– Вся пресса уже просто с ума сошла от этой истории. Вы уже десятый, кто интересуется информацией по этому вызову, – ответили мне в «скорой помощи», но адрес больницы все же дали. – Пусть немного попрыгают там от вас – неугомонных и вездесущих! Будут знать, как наши бригады в другой стационар разворачивать! – с некоторым злорадством прозвучало на другом конце провода. Я с огорчением подумал, что врачи тоже люди.
Больница, в которую мне нужно было добраться, находилась на другом конце города. Ехать на собственной машине я не мог – коньяк еще только-только начал приживаться во мне. Он распускал в сосудах моего организма тонкие щупальца и мягко обнимал меня изнутри. Нежась в его легких объятьях, я взял такси и помчался к свидетельнице, надеясь, что разговор с ней прольет хоть какой-то свет на странную смерть Александры. Дорога на тридцатипятиградусной жаре была утомительной. В такси не было кондиционера и все окна были отрыты. Ветер жаркой струей бил мне в лицо, и от него не было практически никакого толку. В надежде хоть как-то охладиться, я немного высунулся из окна и наблюдал, как над расплавленным асфальтом плывут в струях горячего воздуха разморенные люди. Жара сняла с них одежду и остатки приличия. Не стесняясь своих далеко не модельных форм, женщины за пятьдесят и мужчины пивной наружности ковыляли по своим делам, перекатывая под шортиками и маячками большие животы и толстые целлюлитные бедра. Вдруг среди этой полуголой, очумевшей от зноя толпы я увидел нечто стройное и обворожительное. Короткое сиреневое платье на тонких ножках разрезало собой, словно бритвой, людской жарящийся на солнце пирог. Я обомлел и протер глаза. Девушка в сиреневом платье, как две капли воды была похожа на свидетельницу со свадьбы. Быстрым шагом она прошла сквозь толпу и исчезла в каком-то дворе. «Надо же, – подумалось мне, – еду искать человека и вижу по пути его точную копию. Жара и коньяк, видимо, вещи несовместимые…»
– Все, дальше пробка. Здесь мы можем простоять полчаса, а то и больше, – с каким-то непонятным удовлетворением констатировал водитель, когда мы стали подъезжать к большому перекрестку. – Может, нырнем в закоулок?
– А это поможет? – засомневался я.
– Думаю, что да. Но мы подъедем к больнице немного с другой стороны. С черного хода, так сказать.
– Да хоть с голубого, – не удержался я от шутки, и мы с водителем дружно рассмеялись.
Машина нырнула в узкий проулок, и, пропетляв минут десять по внутриквартальным улочкам, мы очутились перед высокой стеной из красного кирпича, разрисованной вдоль и поперек непонятными надписями и рисунками.
– Граффити – наскальная живопись двадцать первого века. Использовалась подростками с художественными – от слова «худо» – наклонностями для преодоления кризиса сексуального взросления, – словно экскурсовод-искусствовед подметил водитель. – Хотя, надо отдать должное, нарисовано вполне неплохо и хоть как-то, но все же скрашивает наш хмурый городской пейзаж.
– Творчество без границ – пока стены не кончатся, – согласился я. – А вы случайно не художник?
– Случайно я таксист, а в свободное от зарабатывания денег время я врач, как раз в этой больнице. Вот моя визитка, мало ли если что. Могу подвезти, а могу и вывести.
Я взял визитку, на ней было написано: «Федор Скворцов. Врач-токсиколог».
– Вывести в смысле из запоя!? – я улыбнулся, подумав, что от меня наверняка за сто верст прет коньяком, и решил тоже блеснуть остроумием. – Здесь опечатка, – пошутил я, вертя в руках визитку, – написано: «Врач-токсиколог». Может, лучше – «Врач-такси-колог»?!
Мы рассмеялись. Я достал деньги и расплатился.
– Приятно было познакомиться! – Федор протянул мне на прощанье руку.
– Дмитрий, – представился я.
Такси-колог, а по совместительству врач, ну, или наоборот, за несколько минут общения каким-то чудесным образом прибавил мне сил и бодрости. Несколько слов, жестов и улыбок этого незнакомого человека около сорока лет с серьезным лицом и улыбающимися глазами в буквальном смысле слова вдохнули в меня какую-то живительную силу, словно я влил в себя еще сто грамм доброго проверенного коньяка. Я хотел еще что-то сказать ему на прощанье, но он опередил меня.
– Дальше вдоль забора и потом направо. Там приемное отделение.
– Спасибо!
Приемное отделение торчало небольшим выступом в виде квадратного подъезда в конце длинного высокого здания больницы из серого кирпича. Мне нужно было пройти метров сто, чтобы дойти до него. Как только я пересек покосившуюся калитку больничного забора из облезлой сетки-рабицы, я увидел вчерашнего жениха, а ныне уже вдовца – Женю, спешно выходившего из приемного покоя. «Какой стойкий молодой человек! – подумал я, – Вчера потерял жену, а сегодня нашел силы для посещения больной».
