«Живем словом». Всеволод Некрасов в письмах и воспоминаниях
Наступление. Мне кажется, я даже помню знаменитый пожар в Филях, зарево на полнеба. Только мы едва ли могли видеть именно завод в Филях, слишком далеко.
Уже когда в Москву переехали, бомба грохнула прямо в типографию газеты «Московская правда», у нас на Петровке, во дворе нашего дома. (Мы в эту типографию ходили от нашей школы, лазали через стену.) Это за день – за два до моего переезда на Петровку. Все стекла выбиты.
Там был аквариум, я этот аквариум видел до войны, и он погиб, конечно, вся вода вылилась, рыбам конец пришел.
Крутые времена начались после возвращения в Москву, хотелось есть, а почему-то не удавалось наесться досыта. Это продолжалось с 1941 по 1945 год. Потом уехал к тете и там наелся.
Воздушная тревога – и все сыпались вниз, в подвал. Бомбоубежище было в подвале дома номер 17, большого, семиэтажного, на Петровке. Мы шастали по Москве. Во время бомбежки люди залезали в метро, а мы сами, по-моему, шли домой. Полагалось загонять, но не очень сурово загоняли, все и так всё понимали. Светомаскировка началась, шторы – это всё я помню отлично. Паника, со двора кричат: вдруг свет видно? Абсолютнейшая, конечно, чепуха для большого города, дрессировка населения; ну, может, отчасти терапия: люди делают всё, что могут, и таким вот способом обороняются. Про затемнение было очень здорово написано в «Великом противостоянии» Кассиля, как снимают маскировку и как это переживается.
Я этого не пережил, увидел в готовом виде, когда вернулся в Москву в 1947 году. Тем сильнее было впечатление: выпустили нас на свет.
В Мариуполе, откуда я в Москву приехал, таких эффектов не наблюдалось, там было не важно, есть затемнение или нет его, потому что металлургических два завода не затемнишь. У обоих заводов плавки – грандиозное дело, бабахает на полнеба, очень здорово, красиво. Был такой поэт, по-моему, Люшнин, у которого были отличные строчки: «Смотрит в небо Мариуполь на огневые облака». Мне товарищ привез из Мариуполя сборник, и там тоже какие-то стихи самодеятельные: смотрю, там те же строчки приписаны другому человеку… Первое поэтическое впечатление от Мариуполя – эти две строки, сразу после войны прочел.
В Москве очень старались после войны устраивать праздничные иллюминации. Это было общее желание, и правительство шло навстречу: лампочки по всем зубцам кремлевской стены, например. Так праздновалось 800-летие Москвы и Первое Мая, по-моему, тоже в 1947 году, сразу как я вернулся. 9 Мая праздновали вслед за Первым нисколько не хуже.
В войну, конечно, опускались маскировочные шторы, и наружу свет, действительно, не пропускали, темно было снаружи, но и внутри тоже темно и жутковато. С тех пор я очень не люблю, когда комната освещается не верхним светом, а боковым. Состояние от этого тягостное – какой-то военной болезни. В войну был лимит на свет, одна лампочка в комнате, на граче, лампе такой черной, поворачивающейся, поднимающейся на столе. Буржуйка, угар, от этого голова болит. Маскировочная штора ловит свет тусклый, косой какой-то, неправильный, больной; ловит дым и плохо очень ловит тепло, несет все через эти шторы, потому что нет тепловой подушки: печечка-буржуечка стоит посреди комнаты (батареи обычно под окном, именно для тепловой подушки). Снаружи тьма-тьмущая, темень. Помню, я изобретал какие-то средства освещения, а то и по лестнице даже не пройдешь. Синие лампочки. Гильзы то ли от противотанковых ружей, то ли от чего-то еще, большие, гораздо больше винтовочных обычных гильз, в них наливали керосин. С керосином тогда было довольно свободно, керосинки (керогазов не было). Нальешь в гильзу керосина, вставишь какой-то фитиль, и важно было приделать, проволокой прикрутить крышку от консервной банки, какую-нибудь жестянку круглую, чтобы она светила и пускала блик – получается фонарь. Идешь и светишь этой штукой. Об электрических фонариках никто и мечтать не смел. То есть сами фонарики были, но батареек не было, ничего не было. Помню, как один фонарь продавался: огромный ящик с небольшим рефлектором и лампочкой. Какой-то военный суррогат, батарея – аккумулятор, конечно, она быстро села и этот ящик остался не у дел. Были фонарики у военных, на двух ремешочках, крепились на пуговицы шинели. Были немецкие фонари сигнальные с разноцветными стеклами, у меня даже такой был. С ними ходили патрули: у военных батарейки были.
