Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Глава 11

Глава 11. Ночные «стены» и последствия.

Ночь опустилась на долину. Холмы, укрытые виноградными лозами, под мерцающим звёздным пологом были похожи на тёмные океанские волны. Они поднимались от подножия и катились к вершинам, длинные, ровные ряды, сливавшиеся в единый, дышащий массив. Серебристый свет падал на склоны, и каждая лоза, каждый лист отбрасывал мягкую, размытую тень, создавая иллюзию глубины и движения, будто это чёрная вода. Эту картину дополнял далёкий шум прибоя, вплетавшийся в самую ткань ночной тишины. Ровный гул будто связывал застывшие волны виноградников с настоящей водной стихией, завершая превращение долины в призрачный, безбрежный океан под звёздами.

В гостевых покоях «Ущельного Камня» давно погасли огни. Поместье погрузилось в сон, безмятежный, как и полагается старому, устоявшемуся дому. Где-то за стеной мерно похрапывал Яром, уставший после долгой дороги. В соседней комнате Огнеза затихла, уткнувшись лицом в прохладную льняную наволочку.

Только Богдан стоял у окна, упираясь лбом в прохладное стекло. Фраза Зерелиуса отдавалась в его сознании чёткими, как удары молотка по наковальне, тактами: Несколько сотен жизней… как цена за титул.

Он зажмурился, пытаясь прогнать навязчивые образы. Перед ним вставал Вайцех, с его тщедушной фигурой и глазами, навсегда наполненными немым ужасом. Вспоминались пустые взгляды людей в покинутых деревнях, их сдавленные голоса, рассказывающие о чёрном тумане. А поверх этих картин ложилась надменная, самодовольная улыбка лорда Звенимира, его холёные руки, привыкшие переставлять фигуры на жизненной доске. Градов, чёрт бы его побрал, снова оказался прав: «Баг! Не лезьте в политику. Это болото, и вы в нём утонете».

Но был другой вопрос, более простой и оттого более важный. Зверь! Вырванные страницы. Кто-то очень не хотел, чтобы кто-то прочёл описание «щетинистого волка». Но кто? Зерелиус выглядел озадаченным, когда обнаружил пропажу. Библиотеку никто толком не охранял. Много кто мог в нее проникнуть, чтобы уничтожить записи. Но зачем? Что такого могли содержать страницы старого фолианта?

«Хватит», — пробормотал Богдан себе под нос. Отстранился от окна, потянулся, ощущая, как с неудовольствием хрустят позвонки, затекшие от долгой неподвижности. Мягкая перина и тяжёлое шерстяное одеяло, обещавшее глухое, тёплое забытье, неотразимо манили к себе. Он снял поношенный кожаный дублет, бросил его на грубо сколоченную табуретку, уже мысленно растворяясь в обещанном покое…

Когда в дверь постучали.

Богдан замер на полпути к кровати, отброшенный от порога сна этим неожиданным вторжением. Три удара прозвучали снова — настойчивее. Он натянул дублет обратно, щёлкая языком от досады.

— Входите, — произнёс он, не скрывая раздражения.

Дверь беззвучно отворилась, и в проёме возникла знакомая служанка-хаджин. Свет из коридора выхватил из темноты её лицо с большими, чуть раскосыми глазами и короткую шерсть цвета старого золота на щеках. Она склонилась в почтительном, отточенном поклоне, её пушистый хвост плавно повторил изгиб спины.

— Леди Илана просит вас пожаловать в её покои, — проговорила она тихо, и её голос звучал мелодично, с лёгким, чуждым акцентом. — Она будет рада разделить с вами бокал вина и беседу.

Богдан кивнул, отметив про себя странность такого приглашения глубокой ночью. Он вышел в коридор, и служанка, не оборачиваясь, мягко зашагала впереди, ведя его по лабиринту тёплых, пропахших воском и деревом переходов. Стены здесь были ниже, а под ногами лежали плотные ковры, глушившие каждый шаг.

