Болото здесь топкое, непроходимое. Одного сапога Андрон уже лишился, другой бросить пришлось за ненадобностью. Комары над головой вьются, звенят тоненько да жалят скоренько – только отмахиваться от них успевай. Какие тут, к лешему, разбойнички, в этой трясине? Да и где тут их сыщешь, если и есть они? Разве у лягушек поспрошать, так Андрон по-лягушачьи ни гутен-морген.
Стемнело быстро, Андрон и оглянуться не успел. Окутала ночь своим покрывалом лес, темнотища хоть глаз выколи! Выбрался Андрон на травяную кочку, камышом поросшую, ноги поджал к подбородку, сидит, на комаров огрызается, головой вертит. Что делать – ума не приложит.
Вдруг слышит, будто шевелится кто в темноте совсем недалече. Тихонько так шевелится: то ли лягушка в воду шлепнулась, то ли кочка какая чавкнула. Страшно стало Андрону, а ну как ужас какой – мало ли страхов всяких в лесу ночном! Прислушался. Тихо вроде, лишь камыш шуршит на слабом ветерке… Вот, опять!
Андрон резко обернулся влево и стал медленно сползать с кочки в жирную, вонючую жижу. И тут нога предательски оскользнулась. Съезжая на пузе в болото, Андрон едва исхитрился в последний момент ухватиться за камыши.
– Помо… – ушел он с головой в болото, вынырнул, тягая на себя ветки камыша и хватая разинутым ртом воздух.
– Ква! Ква, ква! – переполошились твари болотные, скача по рукам и голове Андроновым.
– Пошли прочь, подлые! Прочь! – зашипел на них Андрон, отмахиваясь обломанной камышиной.
– Ква, ква! – возмущенно засуетились лягушки на кочке.
– Кому сказал?! А ну, пошли отсендова. У, мерзость проклятая, зеленая!
– Твы кваво этво мерзвостью обозвал, прыщ болотный? – раздалось вдруг в ночи.
Лягушки разом стихли.
Андрон, едва вытянувший себя на кочку, опять с перепугу съехал в гнилую воду. Совсем близко от него зажглись два желтых фонарика-светлячка. Но они почему-то висели на месте, не двигаясь, будто пристроились на одном кустике. Погасли, вновь зажглись. И его вдруг осенило: не светлячки то вовсе, а глаза в ночи светятся. Большие глаза, даже очень большие. А коли таковы глаза, то каков же их обладатель?
– Кто ты, чудище болотное? – пролепетал Андрон, ни жив ни мертв.
– Нет, квакой нахал! – глаза стали еще крупнее и круглее. – Сперва мерзвостью обозвал, а теперь еще и чудвищем кличвет!
– Ква, ква! – подтвердили лягушки.
– Но как же мне тебя называть? – заскулил Андрон, едва держась сколькими пальцами за камыши.
– Кваше Лягвушачье Квысочество, остволоп!
– О-о! – нашел в себе силы удивиться Андрон. – Простите, Кваше Квысочество, дурня необразованного.
– Лягвушачье!
– Да-да, именно ляг… лягвушачье. Но будет ли позволено мне молвить слово?
– Молви, только побыстрее. Уствали мы от твебя, беспоквойный твы квакой-то.
– Я сейчас утопну!
– Эква тоже беда! На то оно и болотво, – глаза погасли, но тут же сызнова вспыхнули в ночи.
– Но мне нельзя утопнуть, Кваше Квысочество!
– Лягвушачье!!!
– Да чтоб ты провалилась вместе со своими титулами! Помогите-е-е!..
– Эй, ктво твам! Вытащвите этвого болвана, – разорвал тишину ночи властный, довольно неприятный и визгливый, приквакивающий женский голос. – Я хвочу знать, почвему ему нельзя утвонуть, квак всем.
И в ту же секунду Андрон ощутил вокруг себя мельтешение десятков холодных, мерзких лягушачьих тел, вода взбурлила. Андрона подбросило, оторвало от камышей и потащило невесть куда. Андрон даже глаза зажмурил, так страшно ему стало, лишь крепко сжимал в руках обломанные камышины, словно спасительные соломинки какие, и несся на всех парах по болоту, поднимая невысокую волну. Он даже пикнуть не смел, до того его одолел страх. И вдруг налетел он в темноте на что-то твердое, приложившись об него лбом и пузом.
