Крылья над Кальдорой

Глава 10: Начало цепной реакции

Гетто встречает меня привычной сукровицей рассвета: серые бетонные коробки, тусклые электрические рожки на кирпичных углах, хриплый кашель чахоточных за стенами. Насмерть промёрзшая грязь липнет к тонким подошвам моих ботинок. Я иду по узким, стиснутым домами переулкам Шестого сектора, втянув голову в плечи. Главное — не смотреть в лицо патрулям Инквизитов. Их шинели и лакированные портупеи здесь повсюду, как трупные мухи.

На проходной военного завода давка. Мы, дартлогийцы, жмёмся друг к другу, как обречённый на убой скот. Вокруг стоит глухой, монотонный гул сотен голосов. Никто не говорит громко. За лишнее слово здесь бьют прикладом.

У кованых ворот, под имперским знаменем, замер дежурный офицер Расового надзора. Его фигура, прямая и неестественно застывшая, выделяется на фоне грязного неба Кальдоры. Безупречный эриец: ледяные светлые глаза, аккуратно зачёсанные волосы, синий суконный мундир сидит так, будто сросся с кожей. Он оглядывает очередь с ленивым, брезгливым безразличием.

— Следующий! — его голос режет утренний туман, как циркулярная пила. Когда подходит моя очередь, он резко вырывает рабочий пропуск из моих замерзших пальцев. Его взгляд на секунду задерживается на рукаве моей куртки. Там, где у чистокровных эрийцев сверкают серебряные знаки, у меня пришита грубая тряпка:Чёрная полоса — клеймо дартлогийца, человека низшего сорта. Серый круг — маркер «пустышки», лишённой магии рабочей силы.

Офицер швыряет мне пропуск обратно, даже не глядя в лицо.

— Нордергард. Третий цех, к конвейеру. Живо.

Прохожу сквозь вертушку, чувствуя, как тяжёлый взгляд конвоира жжёт лопатки. Я заставляю себя идти ровно. Страх — это выученная привычка. Мои родители не боялись, и их расстреляли прямо у стены этой комендатуры. Я обязана выжить.

В Третьем цеху стоит оглушительный, ржавый гул. Тяжёлые станки вибрируют, выбрасывая в воздух клубы перегретого пара и удушливый запах машинного масла. Этот запах въелся в мои волосы, в поры, в саму мою жизнь. Пол усыпан острой металлической стружкой, которая с хрустом ломается под каблуками.

На облезлых стенах из серого бетона алеют огромные пропагандистские плакаты:

«РАБОТА УКРЕПЛЯЕТ ИМПЕРИЮ!»

«ТРУД ДАРТЛОГИЙЦА — ИСКУПЛЕНИЕ ПЕРЕД ЭРОЙ!»

Надсмотрщики в глухих полумасках расхаживают по деревянным помостам вдоль конвейерных линий. На их поясах покачиваются резиновые дубинки со свинцовым сердечником. Ошибка на линии означает только одно — тебя переведут в штрафной барак, откуда не возвращаются.

Мы собираем цилиндры для распределителей военных машин. Моё место — в самом конце конвейера. Руки работают автоматически: окунаю ветошь в жирную, покрытую бензиновой плёнкой воду, протираю стальную деталь, проверяю клеймо, укладываю в деревянный ящик. Каждое движение выверено, но внутри меня всё натянуто, как струна перед взрывом.

Через два пролёта от меня стоит Карстен. Мой напарник по подпольной ячейке Локана. Высокий, с глубокими шрамами на бледном лице, он работает с пугающей, отрешённой скоростью. На секунду наши взгляды пересекаются. Карстен едва заметно кивает.

Я вспоминаю вчерашний шёпот Локана в подвале:

«Никакого геройства, Элин. Вы — винтики в механизме. Карстен знает, что делать. Твоя задача — прикрыть его. Если план сорвётся, Чёрная Стража зачистит весь твой барак».

Я сжимаю зубы. У Карстена эрийцы сожгли семью в гетто во время прошлогодней облавы. У меня — забрали родителей. Нам обоим нечего терять, кроме этого серого круга на рукаве.

