– К ним подамся, к атаману ихнему прибьюсь, а там уж… – Андрон сжал кулак перед носом Федькиным.
– Чего? – лупнул глазами Федька.
– Того! Эх, балда ты пупырчатый. То не разбой был у них – шалости детские, а я уж расстаюсь для царя-батюшки. Пошли со мной!
– Н-не-е, – замотал головой Федька. – Я лучше тут.
– Эх ты, – только и махнул рукой Андрон. – Тюлень!
– Кто?
– Животина такая: рук-ног нет, ласты токма, целый день спит да жрет, и ничем ее не расшевелишь.
– Не тюлень я! – рванулся обиженный Федька. – А токма на что мне шевелиться лишний раз? Нашевелился ужо, – потрогал он зудящую морду.
– Во-во, тюлень и есть! – загоготал Андрон, неприятно так, обидно.
Федька надул и без того распухшие щеки и ничего на то не ответил.
– Ну, бывай, раз так, – хлопнул себя по коленкам Андрон, поднялся с лавки и оправил рубаху. – Пойду я. Недосуг мне тут с тобой лясы точить.
– Бывай, Андрон. Заходь, если что, – с радостным облегчением отозвался Федька.
– Может, как-нибудь и свидимся еще.
Андрон прищурился на солнце, поморщился – синячище дал о себе знать, – и потопал к лесу.
– А то! – запоздало крикнул ему вослед Федька. «Уф-ф! Насилу отвязался. Вот же приклеился, ирод проклятый, морда твоя разбойная. Свидимся… Еще и тюльменем каким-то обозвал, боров проклятущий, шоб у тебя чирь на языке вскочил!» – буркнул про себя Федька, тяжело поднялся с лавки, потер ноющий от предательского нападения зад и зачал взбираться на колокольню: дело близилось к вечерне.
А между тем царь Антип, вздохнув полной грудью – ведь надо же, как лихо с окаянным Андрошкой все вышло! – возвернулся на трон, устроил посох меж колен и взглянул на бояр думских орлом.
– А что, други, не пора ль нам в завтре заглянуть?
Бояре переглянулись меж собой. Странные речи какие-то царь-батюшка завел, с неясным таким намеком.
– Налоги, что ль, повысить? – осторожно вопросил боярин Филимон.
– С чего энто? – уставился на него царь-батюшка.
– Снизить? – испугался Филимон, вцепившись в посох пальцами до хруста в суставах.
– Да ты чего, Филька, белены никак объелся? Кто ж енто налоги-то снижает?
– Какой новый изобресть? – округлил глаза Филимон, то ли с радости, то ли с перепугу.
– Филька, ты головкой, что ль, с утречка больно приложился? Все-то тебя в одну сторону клонит.
– Ох, батюшка наш, ты так не пужай боле, – обмахал себя ладошкой Филимон.
– А чегой-то ты вдруг пугливый такой стал?
– Дык я, грешным делом, подумал… – начал было Филимон и запнулся.
– Верно мыслишь, Филька! О державе заботишься. Эй, писарь! – кликнул царь Антип мальчишку. – Пиши! – ткнул он сухоньким пальцем.
Бояре притихли, а мальчишка выдернул из-за уха перо, водрузил на коленки чистый лист, поставил рядышком с собой чернильницу и преданно уставился на царя-батюшку.
– Чего писать-то?
– Пиши: сим повелеваю ввесть державный налог на боярский кошель, то бишь державную боярскую десятину.
– А… – только и поразинули рты бояре, сходя с бородатых лиц.
– Правильно глаголете, – согласился с ними царь-батюшка. – Куда ж это годится? Бояре – и десятину. Зачеркни! – приказал он мальчишке.
Тот лихо макнул пером в чернильницу, смахнул с него лишек и вычеркнул чего требовалось.
– Уф-фу! – разом выдохнули бояре.
– И впиши: державную боярскую осьмушку – так даже краше звучит! Перепиши начисто и подай мне, а я уж росчерк завитой наложу.
Хлоп!
Это, значится, с Филимоном обморок чувственный приключился, да не ясно только на радостях али с печали. Остальные бояре сползли со скамьи на колени.
– Помилуй, царь-батюшка, да за что ж енто?
– Как, за что? – подивился им царь Антип. – Харчи государственные жрете? Жрете! Платье новое требуете? Требуете! Охрану мою пользуете? Пользуете! К тому ж вози вас, мордоворотов, на повозках царских туды-сюды, будто безногих каких. Да и пристало ль мне брать с вас, таких важных бояр, вшивую десятину, как с холопа последнего. Я уж грешным делом подумываю, не четвертным ли вас обложить.
Хлоп!
Это едва пришедший в себя Филимон вновь затылком к полу припал.
– Не губи, царь-батюшка! – возопили остальные бояре.
– Э-э, да будет вам, болезные. – Царь Антип подмахнул не глядя подсунутый ему начисто переписанный указ и возвернул перо мальцу. – В приказ!
– Слушаюсь! – Мальчишка скатал лист и кинулся вон из тронной залы.
– А теперича заглянем в заптрашний день.
– Что еще, царь-батюшка?! – застонали бояре, ломая свои высокие шапки.
– Да сядьте вы ужо, – зевнул царь Антип. – Чего рты-то поразявили? И энтого припадошного с полу подымите. Неча мне полы кафтанами протирать. Не в дикой стране, чай, живем – в либеристической! – гордо закончил царь-батюшка.
Дума насилу взгромоздила на скамью боярина Филимона, прислонив к стеночке, чтоб в бесчувствии обратно на пол не сполз, и пристально, с опаской уставилась в рот царю Антипу, что-то тот еще измыслит – крут у них царь-батюшка, как ни верти.
– Что ж молчите, бояре? Али языки проглотили?