Я глупость пробовал делать, ртуть натирать. Откуда-то у меня была ртуть, градусник, что ли, разбил: отражатели стеклянные, конечно, сияли, сверкали, но недолго. Мы с мамой ходили, гуляли, я очень горд был, что у меня собственный осветительный прибор. А когда у меня появился фонарик, помню, что пускал зайчика. Можно было пустить с Козицкого переулка на улицу Станиславского, на дом большой, Дом актера, что ли. Совершенно темная стена, и зайчик ее действительно достигал – это было, конечно, сильное впечатление. Слабый-слабый блик, потому что совершенно не сфокусированный.
А еще впечатление – крыши. Мы на четвертом этаже, и в нашем доме это высоко, крыши соседних домов видно. Я с детства запомнил, какие эти крыши есть, какие они должны быть. И очень удивился, когда они вдруг стали меняться. Сразу даже не понял, что происходит, где-то в 57 году, примерно к фестивалю. Крыши тогда стали (как и всю Москву вообще) здорово подновлять. А я привык к крышам в заплатках, залитым асфальтом, битумом: наложены тряпки и залиты чем-то таким черным и серым. И вроде так и должно быть всегда. Почему так? Те самые осколки в войну крыши дырявили, а бедняги домоуправы, все жильцы как-то чинили, так что крыши хоть и текли, но не катастрофически, и заплат хватило лет на десять, даже больше.
Про голодуху в эвакуации. Я рассказывал уже, что с дистрофией валялся в больнице в Казани сорок дней, вместе с ленинградскими детьми, физически не мог ходить в школу. В Москве уже можно было что-то пожевать; есть хотелось все время, но не так, чтобы валиться от голода. В школе засиживались долго, потому что дома было хуже. В школе был завтрак, так это называлось, т. е. носили по бублику и по ириске. Иногда еще стакан чая. Обычно завтрак был сухой, тем не менее, с удовольствием сидели, и учительница с нами, и читали мы «Марку страны Гонделупы», любимую книжку. Чем позже домой попадешь, тем лучше, а в школе хоть тускло, но светло. Классная комната: тоже света не хватает, но все-таки он сверху хотя бы светит, как-то повеселее.
Помню раненых, много: госпиталь близко от нас по улице Москвина и на той стороне Петровских ворот. Раненые остались в памяти как люди активные, бодрые – кто с костылями, кто с палкой, кто с чем, но не унылые…
* * *Все-таки, набрав уже 24 очка из 25, поступил на филологический факультет Московского городского педагогического института им. Потемкина. Здание тогда было в Гавриковом переулке. Оно и сейчас там стоит, четырехэтажное школьное здание. Как раз в год окончания Потемкинский институт упразднили, слили с Ленинским.
Эстакада сейчас проходит точно над тем местом, где стоял кинотеатр «Шторм». В кинотеатр мы, конечно, очень часто ходили. Не всегда во время внеучебное, больше с лекций удираешь, уж слишком близко он был.
Самое хорошее было время из всей жизни: пять лет жизни беззаботной и одновременно какой-то отчаянной. Перемены такие в стране. И группа наша была девчачья, трое только ребят человек на двадцать. Трое ребят, но фактически четверо – это интересная история. Самый симпатичный парень в нашей группе, Виктор Петрушков, не поступил, не добрал очко или пол-очка. Колебались, зачислять или не зачислять, решили не зачислять, но он стал ходить в явочном порядке на занятия. Под каким-то псевдонимом, фамилию меняли, путали. Это была почти игра, в которую, естественно, замешаны были старосты, комсорги. Девушки скрывали его очень серьезно. Первые полгода он практически ходил всюду, куда и мы ходили, вторые полгода появлялся эпизодически: по-моему, поступил в институт и стал учиться курсом младше нас. А наш курс и наша группа, отчасти благодаря этому сюжету с укрывательством Петрушкова, сдружились и сплотились. Причем не было каких-то настоящих романов тогда на младших курсах. Народ зеленый, лопоухий, и была атмосфера дружелюбия, какой-то всеобщей, может быть, и влюбленности. А поскольку мы были ребята, то попадали под эти положительные девчачьи флюиды. Чувствовали себя, конечно, замечательно, на седьмом небе всё время. И способствовала этому делу борьба за нашего Витю Петрушкова.