– Ох-х! – помотал головой Андрон, приходя в себя.
Мельтешения под ним более не ощущалось, равно как и топкой жижи, а лежал он на твердой земле. Лбом же приложился, как оказалось, к стволу березы – похоже, не рассчитали малость зеленые спасители. На лбу вздувалась вторая шишка, но это вовсе не страшно. Шишка – что! Главное, жив остался, из трясины выбрался.
– Жив… – Андрон отбросил от себя камыши и ощупался на предмет целости. – Жив, батюшки святы! Я жив!
– Жив, жив, – подтвердили глаза, вновь загораясь во тьме совсем рядом.
– О Кваше… – бухнулся на колени Андрон, тычась лбом в сырую траву.
– Этво акцент твакой, – остановил его властный голос. – Можешь говорить своим нормальным языквом.
– Ваше Вы… то бишь я хотел сказать, Лягушачье Высочество! Вы мне жизнь спасли.
– Нужен твы мне больно, спасать твебя. А твеперь признавайся: почвему тебе нельзя утвопнуть. Да не вздумай лгать! – грозно предупредили желтые бельма. – Самолично утвоплю! – ярче сверкнули глаза.
– Слушаюсь, государыня, – стукнулся шишками в землю Андрон. – И не смею врать вам: злоба во мне кипит лютая, отмщения требует. Потому и нельзя мне пропасть. Никак нельзя.
– Этво забавно. Сквазывай по порядкву, чтво твам к чвему, – дозволили глаза.
– Взъелся на меня царь Антип, – начал, помолясь, Андрон.
– Слыхивала я про твакого. Чвем же твы ему досадил твак, чтво он тебя в болотво мое по уши загнал?
– Да ни за что, можно сказать, за сущую пустяковину. Вот слушайте! – Андрон поудобнее уселся на травке. Страх его уже сошел на нет, и по новой закипела, забурлила в нем злоба лютая на царя-батюшку. А вдруг глаза энти чем и подсобят? – Служил я ему верой и правдой…
И, почитай, до самой утренней зорьки без устали сказывал Андрон про обиды свои да притеснения, и сам не заметил, как под утро забылся сном тяжелым, беспокойным, зябко ежась от холода под березой, свернувшись калачиком и почесывая голые, грязные пятки одну о другую. Снились ему кошмары глазастые и царь-батюшка разъяренный. И еще Федька страхолюдный, и всякое-всякое подобное, чего наяву никак не увидишь да с трудом выдумаешь…
Двери в царскую залу с грохотом отворились, и в них ввалился Иван Царевич, таща на спине боярина Филимона. Руки боярина безвольно свисали с крепких плеч парня, ноги волочились по полу. Боярская шапка торчала у Ивана Царевича подмышкой, посоха боярского не было и вовсе. С Филимона струйками стекала вода, собираясь в темные лужицы на пыльном, натоптанном полу.
Царь Антип, дремавший на троне, встрепенулся от резкого хлопка и привстал, вцепившись судорожно пальцами в подлокотники. Посох, стоявший у царя-батюшки меж колен, с грохотом упал, перебудив остальных бояр.
– Что? Где? Кого? – всполошились те, вскакивая со своих мест. – Никак пожар? Где пожар? Пожа-ар!!!
– Да какой там пожар. Ванька то, не видите что ль? – зевнул рассудительный боярин Семен, махнув рукой.
Царь Антип, кряхтя, нагнулся, подобрал с полу оброненный посох, выпрямился, перебирая по нему руками, вернулся на трон. Зевнул широко.
В зале было светло. Утреннее солнце весело играло пылинками, кружащими в воздухе, обращая их в диковинные искорки. Заливались трелями птицы. Во дворе голосил голодный скот, требуя корму, горланили куры, надрывно завывал кот. Кто-то с кем-то ругался, но кто и из-за чего – поди разберись. Да и царское ли то дело во всякие дрязги холопские встревать.
Царь Антип отер сонное лицо ладонью, поежился, поплотнее запахивая халат, и уставился на застывшего у дверей Ивана Царевича с тяжким грузом на плечах.
– Чего это с ним? – недовольно спросил он.