Время ползёт со скоростью густого, остывающего мазута, измеряемое безжалостными ударами тяжёлого гидравлического пресса в конце зала. Каждые двенадцать секунд стотонный молот с грохотом опускается на станину, и этот звук отдаётся в моих подошвах, в зубах, в самом черепе, напоминая метроном на эшафоте. Мои плечи давно превратились в сплошную ноющую гематому, пальцы по локоть покрыты чёрной въевшейся смазкой, а грубая ткань куртки натирает шею до крови. Серый круг «пустышки» на моем рукаве сейчас кажется мишенью, в которую целится каждый надсмотрщик.

Шаг первый.

Тяжёлый стальной цилиндр — заготовка для распределительного клапана военного двигателя серии «Эра-4» — оттягивает внутренний карман моей робы, упираясь в рёбра, как кусок льда. Карстен потратил половину ночи в подвале барака, чтобы с помощью тончайшего надфиля нанести незаметную микроскопическую трещину вдоль внутренней резьбы и затрамбовать туда летучую фосфорно-серную смесь, украденную из литейного цеха. Система не распознает её при холодном осмотре.

Я замираю, выжидая секунду. Наш старший мастер, чистокровный эриец по фамилии Фогт, чьё лицо напоминает кусок скисшего творога, отходит к распределительному щиту, чтобы сделать отметку в журнале субординации. Сейчас. Моя левая рука ныряет за пазуху, а правая плавным, сотни раз отрепетированным движением сбрасывает оригинальную деталь в бак для брака под верстаком. На резиновую ленту конвейера ложится цилиндр Карстена. Он покрыт точно такой же жирной копотью. Сердце сжимается в тугой, болезненный комок, колотится где-то в самом горле, но пальцы не дрожат. Деталь медленно уплывает по ленте вглубь цеха, к главному компрессионному узлу. Десять сантиметров. Двадцать. Маленькая стальная бомба замедленного действия.

Шаг второй.

Слева раздаётся оглушительный, истошный скрежет разрываемого железа. Карстен «случайно» опрокидывает массивный поддон с нешлифованными шестернями. Тяжёлые зубчатые колёса с грохотом катятся по бетонному полу, разлетаясь во все стороны, точно гигантские монеты. Надсмотрщик, известный своей привычкой пускать в ход хлыст по любому поводу, разражается площадной бранью и бросается к Карстену, уже на ходу взмахивая резиновой дубинкой со свинцовым сердечником: — Грязная свинья! На колени, собирай!

Карстен послушно падает на колени, роняя голову в притворном страхе, но его правая рука мгновенно ныряет под защитный кожух генератора высокого давления — прямо в раскалённый зев вентиляционной решётки. Он не просто заталкивает туда промасленную ветошь. На долю секунды я замечаю, как воздух вокруг его пальцев начинает искажаться и дрожать от невыносимого, скрытого жара. Это магия доминионера, которую он заставляет вспыхнуть внутри замкнутого пространства машины. Медный затвор вентиляционного клапана внутри кожуха ведет, он плавится, намертво наматываясь на собственную резьбу. В воздухе резко пахнет палёной шерстью и кипящей медью. Вентиляция генератора мертва.

Шаг третий.

Самый безумный, граничащий с самоубийством. До центральной панели управления — всего пять шагов. Карстен использует суматоху, делая вид, что собирает раскатившиеся шестерни, и подползает к высокому пульту из чёрного бакелита. На нём горят контрольные лампы и выстроены латунные манометры, опечатанные официальными свинцовыми пломбами Расового надзора. Карстен резко вскидывает руку, хватаясь за рычаг аварийного сброса. Короткий, сухой щелчок — имперская пломба лопается, её половинки с тихим звоном падают в грязь. Он с силой тянет рычаг вниз, намертво блокируя обратные клапаны. Теперь система охлаждения цеха превратилась в глухой, изолированный кокон, который не сможет стравить собственную ярость.

Время замирает.

Ритмичный пульс завода ломается. Привычный низкий гул турбин внезапно срывается, переходя в неестественный, тонкий свист, от которого закладывает уши. По полу пробегает мелкая, противная дрожь. Мастер Фогт бросает журнал и бежит к манометрам, его лицо мгновенно теряет остатки спеси, становясь бледным, как полотно. Стрелки приборов завалены в красную зону до упора.

Воздух вокруг становится сухим и горячим, статическое электричество заставляет волоски на моих руках подняться дыбом. Пахнет палёным лаком и раскалённой изоляцией.

Взрыв.