Вообще мы были дураки-дураки, да не очень. Могли и зубки показать.
Была история, например, с фельетоном. Месяц, может быть, с небольшим вместе. И вдруг читаем в газете – наша малотиражная газета «За педагогические кадры» – фельетон под хлестким комсомольским названием, очень типичный для тех времен воспитательный фельетон, много глухих угроз, замахов крутых, движений зловещих и угрожающих, жаргона, оборотов специальных, всякому знакомых по комсомольской работе, что есть вот какой-то негодяй, враг, с ним бороться надо, воспитывать его надо. За что? За то, что он стиляга. Ну, может быть, даже не было этого слова, но было совершенно ясно, в чем суть. Тогда это было еще актуально. Стиляги, плесень, с этим боролись, волосы длинные, что-то в этом роде. У нас таких людей не было. В институте настоящей борьбы, настоящих проработок не было, и фельетон был отрыжкой каких-то дел и навыков, которые годика за два – за три до нас, вероятно, здесь тоже были. Кто-то из ребят постарше, на этом деле воспитанный, написал так про одного парня, который с нами учился. Парень этот, действительно, несколько отличался от нас, был более щеголеватый, но ничего плохого мы за ним не замечали, и самое главное, никаких фактов в этом фельетоне не было и быть не могло. Фельетон ни о чем, но с угрозами. Предполагалось, что актив комсомольский знает, как надо, газета тоже не обсуждается: газета зря не будет беспокоиться. Наше дело – прислушаться и насторожиться. Должна произойти определенная поляризация, какие-то силы должны выявиться… А может, просто счеты сводили с этим парнем. Но мы посмотрели-посмотрели, и я подумал: «Ах, ты фельетоны писать? Я тебе напишу фельетон! Даром, что ли, я Ильфа и Петрова наизусть зубрил?»
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Мы не собирались здесь полностью дать сохранившийся (прежде всего в архиве поэта) корпус переписки Некрасова (довольно значительный, потому что была привычка сохранять копии писем – вторые экземпляры машинописи).
2
Описание и репродуцирование собранной Некрасовым коллекции живописи и графики (передано в ГМИИ) – задача отдельного каталога.
3
Кое-что из вошедшего в книгу мы уже обнародовали, прежде в сетевом журнале «Цирк “Олимп”» и на персональном сайте Некрасова; если во врезе это не оговаривается, то материал публикуется в настоящем издании впервые.
4
См., напр.: Монастырский А., Панитков Н., Алексеев Н., Макаревич И., Елагина Е., Кизевальтер Г., Ромашко С., Хэнсген С. Поездки за город. М.: Ad Marginem, 1998; Великий Генрих: Сапгир и о Сапгире. М.: РГГУ, 2003; Кабаков И. 60–70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. М.: Новое литературное обозрение, 2008; Эти странные семидесятые, или Потеря невинности: эссе, интервью, воспоминания. М.: НЛО, 2010; Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов. М.: НЛО, 2010; Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР: эссе, интервью, фотографии. М.: НЛО, 2014; Кантор-Козовская Л. Гробман Grobman. М.: НЛО, 2014; Московский концептуализм: начало. Нижний Новгород, 2014; Эпштейн А. Художник Оскар Рабин: запечатленная судьба. М.: НЛО, 2015; Шелковский И. Переписка художников с журналом «А—Я». Т. 1–2 (1976–1981). М.: НЛО, 2019; Памяти Николая Бокова. N.Y.: Franc-Tireur, 2021; Из совсем недавних изданий – «“Лианозовская школа”: между барачной поэзией и русским конкретизмом» (М.: НЛО, 2021), готовившаяся в последние месяцы работы над настоящим изданием и частично пересекающаяся с ним по материалу, а также: Кукулин И., Липовецкий М. Партизанский логос: Проект Дмитрия Александровича Пригова. М.: НЛО, 2021.