У резной двери, ведущей, судя по всему, в личные апартаменты, на низком строгом диване из тёмного дерева сидел Брому. Телохранитель, казалось, пребывал в глубокой дремоте: его могучая голова была опущена, а руки лежали на коленях тяжёлыми, недвижимыми глыбами. Но в тот миг, когда Богдан поравнялся с ним, Брому открыл глаза. Не медленно, не сонно, а мгновенно и полностью. Его взгляд скользнул по фигуре гостя сверху вниз, выискивая под одеждой знакомые очертания клинка, оценивая постановку корпуса, готовность мышц к движению. Это была безмолвная, но исчерпывающая проверка. Встретившись с этим взглядом, Богдан ощутил лёгкий холодок по спине — так изучают объект, а не гостя. Через долю секунды веки Брому снова опустились, а его тело впало в прежнюю неподвижность, будто ничего и не произошло. Дверь перед Богданом была уже приоткрыта.

Дверь за Богданом закрылась с тихим щелчком замка. Комната, в которую он вошёл, была непохожа на остальные покои «Ущельного Камня». Здесь не было светящихся шаров или аквариумов. Весь свет исходил от камина, где угли светились ровным рубиновым сиянием, заливавшим пространство.

Воздух пах ароматными травами и духами. Стены скрывали ковры тёмных тонов, а мебель была изящной: широкий диван, груды подушек на полу, столик из чёрного дерева. На нём стоял графин с вином цвета тёмного граната и два хрустальных бокала.

Илана стояла у высокого окна, за которым клубилась ночная синева, усеянная звёздами. Она была без парадного платья. На ней оказался просторный халат из плотного шёлка, такого же глубокого синего оттенка, как и её обычные наряды, но без вышивок и застёжек. Халат был подпоясан шнурком, очерчивая её стан, а волосы, цвета спелой пшеницы, свободно струились по плечам и спине, отражая мерцание углей.

Она обернулась, когда он вошёл. Её лицо в полусвете казалось бледным, а глаза — огромными, тёмными озёрами, в которых пульсировало отражение огня.

— Вы пришли, — произнесла она. Её голос был тихим, но не шёпотом. В нём звучала усталость, настоящая, не наигранная. — Я боялась, что вы откажетесь. Или уже спите.

Богдан сделал несколько шагов вглубь комнаты. Тепло от камина обволокло его, контрастируя с прохладой, веявшей от каменных стен.

— Сон как-то не шёл, — ответил он, останавливаясь на почтительном расстоянии. — А ваше приглашение показалось хорошим поводом отвлечься от мыслей.

Уголки губ Иланы дрогнули, но улыбка не сложилась.

Илана медленно подошла к столику, её шёлковый халат мягко шуршал при движении. Она налила вино в оба бокала, протянув один Богдану. Их пальцы слегка соприкоснулись — намеренно ли, случайно ли, он не понял.

— Вы сегодня говорили с Зерелиусом, — сказала она, отхлебнув вина. Её взгляд изучал его поверх края бокала. — Он показал вам библиотеку.

— Да, — ответил Богдан, делая глоток. Вино оказалось тёплым, пряным, с глубоким послевкусием спелой сливы и дубовой бочки. — Кто-то позаботился, чтобы информация о звере не дошла до любопытных глаз.

— Или чтобы замести следы, — тихо добавила Илана, отводя взгляд к огню. — Знание — сила. А некоторые силы слишком опасны, чтобы позволить им гулять на свободе.

Она подошла ближе. Теперь их разделяло всего полшага. Богдан чувствовал тепло её тела, смешанное с ароматом кожи, вина и её собственного, тревожного и манящего запаха.

— Ты боишься? — спросила она, и на этот раз использовала «ты», без церемонного «вы». Её голос стал тише, интимнее.

— Опасаюсь, — поправил он. — В твоём мире, Илана, каждый шаг может оказаться ловушкой. Даже в твоих покоях.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то грустное.

— Ты думаешь, я тоже играю в эту игру? Что я — ещё одна фигура на доске Звенимира?