Он начинается не со звука, а с вакуума. Воздух словно высасывает из моих лёгких, когда корпус главного распределительного бака раздувается от колоссального давления. А затем следует глухой, тектонический удар, который бьёт в грудную клетку. Пол уходит из-под ног. Стальную обшивку аккумулятора разрывает по швам с грохотом артиллерийского орудия. Гигантский столб перегретого пара вперемешку с кипящим, чёрным машинным маслом вырывается вверх, сдирая штукатурку и круша потолочные перекрытия. Железные балки гнутся и лопаются с визгом раненых животных, сверху посыпался град раскалённых заклёпок и обломков серого бетона.

Меня швыряет навзничь, на ледяной пол. В ушах взрывается пронзительный, сплошной звон, мир вокруг мгновенно тонет в удушливой, непроглядной копоти и чаду. Лёгкие обжигает ядовитый дым, я не могу сделать даже вдоха, кашляя до слез и пытаясь нащупать опору в этой кромешной тьме.

Вдруг чьи-то жёсткие, мозолистые пальцы мёртвой хваткой вцепляются в воротник моей робы и рывком, едва не разрывая ткань, поднимают меня на ноги. Карстен. Из глубокого рассечения на его лбу течёт густая, тёмная кровь, заливая левую щеку и капая на порванный рукав. Но его глаза, различимые даже сквозь пелену дыма, остаются абсолютно мёртвыми, лишёнными какого-либо страха или раскаяния. Он прижимает своё лицо почти вплотную к моему, чтобы я могла разобрать его сорванный, хриплый шёпот сквозь свист вырывающегося пара:

— Бежим к выходу! Быстрее, Элин! Затеряйся в толпе, пока они не перекрыли ворота!

На заводском дворе — ледяной ад. Сотни рабочих высыпали из лазающего пламенем, громыхающего корпуса. Надсмотрщики безуспешно пытаются построить людей по номерам, срывая голоса на хриплый лай, но первобытная паника сильнее любых министерских циркуляров. Черная, жирная грязь смешалась с сажей, превратившись в склизкое месиво под нашими ногами.

И тут гул толпы мгновенно стихает. Оседает даже удушливый дым, словно придавленный к земле чем-то невидимым и колоссальным.

На территорию завода, с хрустом сменяя и буквально выламывая тяжелые кованые ворота, влетают три черных бронированных мобиля с серебряной символикой Чёрной Стражи. Из них мертвенно-четким веером высыпают каратели — Империи Эра. Их высокие лакированные сапоги шлепают по жидкой грязи со зловещей, пугающе идеальной синхронностью. Тридцать человек, вышколенных убивать по приказу.

И посреди этого парада смерти стоит он. Адриан Эрлинг.

Командир Чёрной Стражи. Человек, чей силуэт наводит оцепенение на всю Кальдору. Его длинный кожаный плащ распахнут, на груди в тусклом свете пожара зловеще поблескивает высший знак Солярисов. Лицо Эрлинга кажется высеченным из серого, надгробного гранита.

Стою в тридцати шагах от него. И вижу: что-то пошло не так.

Весь мой привычный мир, выстроенный на парализующем страхе перед безупречной имперской машиной, трещит и рушится в эту самую секунду.

Перед нами больше нет коменданта Адриана Эрлинга — хладнокровного, расчетливого кукловода, к чьему ледяному, тихому шёпоту гетто привыкло как к неизбежному приговору. Перед нами разъяренный зверь. Его идеальная, каменная маска сорвана, и этот контраст пугает меня сильнее, чем направленные в грудь карабины Чёрной Стражи.

Он кричит. Его срывающийся, полный бешеной, темной ярости голос громом перекрывает гул бушующего в цеху пожара и сирены мобилей. На его шее вздулись толстые вены, а лицо перекошено от титанического гнева властителя, чью безупречную формулу порядка только что растоптали в грязь жалкие «недочеловеки».

— По десять человек! — рявкает Эрлинг, и его рука в черной перчатке с силой рассекает воздух, указывая на ряды застывших от ужаса дартлогийцев. — Разбивать их по десяткам! Живо! Конвой, шевелитесь, мать вашу! Если я не получу имена организаторов через полчаса, я прикажу расстрелять каждый второй барак в Шестом секторе!

Капли пота и растаявший снег текут по его бледному, искаженному злобой лицу. Он мечется перед строем, и штурмовики, обычно уверенные в своей безнаказанности, теперь сами бледнеют, вытягиваясь в струну и бросаясь выполнять приказы своего безумного от ярости командира.