5
В файле с позднейшей редакцией, носящей следы редакторской правки, – «семеро». – Здесь и ниже примечания составителей. В тех случаях, когда примечания принадлежат автору текста, это специально оговаривается.
6
Семен Федорович Казанский (1877–1952), врач-гигиенист, автор многочисленных брошюр о гигиене на транспорте; профессор, доктор медицинских наук, член Ученого совета Центрального научно-исследовательского института Наркомздрава. Как и мать Некрасова Валентина Филипповна (урожденная Хлопик, Секиринская по первому мужу), Семен Федорович был, видимо, из Мариуполя или по крайней мере связан с этим городом, судя по составленному им «Отчету о состоянии земской медицины в Мариупольском уезде Екатеринославской губернии за 1913 год» (Мариуполь, 1914).
После смерти матери в 1947 году Некрасов остался в квартире на Петровке с Казанским и его родственниками. Казанский, судя по сохранившейся переписке с любимой теткой Некрасова, сестрой матери Марией Филипповной Хлопик (1907–1960), о пасынке заботился, но умер, когда Некрасов еще учился в школе; в квартире на Петровке как старшие с Некрасовым остались дочь Казанского Людмила и ее муж, упоминаемый Некрасовым Апанович; отношения с ними были неблизкие. Из этого дома Некрасов в 1967 году переехал к Журавлевым в Сокольники.
7
Есенин С.А. Избранное. М.: ОГИЗ, 1946. 480 с.
8
Рассказы Зощенко в исполнении Владимира Яковлевича Хенкина (1883–1953) выходили на грампластинках, сохранились аудио и видеозаписи.
9
Сергеев А. Omnibus. М.: НЛО, 1997. С. 247 («Альбом для марок», «Юберзее», «Новая жизнь»). Отношение Сергеева к Ильфу и Петрову этой фразой не исчерпывается, они были для него важны, как видно из того же «Альбома для марок».
10
Может быть, имеется в виду это издание: Архангельский А. Пародии. М.: Никитинские субботники, 1929.
11
Альберт Борисович Русанов (14.01.1936, Петропавловск-Камчатский – 05.01.2002, Москва). Инженер, школьный друг Некрасова, московский коллекционер неофициального искусства в 1970-х–1980-х. Дружил с Н. Глазковым и познакомил с ним Некрасова.
Несколько подробнее Некрасов говорит о Русанове в неопубликованном наброске:
«Как я стал поэтом?.. Н-ну… Чтоб лишний раз не раздражать зря оппонентов (так их тут назовем), скажем осторожно: если я стал поэтом, то стал я им благодаря школьному товарищу Алику Русанову.
Во всяком случае, на добрую долю. Остальные доли (неравной величины) – толстенный Пушкин, компактный Лермонтов (до школы), дореволюционный Некрасов (лет в 10), Теркин из “тарелки” в войну, книжечка Антокольского “Сын”, Том 1 Маяковского плюс книга Перцова, (еще раньше – “Маяковский сам”); Есенин (листочки, потом книжечка и “Роман без вранья”); Блок 46 и сборник пародий Архангельского 28 года, почитать который дала Ира М. в 8 классе. Да, наверно, сюда же Зощенко и Ильф с Петровым, практически заучивавшиеся наизусть: чем не стихи?
(А вообще вопрос мне кажется по адресу: я вроде бы действительно помню, как становился кем-то и чем-то. Постепенно, поэтапно, со скрипом, куда медленнее, чем хотелось бы. Я, прошу прощенья, человек не талантливый, в смысле не одаренный. Скорее, копивший.)
То есть уже к старшим классам был я закоренелый поэт-читатель. Как и многие тогда. Каким образом и почему полез я в поэты-авторы? Тут-то и придется обратиться к Алику Русанову. Дело было так.
