Фэнкуан: циклон смерти

Глава 25: Благовещенск, 26 декабря 2025 года, 03:03 утра.

— Батюшки! Что творится… что творится…

Яша закатил глаза, услышав это уже в двадцать пятый раз за последний час. Бабушка стояла у окна в бессильной тоске, прилипнув к стеклу чуть ли не носом, и её силуэт в свете далёких пожаров казался каким-то инфернальным... даже зловещим.

— Бабуль, перестань в окно смотреть! Ты уже час от него не отлипаешь, — он подошёл к ней, стараясь говорить мягко, хотя внутри у самого всё кипело от тревоги и усталости, накопившейся за этот бесконечный день. — Ложись спать, уже поздно.

— Дак ты видишь, что происходит али нет? — бабушка обернулась к нему, и в её глазах, подсвеченных оранжевым заревом, плескался самый настоящий ужас. — Вся Китайщина в огне! Шутки что ли? Вон как полыхает, господи помилуй…

— Да прям уж вся! — Яша попытался придать голосу уверенности, пусть у самого всё дрожало от нехорошего предчувствия. — Ну горит пара башен, ну обычный пожар, мало ли что у них там случилось.

Он мягко взял бабушку за плечи и отвёл её от окна, чувствуя, как под пальцами дрожит старческое тело.

— Яш… А ты то сам чего не спишь? — бабушка послушно шла, но продолжала оглядываться на окно. — Тебе ж через четыре часа уже на работу, на дежурство…

— Да вот ты всё охаешь-ахаешь, мне спать не даёшь, — он уложил её в кровать, поправляя подушку. — Давай-ка ложись, закрой глаза и считай барашков.

— Ой да ладно, не гунди! Барашков считай, ага… Я те не Сонька! — бабушка раздражённо махнула рукой на внука. — Ты ж знаешь, я без телевинтера не могу уснуть! А он, собака такая, с прошлого утра не работает… Когда ж починят-то?

— Бабуль, не знаю, — Яша вздохнул, накрывая её толстым шерстяным одеялом, от которого пахло нафталином. — Может, завтра уже всё починят, а может, и послезавтра. Спи давай.

Он выключил свет в её комнате и прикрыл дверь, оставляя лишь небольшую щёлку, чтобы из коридора падал свет. Бабушка ещё долго причитала что-то себе под нос, ворочалась и вздыхала, но постепенно звуки стихли, сменившись тяжёлым старческим сопением.

Яша прошёл на кухню. Он встал у окна и смотрел, как полыхает Хэйхэ на том берегу Амура. Даже отсюда, через водную гладь, слышались заунывные и тревожные сирены, которые то затихали, то снова набирали силу. Сирены вплетались в вой ветра и создавали неимоверно страшную для ушей музыку, от которой мороз пробирал до костей. Чудовищно. Просто чудовищно.

Он обратил внимание, что на их набережной, подсвеченной огнями пожаров с противоположного берега, стоят человек двадцать. Такие же, как он, кто не может никак уснуть, кого гложет тревога и страх. Уснёшь тут, когда в нескольких километрах от твоего дома творится такое.

Несколько дней ходили страшные слухи, что на Китай обрушилась страшная болезнь, от которой люди сходят с ума и набрасываются на своих же. Та же участь, говорят, постигла обе Кореи. Конечно, пограничным городам не спалось. Страшно было, было страшно всем. Старики боялись войны, потому что помнили, что такое настоящая война, и не желали её повторения. Молодняк понимал, что эта напасть пострашнее войны, это вообще что-то совершенно новое и от этого жуткое. Дети заражались тревогой от своих родителей и окружающих, не понимая, что происходит, но чувствуя, что что-то не так.

Благовещенск от Хэйхэ отделяет Амур, водная граница, которая здесь настолько незначительная, что жители города без всякой оптики видят соседей на том берегу, видят их жизнь, их дома, их праздники, их будни. Вот и сейчас они видели… Видели, как одни нападают на других, как кто-то спасается бегством, выбегая из горящих домов, как кто-то в отчаянии прыгает в холодную, почти ледяную воду, которую патрулируют уже дня два на катерах речные погранцы. Помогать тонущим людям они не спешат, точнее, вообще не помогают, даже когда их умоляют, даже когда видят, что там дети, женщины, старики. Приказ есть приказ.