Во дворе начинается настоящий хаос, упорядоченный лишь жестокостью конвоиров. Каратели Чёрной Стражи вгрызаются в толпу, как цепные псы.

Они хватают людей за шиворот, бьют прикладами тех, кто замешкался, и силой выдергивают из строя.

Формируются первые группы. По десять человек. Обреченные, серые шеренги.

Их одну за другой уводят в тяжелые дубовые двери административного корпуса, откуда уже через минуту начинают доноситься глухие удары и первые, полные отчаяния крики.

Сжимаю кулаки так, что ногти пробивают кожу на ладонях. Мои ботинки утопают в жиже, колени подкашиваются от невыносимого, давящего ожидания. Рядом со мной тяжело дышит Карстен, едва держась на ногах. Мы оба понимаем: административный корпус — это мясорубка. Тот, кто заходит туда сегодня под руку с взбесившейся Чёрной Стражей, обратно уже не выходит.

Эрлинг не уходит в кабинет. Он стоит прямо на крыльце, под козырьком здания, тяжело дыша. Его распахнутый черный плащ покрыт каплями грязной воды и сажи. Серые глаза, горящие диким, лихорадочным огнем, непрерывно сканируют двор. Он ищет. Он казнит взглядом каждого.

— Эй, вы двое! На выход! — над ухом раздается грубый, хриплый лай штурмовика.

Тяжелый удар прикладом в лопатки заставляет меня споткнуться. Я едва удерживаюсь на ногах, хватая ртом холодный воздух. Нас с Карстеном выталкивают из общей массы рабочих и швыряют в очередную десятку смертников. Нас ведут прямо к крыльцу. Туда, где стоит командир.

Когда моя группа приближается к ступеням, взгляд Адриана Эрлинга намертво нанизывает меня на свой невидимый, раскаленный стержень.

Яростный, уничтожающий взгляд, в котором смешались личная обида, уязвленная гордость тактика и какая-то бешеная, темная одержимость. Его губы плотно сжаты, превратившись в узкую белую линию, а зрачки расширены до предела.

Он смотрит сверху вниз, пока конвоиры толкают меня к дверям. В этом взгляде я читаю страшное обещание. Его ярость сейчас направлена лично на меня, Элин Нордергард, посмевшую испортить его идеальную имперскую партию.

Тяжелая дверь административного корпуса с глухим, гробовым стуком захлопывается за моей спиной, отрезая холодный утренний свет. Конвой волочет нас по темному коридору, но даже сквозь толстые стены я продолжаю чувствовать, как бешеный, обжигающий взгляд прожигает мне спину насквозь.

Глава 11: Каждое действие имеет последствия

Карстена забрали, а нас заводят в помещение по десять человек, словно отбракованный скот на скотобойню. Тяжёлый, липкий запах свежей и уже свернувшейся крови, застарелого пота и едкой железной окалины мгновенно бьёт в нос, вызывая тошнотворный спазм в горле. Вентиляции здесь нет — узкие отдушины забиты ветошью.

Тусклые электрические лампы под потолком мигают с противным, прерывистым писком. Стены из шершавого серого бетона покрыты тёмными потёками. Кажется, это место само помнит каждый затихший здесь крик.На полу — глубокие ржавые борозды от кованых сапог и ножек стульев, в углах — запекшаяся бурая корка. Вдоль стен выстроены массивные металлические стулья, намертво прикрученные к станинам в полу. Я почти не чувствую собственных ног — они словно налиты жидким свинцом.

Всё внутри сводит от дикого, парализующего напряжения. Сердце колотится так сильно, что его удары, кажется, видны сквозь тонкую ткань робы. Отчаянно пытаюсь казаться невидимой. Не дышать. Избегать прямых линий. Раствориться, исчезнуть среди спин других дартлогийцев.В комнате тесно от конвоиров. Чёрные Стражи и Инквизиты застыли вдоль стен. Их серые лица и стеклянные, безжизненные глаза не выражают ничего, кроме скуки сытых хищников.

Голос звучит, как отрезанный канат. Я едва успеваю вздохнуть, как Страж уже тянет меня с места, поднимает и отводит к стене. Мимо проходит другой рабочий. Мы не смотрим друг на друга. Мы просто – звенья в цепи.

Толпа вокруг становится тише. Грудь сжимает так, что дышать становится больно.