— А разве нет? — Богдан поставил бокал на столик. — Ты использовала меня в Белой Крепости. Ты говоришь за меня на совете лордов. Ты приглашаешь меня в свой дом, когда весь край говорит о волках и тварях. Скажи мне, Илана, что тебе от меня нужно? Почему я здесь?

Она не ответила сразу. Вместо этого она подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были прохладными, но от их прикосновения по его коже пробежали мурашки.

— Ты видишь интриги, расчёты, политику. А я… — она замолчала, её взгляд блуждал по его лицу, словно читая незнакомый текст. — Я вижу человека, который не принадлежит этому миру. Который смотрит на всё другими глазами. Который… не боится задавать вопросы. Даже если ответы могут быть опасны.

— Это комплимент?

— Наблюдение, — повторила она свою фразу из прошлой встречи, но на этот раз в её глазах не было насмешки. Была усталость. И что-то ещё… уязвимость? — Иногда мне кажется, что я одна во всём этом. Одна среди этих стен, титулов, обязанностей. Даже Брому смотрит на меня как на хрупкую вазу, которую нужно охранять. А ты… ты смотришь на меня как на равную. Или как на противника. Но как на человека.

Она опустила руку, но не отошла. Их дыхание смешалось в узком пространстве между ними.

— Я не знаю, кто ты, Бох-Дан. Откуда пришёл. Но ты здесь. И в этот миг… ты реальнее, чем все эти игры, все эти страхи.

Она снова поднялась на цыпочки и на этот раз поцеловала его без вопросов, без проб. Этот поцелуй был глубже, увереннее, в нём была жажда — не расчёта, а простой человеческой близости. Богдан ответил, его руки обхватили её талию, притягивая к себе. Шёлк халата скользил под его пальцами, а под ним он чувствовал тёплое, живое тело.

Они медленно двигались к дивану, не разрывая поцелуя. Илана расстегнула его дублет, её пальцы скользнули под ткань, касаясь кожи его спины. Он чувствовал, как дрожат её руки — или это дрожал он сам? Мир сузился до этой комнаты, до треска углей, до смеси ароматов: вина, её кожи, пылающего дерева.

Она откинулась на подушки, увлекая его за собой. Её халат распахнулся, открывая плечо, ключицу, плавную линию шеи. Богдан прикоснулся губами к её шее, чувствуя, как бьётся её пульс — часто, неровно. Она вздохнула, её пальцы вцепились в его волосы.

— Остановись, если хочешь, — прошептала она, но её голос звучал как приглашение, а не предупреждение.

Он не ответил. Ответом было его прикосновение, его руки, исследующие изгибы её тела под тонким шёлком, его губы, следующие за линиями её плеч, груди, живота. Она отвечала тем же — снимая с него остатки одежды, касаясь шрамов, которые он приобрёл в этом мире, целуя их, как будто пытаясь залечить.

— Ты все еще хочешь это остановить? — прошептал Богдан, даря поцелуи.

— Ты слишком много спрашиваешь.

— А ты слишком мало отвечаешь…

Это была страсть бездумная и всепоглощающая. В каждом движении, в каждом вздохе чувствовалась та же напряжённость, что и в их разговорах — острота опасности, горечь недоверия, но и тяга друг к другу, странная, необъяснимая, как сам Богдан в этом мире.

Когда они наконец слились воедино, это было не бегством и не победой. Это было временным перемирием. Миром, заключённым в четырёх стенах, под покровом ночи. Илана прижалась к нему, её лицо утонуло в изгибе его шеи, её дыхание было горячим и прерывистым. Богдан держал её, чувствуя, как трепет пробегает по её спине, и гладил её волосы, распущенные и пахнущие дымом и травами.

Они не говорили. Слова были бы лишними, а может быть, опасными. Они просто лежали, слушая, как потрескивают угли и как за окном шумит ночной ветер с моря. В этом молчании было больше правды, чем во всех их предыдущих разговорах.

Илана заснула первой — внезапно, как выключают свет. Её дыхание выровнялось, тело обмякло в его объятиях. Богдан ещё долго лежал без сна, глядя на тени от огня на потолке. Он думал о вырванных страницах, о Звенимире, о твари в лесу. Но эти мысли были далекими, приглушёнными теплом тела рядом.