Это смотрелось жутко и страшно. Но ещё куда более жутко смотрелась стена из падающего снега. Он ещё не перешагнул Амур, а всё так же хоронил под собой Китай, заваливал улицы, дома, машины, превращая город в белое безмолвие, в котором копошились чёрные фигурки безумцев. Но это лишь вопрос времени… Вопрос времени, когда снег принесёт с собой смерть уже на русскую землю.

— Что же делать… — Яша опёрся на подоконник, чувствуя, как холод от пластика проникает в ладони, и думал, как ему быть.

Нужно было уезжать, и собственное тело упрямо подталкивало его к этому решению: напряжённые мышцы тянули вперёд, дыхание сбивалось, словно организм уже начал бегство, ещё до того как разум окончательно согласился. Но стоило Яше представить последствия, как этот порыв упирался в глухую стену страха. Ведь если он не явится на службу, ему легко пришьют статью, и это уже не абстрактная угроза, а вполне реальная перспектива с военным трибуналом.

За последние двое суток мобилизовали всех, у кого находился хотя бы малейший полезный навык или опыт. Формально военное положение и режим чрезвычайной ситуации так и не объявили, но фактически город уже жил по их правилам: действовал режим повышенной готовности, введённый на основании закона о защите населения при угрозе вооружённого конфликта, который позволял привлекать граждан к службе без их согласия. Границу с Китаем перекрыли наглухо, транспорт разворачивали, китайцев на родину не выпускали.

Всех, кто попал под мобилизацию, обязали находиться в полной готовности. Людей вытаскивали из отпусков, снимали с больничных, некоторых буквально забирали из дома без разговоров, под подпись и с жёстким сроком явки. Пропустить дежурство или просто не выйти на работу означало одно: дезертирство, с соответствующими последствиями.

Страх не отпускал парня, он сидел где-то глубоко, холодный и вязкий, и разрастался с каждой мыслью. Яша боялся не столько за себя, сколько за тех, кто мог статься без его защиты. Перед глазами встала беспокойная, но простая и добрая бабушка с её медлительной походкой, которая не сможет в случае чего позаботиться ни о себе, ни о Соньке. А сама Сонька, слишком маленькая, чтобы понять, что происходит, но достаточно взрослая, чтобы испугаться по-настоящему.

Нет, их нужно было увезти! Эта мысль вгрызалась в голову настойчивой пульсацией, отдавая тяжёлой болью в висках и не позволяя сосредоточиться ни на чём другом. Она возвращалась снова и снова, накатывала волнами, словно затяжной приступ мигрени, от которого невозможно ни спрятаться, ни отмахнуться. Нужно вытащить их отсюда, спрятать, увезти хоть куда-нибудь. Любое место подойдёт, лишь бы подальше от надвигающегося кошмара, который уже ощущался в воздухе, как перед грозой.

Конечно, Яша, будучи обычным инспектором таможенной службы, не имел ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит по ту сторону границы. После её закрытия их пункт пропуска фактически был заблокирован. А их самих вместе с пограничниками и некоторыми военными выставили на временный контрольный пост, развернув его в паре километров от границы. Дальше никого не пускали.

Его работа стала простой и от этого только утомительной: останавливать машины, проверять документы, коротко объяснять ситуацию закрытия моста и границы, и разворачивать обратно. Иногда приходилось повторять одно и то же десятки раз подряд, глядя в уставшие, раздражённые или откровенно напуганные лица. Китайцев, которые пытались прорваться к пункту, приходилось разворачивать особенно жёстко без лишних разговоров, под контролем военных, потому что приказ был однозначный: никого не пропускать.

До него доходили лишь обрывки, тревожные слухи, чужие пересказы, догадки, обросшие страхом и болезненным воображением. Люди говорили разное: одни клялись, что там дерутся прямо на улицах, другие уверяли, будто толпы набрасываются друг на друга без всякой причины, а кто-то, пересказывал совсем уже дикое, про каннибалов и про вспышку неизвестной заразы, от которой люди теряют рассудок.