– Женя! Женя! – крикнул я ему в след, но Евгений не откликнулся. Расстояние между нами было достаточно большим.
Немного сгорбившись, словно он нес какую-то тяжелую ношу, Женя быстро скрылся из виду. «Даже если бы я сейчас крикнул ему прямо в ухо, он наверняка ничего бы не расслышал. Так велико его горе», – сделал я вывод.
В больнице было нестерпимо душно и жарко. Несмотря на то что на улице стояла несусветная жара, старые деревянные окна приемного покоя были закрыты наглухо и намертво заклеены широким малярным скотчем. Из всего, что могло дать приток свежего воздуха, была только настежь открытая дверь, которую, чтобы она не закрывалась под действием тугой пружины, заклинили обломком кирпича. Я подошел к списку больных и стал читать женские фамилии, поступивших вчера в больницу. Вскоре я понял всю бессмысленность этого занятия. Во-первых, больных поступивших за вчерашний день было слишком много, а во-вторых, я даже не догадывался в какое отделение могли положить свидетельницу.
«Как же мне узнать ее фамилию? – думал я, вспоминая вчерашнюю свадьбу. – Ведь я даже не помню как ее зовут. То ли Лена, то ли Лиза…» Привычка «брать все на карандаш» подвела меня в этот раз. В самом начале свадьбы я записал фамилии и имена всех родственников, свидетелей, а также части гостей и даже не старался запомнить хоть кого-нибудь по имени, но во время банкета, кто-то вырвал этот листок из моего блокнота. Очевидно, в мое отсутствие проходил какой-то конкурс, и этот листок беспардонно пошел в дело. Еще одна причина недолюбливать черной ненавистью свадьбы, конкурсы и их разносторонне изощренных организаторов была налицо.
Вдруг в отрытую дверь приемного покоя ввалился видеооператор с камерой наперевес и штативом на плече. Нагретый воздух помещения наполнился смесью перегара и запаха мятной жевательной резинки. Сомнений быть не могло, это Иосиф, видеооператор, с которым мы когда то вместе снимали телевизионные сюжеты. Вслед за Иосифом в приемный покой потоком воздуха от тела бывалого видеооператора всосало хрупкую девушку с микрофоном в руках.
– Какая встреча! – обрадовался Иосиф и пожал мне руку. – Ты слышал про вчерашний случай на свадьбе?
– Нет, – соврал я, – а что случилось?
– Свидетельница затащила невесту в подсобку и там задушила ее фатой. Дело в том, что фата обладает уникальным свойством не оставлять следов на шее.
– С этим я полностью согласен, – подтвердил я, – на своей шее я никогда не наблюдал каких-либо следов, хотя воздуху явно не хватало.
Иосиф не заметил моей шутки и энергично продолжил:
– После того, как невеста была задушена, свидетельница сама лишилась чувств. Она, видите ли, по своей натуре очень ранимая личность. Ей стало плохо после убийства и ее привезли сюда на «скорой». Интересно, ее приковали наручниками к кровати или нет?
– Иосиф, ты уже опохмелился? – спросил я прямо, будучи не в силах уже слушать его бред.
– Это предложение? – Иосиф перешел на шёпот.
– Пока это только вопрос, – ушел от ответа я.
– Да. Каюсь. Я уже… но намек все равно понял. – Глаза Иосифа хищно заблестели, словно уставшая пантера с веток дерева увидела под собой хромого поросенка, и мне стало ясно, что Иосиф не просто опохмелился, а опохмелился хорошо.
– Давай, я помогу тебе и возьму штатив, – предложил я ему.
– Вспомним старое! Давай!
Иосиф отдал мне штатив и по-отечески сказал журналистке:
– Любашенька, это мой старый коллега по переноске штативов, он поможет мне. Хорошо?
– Ладно, – ответила Любашенька и решительно открыла дверь, ведущую внутрь приемного покоя.
– Телекомпания «Удмуртия», – сказала она куда-то внутрь, – программа «Специальный репортаж». У нас была договоренность с главным врачом по поводу интервью с пациенткой, которую вчера доставили к вам со свадьбы.
– Знаем, знаем, проходите, – пробурчали в ответ, и мы вошли в тесный коридор.
По больнице нас сопровождала сестра-хозяйка. Маленькая женщина без возраста и талии шустро передвигалась по больничному пространству, ловко лавируя по хитросплетению лестничных маршей и переходов.
Шурша бахилами, мы с трудом успевали за ней.
– Что за гонка в воскресное утро! – негодовал пыхтящий изо всех сил Иосиф.
– Думаю, что если бы мы шли в пивную, ты сказал бы, что мы тащимся, как черепахи, – ответил я ему на ходу.
– А то! – Иосиф засмеялся. – Эйнштейн. Теория относительности!
– Вот эта палата, только недолго. – Сестра-хозяйка остановилась перед дверью и распахнула ее.
Иосиф первым вошел в палату, и мы за дверью услышали:
– Отличный естественный свет из окон! Фонари можно даже не доставать. А где же больная?
Вслед за Иосифом мы шагнули в палату. Она была пуста.