Алик в юности был парень фантастически заводной и вообще фантастический. В том числе и в том смысле, что невероятный фантазер. До того, что с ним, наверно, трудно было бы иметь дело, кабы не одна черта, странность даже. В нем, по-моему, начисто не было злости. И никакой подлости, ни в каких ее модификациях. И что бы ни городил Алик, он никогда не врал – только фантазировал, и слушать его было, что называется, любо. Любили Алика все, и фантазировать мешать Алику было бы просто кощунство. Хоть бы его фантазии были и про тебя самого…
У меня могли быть какие-то стихи, относившиеся некогда к Ире М., но своих этих стихов Алику я не показывал точно. Уже понимая, что не годятся они никуда ни с какой стороны. Другой разговор, что как одержимый поэт-читатель я так на Алика наседал, так прожужжал ему уши футуристами-имажинистами, что завелся бы, наверно, любой, а Алик вышел на полные обороты очень быстро: почти сразу с самой серьезной физиономией стал требовать, чтобы и нам, раз такое дело, прямо выступить с манифестом – чем мы, действительно, хуже имажинистов-футуристов?.. Я ошарашивался и начинал мямлить, что и кроме манифестов неплохо бы иметь в багаже что-то – скажем, те же стихи… Алик не терялся и возражал в том смысле, что поначалу и у футуристов-имажинистов со стихами было не так уж густо – стихи или там романы – дело наживное, вообще лиха беда начало и т. д. <…>
Будучи балбесом сравнительно взрослым, под 20 лет, на манифесты я всё же не клюнул, но с панталыку незаметно-таки сбился и принялся писать стихи ни с чего и не для чего – просто вот, чтобы были и у меня мои стихи… Как у людей… Для рекомендации, что ли…
Резон для стихов не самый серьезный, и стихи были – не бей лежачего. И более чем беспомощные, и с художественными претензиями. Хуже не бывает. А хуже всего то, что с этими стихами я, подзуживаемый Аликом, сунулся на приемный конкурс в литинститут – вообще-то на авось сунулся, на всякий случай, но всё равно – сраму было… То есть сраму вроде бы и не было тогда: ну отказ и отказ, но как вспомнишь… Ладно уж – что говорить…
Надо сказать, что мои разговоры про футуристов-имажинистов – это было еще что. Детский лепет рядом с Аликом, который был куда продвинутее и информированнее…»
12
Нет, никак Алик не отец-командир, хоть и вышел по концу службы на Северном флоте (как раз за мои I–IV курсы) в младший комсостав, как положено. Алик парень был заводной и именно что талантливый, но уж не дурак. Как раз наоборот. У него тогда был явный дар пародии, не так литературной, как актерской, эстрадной. Вертинский был он лучше Вертинского, но на профессиональную эстраду, по-моему, и не пробивался. – Примеч. автора.
13
Лучше уточнить лишний раз: не в том дело, конечно, что писал Глазков и пародии буквально. И не в том, чтоб видеть во всех советских стихах Глазкова непременное преднамеренное пародирование сплошь: похоже, В. Казак просто хочет думать про нас слишком хорошо. 70 лет строгого режима – не 12. А в том, что внутри строки, в природе речи, хочешь-не хочешь. И еще в том, что в 54 году «Придет эпоха во Вселенной, / Что станет жизнь прекрасна. / Оно, конечно, несомненно, / Но многое неясно» читалось как диссидентство мало чем хуже «Хроники» в 74. – Примеч. автора.
14
В данном случае имеются в виду Э. Булатов, О. Васильев, И. Кабаков.
15
Написание фамилии Франциско Инфанте варьируется даже в подготовленных самим художником книгах; у Некрасова обычно (хотя и не всегда) – «Инфантэ». Эта вариативность сохраняется и у нас, в каждом случае мы ориентируемся на конкретный источник.
16
Продолжал печататься и позже; подробнее см. об этом у Е.Н. Пенской в настоящем издании.
17
Подробно о московской 170-й школе (теперь 1278-я; Петровка, 23/10) Некрасов говорит в интервью, данном В. Кулакову (см. ниже).
18
Имеется в виду соученик, эмигрант серб Милен Маркович; о нем упоминает и учившийся в той же школе Дмитрий Урнов в своей книге «На благо лошадей…» (М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2011. С. 609–610).