Перед рассветом он почувствовал, как она шевелится. Она открыла глаза, посмотрела на него — не удивлённо, а как будто проверяя, всё ли ещё он здесь. Потом прикоснулась губами к его плечу — быстро, почти невесомо — и снова закрыла глаза.

Утро в «Ущельном Камне» вступало в свои права не спеша и с достоинством. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие узкие окна коридоров, ложился на каменные плиты пола золотистыми прямоугольниками, в которых медленно танцевала пыль. Из кухни доносился сдержанный гул голосов, звон посуды и соблазнительный, жирный запах жареного бекона и свежего хлеба. Поместье просыпалось, зевая и потягиваясь, как старый, но добрый зверь.

В комнате Богдана уже было светло. Он сидел на краю кровати, натягивая сапог, и чувствовал привкус вчерашнего вина на языке, смешанный со странным, тяжёлым спокойствием. На каминной полке тикали изящные часы в виде цилиндра, который поворачивался по своей оси, отсчитывая время. Наверное, подарок из какой-нибудь далёкой экзотической страны. Одежда всё ещё хранила слабый, едва уловимый шлейф женских духов, очень слабый, но уловимый для обоняния Скитальца.

Дверь отворилась без стука, как это часто делала Огнеза. Она влетела в комнату, как маленький вихрь в простом, но чистом платьице цвета молодой листвы. Её лицо, освещённое утренним оживлением, сияло.

— Баг! — воскликнула она. — Чугайжек говорит, на завтрак будут оладьи с мёдом из здешней пасеки! И Яром уже в конюшне, говорит, наш Кирин-гора сегодня фыркает как…

Она замолчала на полуслове. Замерла на пороге, как птичка, наткнувшаяся на невидимое стекло. Её нос, маленький и вздёрнутый, чуть заметно дрогнул. Она медленно, почти с недоверием, вдохнула.

Радость на её лице потекла, как краска с мокрой глиняной таблички. Сначала исчезла улыбка. Потом потух блеск в глазах. Она стояла, не двигаясь, и Богдан видел, как по её лицу проходит тень — не гнева, не обиды, а чего-то гораздо более глубокого и печального: понимания.

Она подняла на него свой взгляд. Её изумрудные глаза, обычно такие живые и любопытные, теперь были непроницаемы, как поверхность лесного озера в безветрие.

— Ты был не один, — произнесла она. Не спрашивала. Констатировала. Её голос был тихим, ровным, без тени детской капризности.

Богдан почувствовал, как на сердце появилась смутная неловкая тяжесть. Он закончил застёгивать сапог, стараясь делать это спокойно, буднично.

— Огнеза, — начал он, но она перебила его, не повышая голоса.

— Её запах. Он… он везде. Он пахнет красиво. Как цветы в каменной вазе. Холодными цветами. — Девочка сделала шаг вглубь комнаты, её взгляд скользнул по смятой перине, по двум случайно сдвинутым вместе подушкам, по его ещё не надетой рубахе, лежавшей на спинке стула. Казалось, она видела не предметы, а отпечатки событий, невидимые никому, кроме неё.

Богдан встал, чувствуя нарастающее раздражение — глупое, несправедливое, но упорное. Раздражение человека, пойманного на чём-то интимном и теперь вынужденного оправдываться перед ребёнком.

— Леди Илана — хозяйка этого дома. Она пригласила гостя на бокал вина, — сказал он, и его собственный голос прозвучал для него чужеродно, официально и глупо.

Огнеза покачала головой. Не споря, а будто скорбя.

— Это не про «право», — прошептала она. Она подошла к окну, повернулась к нему спиной, глядя на просыпающиеся виноградники. Её тонкие плечи под простой тканью платья выглядели хрупкими. — Я чувствую её, Баг. Не так, как все. Она… как комната с красивыми картинами и мягкими коврами. Но стены в ней — толстые. Очень толстые. И в них нет окон. Только её картины.