И всё же кое-что он видел своими глазами, и вот от этого его и потряхивало. Несколько человек на набережной Хэйхэ внезапно набросились на женщину, сбили её с ног и навалились сверху, вцепляясь в одежду, в руки, в плечи, дёргая и прижимая к земле. С расстояния да сквозь снег невозможно было разобрать, что именно там происходит, да и сознание упрямо отказывалось складывать увиденное в единую, пугающую картину. Любые разумные объяснения рассыпались, так и не успев оформиться в чёткую мысль. Информации в лоб не было. Даже военные, судя по обрывочным разговорам, не владели полной картиной и получали приказы без объяснений, действуя вслепую. Настоящие сведения, если они вообще существовали, оставались где-то наверху, у тех, кто принимал решения и не считал нужным делиться ими с остальными. Что уж говорить о нём...

— А ты цё не спишь? — раздался тоненький голосок, и Яша обернулся.

Малышка, потирая кулачками сонные глазки, вошла в кухню. На ней была длинная ночная рубашка с единорогами, волосы растрепались, и в целом она была похожа на маленькое привидение.

— Я взрослый, не сплю сколько хочу, — он подошёл к ней, подхватил на руки, чувствуя, какая она лёгкая и тёплая. — А ты чо не спишь, а?

— Да бабушка бу-бу-бу… бу-бу-бу… — Соня сморщила носик, передразнивая бабушкино бормотание. — Разбудила меня своим ворчанием… Я уже почти спала, а она опять: «Ой, батюшки, ой, матушки»…

Девочка вдруг замерла, глядя в окно поверх Яшиного плеча. Её зелёные глазёнки округлились, стали огромными, как два блюдца.

— Ой! — выдохнула она. — Это что? Пожар?!

— Да, Сонь… — Яша вздохнул, не зная, что ещё сказать. — Пожар.

— А поцему же его не тушат?

— Тушат, тушат… — Яша поцеловал её в макушку, чувствуя запах детского шампуня. — Иди досыпай, уже поздно.

— Не могу… — Соня надула губки. — Мне нужны ушки… Вон! Слышишь? — Она указала пальчиком в сторону бабушкиной комнаты, откуда действительно доносился мощный, раскатистый храп. — Она теперь храпит как динозавр!

— Да уж, бабуля у нас всех своим храпом разбудит, — Яша улыбнулся, несмотря на тяжесть на душе.

Он поставил Соню на пол и потянулся к полке, на которой в хаотичном порядке стояла всякая всячина: шкатулки, жестяные баночки, сломанные часы, коробочки. На самой верхней полке, куда Соня не могла дотянуться, лежал футляр с берушами: Яша купил их ещё в прошлом году, когда соседи затеяли ремонт и долбили стену перфоратором сутками напролёт.

— Держи, — он протянул футляр сестре. — Выбирай, какие нравятся.

Соня деловито открыла коробочку, перебрала мягкие конусы всех цветов и без тени сомнения объявила:

— Розовые, само собой!

Она сразу же схватила два мягких конуса и вставила в ушки.

— А теперь дуй спать, — Яша кивнул в сторону её комнаты.

— Извини! Я тебя не слышу! — Соня скорчила рожицу, показала брату язык и, хохоча, побежала по коридору, топая пяточками.

***

— Бабушка, я бутерВрот хоцю! — Соня капризничала, с отвращением ковыряясь ложкой в манной каше, которая остывала и покрылась противной плёнкой.

— Кашу съешь, тогда и бутерброд получишь, — бабушка по привычке вновь стояла у окна и смотрела на ту сторону через реку, не в силах оторваться от жуткого зрелища. Вчерашние пожары больше не пылали. Но Хэйхэ из красивого города превратился в город пепла и запустения. — Снег-то какой пошёл, какими крупными хлопьями, ты видела? Сонь?

— Угу… — девочка без особого интереса глянула в окно. — Гулять хоцю! Буду снеговиков лепить!

— Пока всё не доешь, из-за стола не выйдешь! — бабушка обернулась, погрозив пальцем, но взгляд её тут же вернулся к окну.

