зал. Открывает записи.
Адам. Славянская литература, четвертый курс, лекция десять. (Захлопывает тетрадь.) Господа! В начале, повествует святой Иоанн, было Слово. С тех пор мировое человечество неустанно стремится воплотить, вотворить Его.
Что оно есть – то мгновение, когда артист в наброске, в эскизе провидит черты грядущего своего создания? Мгновение это – и есть Слово его духовного творчества. Мгновение, когда Архимед подпрыгнул от счастья, что раскрыт секрет математики, было Слово. Миг, в котором Ньютон воскликнул: вот закон тяготения, – был само Слово.
Трудно обрести слово, то лучение Слова Божия, еще труднее – познать его. Не достигнет оно людей, затворившихся в прошлом, не проникнет в разум, который упрямо глядит в направленье заката – как он узрит зарю рассвета?
Вот зачем прошлое неуклонно противится Слову и свирепо с ним борется. (Обводит взглядом аудиторию.)
Воображаете ли Христа в Древнем Риме? Бродящим посреди римлян с ученьем своим… И как он стучится к Горацию… Мог ли он быть услышан греческими софистами? Вспомните, господа, каков Он был, Его путь. Первые, кто узнал Христа, были простолюдины, бедный народ без царей и без орудий власти, насильно отторгнутый от земли, от всего земного.
Лишь такой, истерзанный, человек может постигнуть Слово, коему суждено в грядущем торжествовать на Земле. (Обводит взглядом аудиторию.)
Эпохи совершают и завершают круг. И вот уже ныне: племя славян, попираемое чужими, все мечты, все надежды вручившее Господу, было им избрано – первым из всех услышать Новое Откровение. А обломок сего великого племени, вечно мятущийся, вечно неукротимый польский народ – сброшенный, стертый с географической карты, обреченный скитальчеству, отгороженный от мира, – мог продлить себя лишь в одну сторону – (кричит) в небо! (Вслушивается в собственное эхо.)
Я, господа, не ученый муж, не теолог и не мое это дело – излагать перед вами истины Нового Откровения. Я лишь искорка, отпавшая от горнего светоча, и те, кто захочет узреть, откуда искра сия, раньше и легче меня обретут Того, кто есть Путь, Жизнь и Правда.
Мог бы я обратиться к вам, смел бы начать борьбу со всею вражеской гвардией, не будь я убежден: источник силы, которая окрыляет меня, не в земном человеке! И пусть это станет живым свидетельством Нового Откровения пред лицом Неба и Бога.
Потому я у всех собравшихся тут поляков или французов, знающих сие откровение, требую, чтобы мне отвечали: Он явился… Да или нет?
Ксавера и Целина (поднимают вверх правую руку). Да…
Адам. Те из присутствующих поляков или французов, видевших сие откровение во плоти, видевших и познавших, что их Мистр грядет, пусть они мне теперь же ответят: да или нет?
Ксавера и Целина (поднимают руку). Да…
Адам. Французы! Для нас исполин ваш – не есть пустой звук. Когда-то мы его знали. Приняли кодекс его и пошли за гением на великие битвы Европы. Но где он теперь – ваш гений? Где он – ваш Человек? Укажите же нам его, мы готовы за ним последовать! Если ж нет, мы требуем: следуйте вы за нами. За нашим гением. За Человеком Польским! (Внезапно срывается на крик):
Patrz! – ha! – to dziecię uszło – rośnie – to obrońica!Wskrzesiciel narodu,Z matki obcej; krew jego dawne bohatery,A imię jego będzie czterdzieści i cztery.Маргарет лишается чувств.
Kto ż ten mąż? – To namiestnik na ziemskim padole.Znałem go, – był dzieckiem – znałem,Jak urósł duszą i ciałem!On ślepy, lecz go wiedzie anioł pacholę.Mąż straszny – ma trzy oblicza,On ma trzy czołaJak baldakim rozpięta księga tajemniczaNad jego głową, osłania lice.Pod nożem jego są trzy stolice.Trzy końce świata drzą, gdy on woła;Na trzech stoi koronach, a sam bez korony;A życie jego – trud trudówA tytuł jego – lud ludów[13]…Ищите, где он – этот муж. А узривших его во плоти, узривших и познавших, призываю, чтобы ответили: Он явился… Да или нет?
Голоса. Да…
Адам. Узривших и постигших, что их Мистр явился… Пусть они мне теперь отвечают: да или нет?
Голоса (звучат наперебой). Да… да.
Адам. Он явился?
Голоса (кричат). Да-аа.