Она обернулась. В её глазах стояли слёзы, но они не текли. Они просто стояли там, как вода в переполненной, но не проливающейся чаше.

— Она строит стены вокруг тебя, — сказала Огнеза, и каждый звук падал в тишину комнаты с тихим, леденящим звоном. — Красивые стены. Из бархата. Тихих слов. Из вина, которое согревает, и взглядов, которые обещают. — Она сделала паузу, и губы её задрожали. — Сквозь них не будет видно леса. Не будет слышно криков ворон над полем. Не будет… не будет слышно меня. Тебе не надо было… Ты не мог…

Последние слова она произнесла так тихо, что Богдан едва разобрал. Но они прозвучали в нём громче любого крика.

— Огнеза, — его голос сорвался, в нём зазвучала непрошеная, резкая грубость, защитная броня взрослого, загнанного в угол. — Ты ребёнок. Ты многого не понимаешь. В мире взрослых всё… сложнее. Не всё делится на чёрное и белое. Люди… сходятся. По разным причинам.

Он видел, как от его слов она съёживается. Не физически — внутренне. Как будто невидимая нить, протянувшаяся между ними с того момента в развалинах сторожевой башни, когда они только познакомились, натянулась и истончилась, готовая лопнуть.

— Я не понимаю «сложнее»? — её голос был всё так же тих, но в нём впервые прозвучала горечь. Горечь не по-детски мудрая. — Я понимаю, когда человек говорит одно, а в его сердце стучит другое. Я чувствую, когда за улыбкой прячется сталь. Холодная, отполированная сталь. Она не злая. Она… пустая. Как ледяная пещера. Ты зайдёшь в неё, чтобы согреться, а она вытянет из тебя всё тепло, и ты станешь таким же холодным, как её стены.

«Ты станешь частью её замка». Эти слова она не произнесла вслух, но Богдан услышал их так ясно, будто они висели в воздухе.

Раздражение в нём перекипело, превратившись в беспомощную злость. Злость на себя, на ситуацию, на эту девочку с её неудобным, пронзительным даром.

— Хватит! — отрезал он, и это прозвучало резче, чем он планировал. — Хватит этих… детских фантазий! Леди Илана — союзник. Она помогает нам. Без неё совета лордов могло и не быть. Ты ведёшь себя как… как ревнивый щенок!

Момент, когда его слова достигли её, он увидел физически. Как будто по ней ударили. Невидимо, но ощутимо. Она не отпрянула, не закричала. Она просто… потухла. Слёзы, что стояли в её глазах, исчезли, впитались обратно, оставив лишь сухую, пустую боль. Её лицо стало маской — бледной, отстранённой.

— Я поняла, — сказала она просто. Голос был плоским, без интонаций. Она кивнула, больше себе, чем ему. — Ты прав. Я ребёнок. И я, наверное, действительно не понимаю.

Она повернулась и пошла к двери. Её шаги, обычно такие лёгкие и стремительные, теперь были медленными, отмеренными.

— Огнеза, подожди… — Богдан сделал шаг вперёд, осознавая всю чудовищность своей вспышки, но было поздно.

Она вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Не хлопнула. Именно прикрыла. И этот тихий щелчок прозвучал громче любого скандала.

Богдан остался стоять посреди комнаты. Запах завтрака из кухни теперь казался ему приторным и тошнотворным. Солнечный луч на полу вдруг стал ослепительно-жестоким. А тиканье солнечных часов отдавалось в его висках назойливым, укоряющим стуком.

Он подошёл к окну, куда несколько минут назад смотрела Огнеза. Во дворе он увидел её. Она не побежала, не заплакала. Она медленно шла к конюшням, её рыжая косичка безжизненно болталась за спиной. Яром, выходя из конюшни с вёдрами, что-то весело крикнул ей, но она даже не повернула головы. Прошла мимо, как призрак.