— Да блин! — Соня надула губы, отодвигая тарелку.

— Не блин, а оладья! — машинально поправила бабушка, но вдруг её голос дрогнул, сменившись удивлённым возгласом: — Ой!

Она увидела, как к дому подъехала знакомая машина, и сердце её тревожно ёкнуло.

— Яшка приехал с работы… чего это он так рано?

— Яша? Яша приехал? — Соня мгновенно забыла про ненавистную кашу, спрыгнула со стульчика и подбежала к бабушке, пытаясь выглянуть в окно.

— Марш за стол, я тебе сказала! — бабушка схватила девчушку за руку и отвела обратно, строго усадив перед тарелкой. — Сиди и ешь, я сейчас вернусь.

Она пошла открывать дверь внуку, и на душе у неё стало совсем тревожно. Только она потянулась к ручке, как дверь сама распахнулась, и Яша влетел в прихожую, чуть не сбив бабушку с ног, запыхавшийся, бледный, с безумными глазами.

— Ой, Яшка! А ты чего… — начала она, но он перебил её, даже не дав договорить.

— Быстро собирайтесь! Всё самое важное! Ничего лишнего не берём! Живо!

— Яша? — бабушка вдруг заметила на его зелёно-еловой форме тёмные, бурые пятна, и голос её сорвался. — Это что, кровь?

Ноги у неё подкосились от волнения, она схватилась за стену, чувствуя, как сердце пропускает удары. Но Яша уже нёсся к себе в комнату, не останавливаясь.

— Бабушка, потом! — крикнул он на бегу. — Собирай самое нужное! Вещи на первое время, еду, лекарства, документы и деньги! Всё, без чего не обойтись!

Соня, услышав крики, мигом забыла о каше и побежала к себе в комнату, даже не спросив разрешения.

— Батюшки… Да что происходит… — бабушка опустилась на банкетку в прихожей, чувствуя, как ноги становятся ватными, а в голове шумит.

— Да некогда тут в обмороки падать! Ё-моё! — Яша вылетел из своей комнаты с армейским мешком и туристическим рюкзаком в руках, увидел сидящую бабушку и чуть не зарычал от отчаяния. — Ты слышишь меня?! Вставай! Надо ехать!

Бабушка с трудом поднялась и засеменила на кухню, хватаясь за стены, чтобы не упасть.

— Вот рюкзак! — Яша сунул ей в руки старый туристический рюкзак. — Мигом клади аптечку сюда! И еду в контейнерах!

Он вернулся в свою комнату и за пару минут собрал вещи, много ему было не нужно: рассчитывал по дороге обзавестись необходимым, если что. Помог одеться Соне, которая уже натянула куртку поверх домашней одежды и надела шапку задом наперёд, и сунул ей в руки маленький рюкзачок с её сменными вещами.

Бабушка была совсем не расторопна, руки её тряслись как при параличе, и за всё время она упаковала только аптечку да буханку хлеба.

— Яша? Яша, скажи мне… — она расплакалась, слёзы текли по морщинистым щекам, и она даже не пыталась их вытирать. — Что случилось? Скажи мне правду!

Яша подбежал к ней, обнял крепко и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно:

— Не переживай, мы эвакуируемся на время. Всё нормально, просто перестраховка. Нас вывозят подальше от границы, на всякий случай.

— Но ты ж в крови… — бабушка всхлипнула. — Как тебя отпустили? Тебе ж нельзя с работы?

— Отпустили, — Яша соврал, забегая в ванную и стаскивая с себя зелёную форму, запачканную бурыми пятнами. — Сказали, что я там никому не нужен сейчас. Многих, у кого есть маленькие дети, отпустили по домам.

Он кинул форму в корзину для белья, переодеваясь в гражданское. И тут снаружи протяжно заревела сирена.

— Ой, война? — бабушка прижала руки к груди, глаза её расширились от ужаса. — Война, Яш?

— Да… — он ответил глухо, перекладывая плов из кастрюли в большой контейнер. — Можно и так сказать.