19
Ироническое упоминание о Владимире Осиповиче Богомолове, в военных романах которого этот глагол – возможно, профессиональный термин – попадается нередко.
20
Имеется в виду повесть С. Могилевской «Марка страны Гонделупы» (1941).
21
Юлий Самуилович Остринский – школьный приятель Некрасова, военный строитель. Как и другой школьный товарищ, Виталий Бедев, по крайней мере до 2003 г. регулярно бывал на днях рождения Некрасова; вспоминали, как играли в футбол во дворе на Петровке.
22
Из набросков к предисловию для «Рассыпанного набора»: «…Мы познакомились – Миша был на II курсе». Соответственно, знакомство могло произойти около 1958 г.
23
Виктор Федорович Боков (1914–2009), известный советский поэт, был, между прочим, отцом художника Константина Бокова, вещи которого есть в коллекции Некрасова; в рабочих материалах Некрасова остались посвященные Константину Бокову лирические стихи, не вполне завершенные. Виктору Бокову приходился племянником писатель Николай Константинович Боков, переписка которого с Некрасовым публикуется в настоящем издании. Связано ли выступление старшего Бокова на ЛИТО и знакомство младших Боковых с Некрасовым, мы не знаем.
24
Имеется в виду Владимир Ильич Лейбсон. О нем подробнее см., напр.: Сухотин М. Конкрет-поэзия и стихи Всеволода Некрасова // Памяти Анны Ивановны Журавлевой. М.: Три квадрата, 2012. С. 645–646.
25
Александр Александрович Иванов закончил факультет рисования и черчения Московского заочного пединститута в 1960 г.
26
В личном архиве сохранилась только рукопись работы не «по стиховедению», а о звуковых повторах у Баратынского, почти наверняка курсовая. Научным руководителем Некрасова был М.В. Панов.
27
Подробнее Некрасов действительно рассказал об этом в интервью В. Кулакову в 1990 г. (расшифровка публикуется в настоящем издании).
28
Александр Павлович Мальков (1939–2009) – успешный советский художник-сценограф, школьный товарищ и соавтор Соковнина, прежде всего в «Вариусе». Список текстов в «Вариусе», атрибутируемых только Малькову, см.: Соковнин М. Проза и стихи. Вологда: Библиотека Московского Концептуализма Германа Титова, 2013. С. 327–328. Сохранилась видеозапись вечера памяти Соковнина в Литературном музее на Петровке (1990) с выступлением Малькова. Снимки, на которых Мальков сфотографирован вместе с Соковниным, и воспоминания о Малькове см.: Михаил Соковнин в фотографиях Константина Доррендорфа. М.; Иерусалим, 2017. Друзья вспоминали о позднейших попытках самостоятельного литературного творчества Малькова в области большой прозаической формы; глухие упоминания об этих попытках есть в письмах Н.К. Бокова к Некрасову, публикуемых в настоящем издании.
29
«Писать вдвоем труднее, сложнее, чем одному» («Как мы работаем»).
30
«Как мы пишем вдвоем? Да так и пишем вдвоем. Как братья Гонкуры. Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтобы не украли знакомые» («Золотой теленок»).
31
То есть Е.Л. Кропивницкий.
32
Евгений Николаевич Соковнин (1904–1973) – оперный режиссер, в 1950-х работал в Мариинском театре; Ольга Михайловна Мартынова (1903–1981) – историк балета; «дед со стороны матери – Михаил Иванович Мартынов – был артист Московского Малого театра. Он умер задолго до рождения внука (1928 г.)» (Мартынова О.М. <Записка о предках М.Е. Соковнина> // Соковнин М. Проза и стихи. Вологда: Библиотека Московского Концептуализма Германа Титова, 2013. С. 325–326).
33
Соковнин работал в ГЦТМ им. А.А. Бахрушина с 1960 года как лектор; в 1968 году ушел со штатной должности.
34
Константин Константинович Доррендорф – инженер и фотограф, школьный друг Соковнина и его близкий друг в течение всей жизни; автор публикуемых в настоящем издании воспоминаний о Некрасове; в 1967 г. сделал замечательную фотосессию Некрасова, отдельные кадры из которой в последние годы публиковались.