И в этот момент Богдан с абсолютной, леденящей ясностью понял: он только что совершил ошибку. Не тактическую. Не политическую. Человеческую. Он ранил единственное в этом странном, жестоком мире существо, которое доверяло ему безоговорочно. Не из страха, не из выгоды, а просто потому, что он был её…

Теперь между ними стояла стена. Не из бархата и обещаний. А из его собственной грубости и её тихой, абсолютной боли. И он не знал, можно ли её проломить.

Снизу донёсся звон колокольчика — призыв к завтраку. Богдан вздохнул, потёр лицо ладонями. Впереди был день. Расследования. Разговоры с Зерелиусом. Возможно, новая встреча с Иланой. Но вкус предстоящего дня был теперь отравлен. Он был горьким, как пепел, и холодным, как сталь в глубине души.

Тяжеловоз, словно чувствуя гнетущее настроение седока, плелся шагом, лениво переставляя могучие ноги. Богдан сидел верхом, погруженный в мысли, не видя ничего вокруг. Из поместья «Ущельный Камень» они выехали на рассвете, и с тех пор ни он, ни Огнеза не проронили ни слова. Тишина висела между ними плотной, колючей завесой.

Яром ехал чуть впереди, держа перед собой на седле Огнезу. Оруженосец, бросая украдкой взгляды на своего благодаря, морщил лоб и кусал губу. Он видел, как сжаты челюсти у Богдана, как напряжены пальцы, вцепившиеся в поводья. Тяжеловоз плелся шагом, его широкие копыта лениво отрывались от пыльной грунтовки.

Дорога поднималась к лесу, сворачивала вдоль цепи гор, извивалась между стеной леса и каменистыми склонами, покрытыми редким кустарником.

Впереди, на широкой поляне, отвоёванной у леса, раскинулся походный лагерь. Он был похож на яркий, чужеродный нарост на суровом пейзаже. Пестрели шатры из дорогой вощёной парусины — алые, изумрудные, лазоревые, каждый украшенный вышитым золотыми снопами. Дымились костры, от которых тянуло запахом жареного мяса и хвои. Слышались взрывы грубого смеха, лязг железа, ржание киринов и приглушенные окрики. Слуги в ливреях Яразина суетились у походных кухонь, чистили сбрую, натягивали на колья мокрые попоны.

И среди этой яркой, шумной суеты, у самого большого котла, мелькнула знакомая фигура в простом сером платье без всяких гербов. Служанка-хаджин из «Ущельного Камня». Её пушистый, полосатый хвост на мгновение замер в воздухе, будто уловив их приближение, а заострённые уши под капюшоном развернулись, словно локаторы. Увидев путников, она поспешила скрыться. В лагере поднялась суета. Дорогу преградила кавалькада. Из лагеря выехали всадники. Пятнадцать вооружённых воинов преградили дорогу. Снопы пшеницы на фоне гор сверкали на их попонах киринов. Впереди, на гнедом жеребце восседал лорд Яразин. Он был облачён в охотничий дублет из тёмно-зелёного бархата, расшитый золотой нитью. Он опустошил большой кубок вина, отшвырнул его в сторону. Пухлое лицо раскраснелось от спиртного. Очки-нервюры сидели на своём месте, а в маленьких, глубоко посаженных глазах светился гнев.

Молодой оруженосец, стройный юноша с высокомерно вздёрнутым подбородком, отделился от строя. Его кирин, лёгкий и породистый, танцевал на месте, чувствуя напряжение. Оруженосец подскакал вплотную к неповоротливому тяжеловозу, заставив того отступить на шаг и фыркнуть. Не говоря ни слова, лишь бросив на Богдана уничижительный взгляд, юноша снял с правой руки стёганую перчатку из тончайшей кожи, тоже украшенную вышитым снопом. Он взмахнул рукой, и перчатка, описав короткую дугу, мягко шлёпнулась в пыль прямо между передних ног тяжеловоза.

— Мой повелитель, лорд Яразин, — голос оруженосца был громким и наполненным холодным презрением, — называет Скитальца Бох-Дана негодяем, грязным бродягой, недостойным прикасаться к чести благородных домов. Лорд требует удовлетворения. Кровью.