Через десять минут они уже спускались по лестнице, громко топая ботинками в тишине подъезда. На первом этаже дверь одной из квартир вдруг распахнулась, и оттуда высунулась соседка в застиранном махровом халате.

— Фаинка, привет! Что происходит? Ты не знаешь?

— Здравствуй, Татьян Пална, — Фаина затараторила, держась за перила. — Дак война, говорят, началась!

— Ай! — Татьяна Пална схватилась за сердце. — Да ты чего хоть! Яшка! Правда, что ль, война?

Яша уже тащил бабушку к выходу, но обернулся к соседке:

— Татьяна Пална, не выходите из дома, пока за вами не придут для эвакуации, поняли? — крикнул он на ходу. — Нам некогда, запритесь и никуда не выходите!

— Яша! Яша! — кричала та вслед, но он не слушал её окликов.

Он поторопил своих дам, выбегая из подъезда, и наткнулся на соседа, который стоял возле Яшиной машины и курил, нервно затягиваясь.

— Яшка, привет, — сказал он, когда парень подбежал к машине. — Что происходит?

Соня ловким котёнком запрыгнула на заднее сиденье и даже пристегнулась, хотя обычно она любила ездить спереди, рядом с Яшей, чтобы смотреть на дорогу и подпевать радио. Но сегодня она даже не спорила, девочка тоже изрядно нервничала, смотря на встревоженных взрослых.

— Война началась, — отрезал Яша, открывая дверь и подталкивая нерасторопную бабушку к переднему сиденью. — Немедленно укройтесь в доме и ждите официального заявления от властей.

— Как война? — мужик выронил сигарету в снег. — Кто напал? Китаёзы? Яш? А какие заявления, если связи нет? Телевизор не работает!

— Ничего не могу сказать, — Яша усадил бабушку и захлопнул дверь. — Уходите с улицы, на ней не безопасно!

— А ты куда? — мужик шагнул к нему.

— Уезжаем, — Яша уже открывал водительскую дверь.

— Это я вижу… — сосед не унимался. — Но разве ты не должен…

Яша не слушал, что и кому он там должен. Он просто сел за руль, завёл двигатель и тронулся с места, даже не взглянув на соседа в зеркало заднего вида.

— Яшенька.. — бабушка сняла свой шерстяной берет и теребила его в руках, глядя на внука с тревогой.

— Ба, включи радио, — попросил Яша, выруливая со двора на заснеженную дорогу.

Бабушка дрожащими пальцами нажала на кнопку магнитолы, но из динамиков доносились лишь помехи: шипение, треск, завывание. Она покрутила колёсико, переключая каналы, но везде было одно и то же.

— Тишина… — сказала она растерянно. — Ничего не работает.

— Оставь пока, не выключай.

Парень прекрасно помнил о двух бункерах в городе. Один находился под школой номер тринадцать и считался основным бомбоубежищем, рассчитанным на значительную часть жителей, второй располагался под Домом культуры у выезда из города и служил запасным укрытием. В другое время мысль спрятаться там показалась бы единственно разумной, но сейчас она вызывала у него физическое отторжение.

Он не хотел соваться ни туда, ни туда. Нужно было выбираться за пределы города, причём как можно дальше. Всё происходящее слишком быстро расползалось, охватывало новые районы, просачивалось в каждую щель, и от этого становилось ясно: закрытое пространство не спасёт. Если эта дрянь уже здесь, если заражение действительно передаётся между людьми, то запереться под землёй вместе с десятками, а то и сотнями таких же напуганных людей означало добровольно загнать себя в смертельную ловушку. А себе он позволить этого не мог, он несёт ответственность за свою бабушку и младшую сестру.

***

Соня очень любила ездить в машине, особенно летом, когда небо было голубым, солнышко раскрывалось на нём большим золотым подсолнухом, вокруг были зелёные деревья, красивые водоёмы и можно было опустить окно и ловить ветер рукой. Летом всегда так ярко и так хорошо на душе, даже если едешь к зубному или к злой тётке-врачику. Но и сейчас, несмотря на всю странность этого дня, девчушка заворожённо смотрела в окно, на крупные хлопья снега, который валил без остановки, укрывая всё вокруг белым пушистым одеялом.