Но настоящий ужас начинается, когда возвращают Карстена. Его состояние ужасает. Он едва стоит на ногах. Лицо изуродовано: один глаз заплыл от гематомы, кровь стекает с разорванной брови, губы разбиты. Одежда на нём разодрана, а руки залиты кровью. Мужчина пошатывается, но его держат под руки двое магполицейских, не давая упасть.

Но настоящий ужас начинается для меня, когда в помещение возвращают Карстена. Его состояние приводит в полное оцепенение. Напарник едва стоит на ногах, его тело кажется обмякшим, лишенным костей. Лицо Карстена кошмарно изуродовано: один глаз полностью заплыл от массивной багровой гематомы, темная кровь непрерывно стекает с разорванной брови, размазываясь по щеке, а губы разбиты в кровь. Одежда на нем разодрана в клочья, обнажая покрытую страшными кровоподтеками грудь, а руки по локоть залиты кровью. Мужчина тяжело, слепо пошатывается, но его намертво держат под руки двое магполицейских, не позволяя ему рухнуть на бетон.

Следом за ними в комнату стремительным, хищным шагом заходит Адриан Эрлинг.

Тяжелая дверь за его спиной захлопывается с таким оглушительным грохотом, что тусклые лампы под потолком на секунду гаснут. Командир в ярости. Его безупречный черный плащ расстегнут, полы взметаются при каждом шаге, а лайковые перчатки испачканы свежими бурыми каплями. Бешеная, клокочущая злость прорывается сквозь его хваленую эрийскую маску хладнокровия.

Я вижу, как тяжело вздымается его грудь, как дико раздуваются крылья носа. Он зол так, как не был никогда прежде. И я слишком хорошо понимаю причину этого неистовства: Карстен не заговорил. Инквизиторы пустили в ход все свои инструменты, но цепочка к Локану по-прежнему оборвана. Мой напарник выиграл для подполья еще немного времени, и этот факт буквально уничтожает Эрлинга изнутри.

Командир не выносит, когда люди ломают его планы. Он ненавидит хаос, он боготворит идеальный, поминутный порядок, где каждая деталь подчинена его воле. А сейчас время утекает сквозь его пальцы, как песок. Его бесит, что «пустышка» Нордергард оказалась умнее, чем он рассчитывал. Вместо того чтобы послушно привести его к штабу мятежников, я тяну время, путаю ему карты и заставляю его совершать ошибку за ошибкой на глазах у Совета и императора.

Командир резко разворачивается к едва живому, распятому между конвоирами Карстену. В его серых глазах вспыхивает зловещий, беспощадный огонь. Обычные пытки Инквизиции не дали результата, его драгоценное время уходит, и это окончательно выводит его из себя. Эрлинг больше не собирается играть в дипломатию или тратить минуты на упрямство смертников. Он уничтожит разум Карстена, если потребуется, но заберет то, что принадлежит ему по праву — его порядок.

— Просмотреть память. Дефилер, готов? — рявкает яростный Эрлинг.

Его голос, сорвавшийся на опасный, вибрирующий регистр, заставляет вздрогнуть даже бывалых штурмовиков у дверей.

Из глубокой тени в углу комнаты, где до этого неподвижно замерла фигура в безликом сером балахоне магполиции, доносится тихий, леденящий кровь шелест шёлка.

Моё сердце падает куда-то в бездонную пропасть, а пальцы судорожно впиваются в холодные края железного стула. Дефилер. Ментальный маг Империи, способный вскрывать чужие мысли, как консервные банки, выжигая личность дотла. Если этот ублюдок сейчас залезет в разбитую, кровоточащую голову Карстена — или, хуже того, если Эрлинг прикажет переключиться на меня, — всё кончено. Командир увидит Локана, увидит структуру подполья и каждую деталь нашей подпольной сети.

Наша изощренная игра в кошки-мышки прямо сейчас рискует превратиться в кровавую бойню на месте. И я в ужасе смотрю, как фигура в сером медленно делает шаг к моему напарнику.

Карстен болезненно закашливается, выплевывая на бетонный пол сгусток темной крови. Его голос звучит хрипло, но удивительно ясно и твердо для человека, которого только что ломали в застенках:

— Я ничего не знаю. Делайте, что хотите.

Молодой Инквизит с лицом-манекеном уже грубо берет его за затылок, готовясь зафиксировать голову для ментального контакта. Смотрю на Карстена, и все внутри сжимается и обрывается в ледяную пустоту. Он ведь едва держится. Изуродован, покрыт чужой и своей кровью, но молчит, прекрасно зная, что этот допрос — его абсолютный конец.

Если я сейчас промолчу, он умрет. Еще одна смерть из-за меня. Карстен виновен в сопротивлении, но он не повинен в той изощренной схеме, за которую его сейчас казнят. Это я втянула его сюда. Это я сделала этот проклятый выбор. А теперь он должен заплатить своей душой за мои решения?

Мое тело двигается прежде, чем разум успевает взвесить шансы. Это не храбрость, нет. Это чистая, выжигающая изнутри вина. Она буквально выталкивает меня вперед, ломая все инструкции, и я выкрикиваю в звенящий воздух:

— Это я!

Голос звучит оглушительно громко, неестественно чисто. Воздух в допросной мгновенно замирает, превращаясь в густой кисель. На долю секунды мне кажется, что даже лампы перестали мигать.

Все головы в комнате одновременно поворачиваются в мою сторону. Инквизиты. Штурмовики Чёрной Стражи. Даже Дефилер испуганно отдёргивает руку от головы Карстена, словно обжегшись.

И, наконец, Эрлинг.

Командир Чёрной Стражи поворачивается медленно, почти механически. Его серые глаза впиваются в меня, как лезвия хирургических ножей. Но то, что я вижу в них в первое мгновение, заставляет мое сердце пропустить удар.

Там нет триумфа. Там нет обычного гнева. На дне его расширенных зрачков плещется настоящий, искренний шок. Красноречивый, оглушительный сбой в его картине мира.

Адриан Эрлинг — убежденный социальный дарвинист Империи. В его гениальной, математической голове дартлогийцы — это трусливые, примитивные крысы без чести и достоинства. Он искренне верит, что ради спасения собственной шкуры любой из нас продаст мать, сдаст подельников и приползет на коленях. Он выстроил свою стратегию на нашем эгоизме и страхе. И сейчас я одним коротким выкриком полностью уничтожаю его психологическую модель. Ломаю его веру в собственную непогрешимость. Он ошибся.

Но страшнее другое. За этим шоком в его глазах на мгновение проскальзывает то, чего я никак не ожидала увидеть у палача Кальдоры. Эрлинг пугается.

Его сверхрасчетливый ум за долю секунды просчитывает последствия моего признания. Вокруг стоят тридцать свидетелей — офицеры магполиции, Инквизиция. По законам Империи Эра, публичное признание в саботаже на военном объекте означает только одно — немедленная казнь на месте. Без суда. Прямо в этом дворе. Но если он прикажет расстрелять меня сейчас, его великий план по выслеживанию подполья рухнет навсегда. Я — его единственная, бесценная нить к Турину. Казнить меня — значит расписаться в собственном тактическом поражении. Оставить меня в живых после такого признания на глазах у всех — значит показать слабость перед Системой и подставиться под трибунал.

Я загнала гроссмейстера в глухой, смертельный цейтнот.

От этого осознания его шок мгновенно перерастает в еще более дикую, контролируемую, побелевшую от ярости злость. Он в ярости от того, что я переиграла его на глазах у его же подчиненных.

— Это я, — повторяю я, едва сдерживая крупную дрожь в коленях и выпрямляя спину под его мертвым взглядом. — Цилиндр на третьей линии... он был треснут. Я видела дефект, но... я не внесла его в журнал. Отправила по ленте дальше. А когда узел заклинило, я испугалась. Это была моя ошибка.

Речь сбивается, дыхание со свистом вырывается из груди. Моя роба сотрясается, горячие слезы страха и нервного срыва текут по испачканному сажей лицу, но я не опускаю головы. Смотрю прямо в его ледяные глаза. Мне больше нечего терять.

Инквизит напротив меня, опомнившись от ступора, с рычанием замахивается — его тяжелый кулак готов сорваться и раздробить мне челюсть за дерзость, но Эрлинг вскидывает руку.

— Стоп! — его голос звучит негромко, но в нем столько стального давления, что замахнувшийся офицер буквально каменеет на месте.

Эрлинг медленно, не сводя с меня раскаленного взгляда, тушит сигарету о стену. В помещении стоит звенящая, невыносимая тишина. Слышно только, как шипит табак.