Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Богдан взорвался. Гнев, скопившийся в душе, поднялся чёрной лавой. Стоило бы, конечно, поразмыслить. С чего это вдруг лорд Яразин возжелал крови? Но его разум, обычно такой цепкий и аналитичный, был сметён этим валом эмоций. Думать не хотелось. Злость, клокотавшая в груди, искала выхода и нашла его в этом бархатном, упитанном, самодовольном лице.

— Передай этому толстяку, лорду Яразину, — голос Богдана прозвучал негромко, но так, что каждое слово долетело и до всадника, — что он Мерзавец. Подлец. И первосортная сволочь. Что я готов пролить кровь. Сейчас! Здесь! На мечах!

Оруженосец, явно не ожидавший такой дерзости, побледнел, потом густо покраснел. Он ничего не сказал, лишь рванул поводья, развернул коня на месте и галопом помчался обратно к своему господину.

Яром был уже рядом. Он ловко принял повод тяжеловоза под узды, отводя исполинское, встревоженное животное в сторону, на обочину. Лицо юноши было серьёзным, почти суровым.

— Очень смелый шаг, благодарь, — прошептал он так, чтобы слышал только Богдан. В его глазах не было осуждения, лишь тревога. — Будьте осторожны.

— Это ещё почему? — насторожился Богдан, скидывая с плеч дорожный плащ и оставаясь в простой, потемневшей от пыли рубахе, вынимая из ножен Гракх.

— Лорд Яразин — самый сильный мечник юга, — сказал Яром. В его голосе не было ни тени сомнения или лести. Это была простая, горькая правда.

— Этот толстяк? В очках? — не удержался Богдан, и в его тоне прозвучало искреннее, глупое недоумение.

— Этот «толстяк», — Яром сделал ударение на слове, и оно прозвучало как титул, — зарубил на дуэлях больше обученных воинов, чем мой отец за всю свою жизнь убил оленей на охоте.

В этот момент лорд Яразин, выслушав донесение, выпрямился в седле. Лицо его покраснело от ярости. Он аж взревел, спрыгнув с коня и, вынимая меч, пошёл на Богдана.

Богдану стало не по себе. В голове пронеслась трезвая, горькая мысль: «Баг. Язык твой — враг твой. Со «сволочью», я видно, переборщил».

Удивляло, что лорд Яразин пошёл в бой без кольчуги, в одном охотничьем дублете, а на голове сидел пурпурный берет с торчащим пером, вместо шлема. Он шёл на Богдана тяжёлыми, размашистыми шагами, как медведь, вышедший из берлоги. Держа в руках полуторный меч. Одна рука сжимала рукоять под гардой. Вторая — на навершии. От всего его вида веяло грубой, яростной решимостью.

— Лорд, — начал Богдан, всё ещё цепляясь за призрачную надежду на диалог и отступая на шаг, — могу я узнать причину вашего гнева?

Лорд не стал слушать. Мало того, он даже не удостоил вопрос ответом. Его пухлое, раскрасневшееся от хмеля и ярости лицо исказила гримаса презрения. Он сделал неожиданно резкий для своей комплекции выпад вперёд и нанёс удар. Острое лезвие целило в шею Богдана.

«Видимо, нет», — мелькнуло в сознании Богдана, пока его тело, повинуясь инстинктам, отпрыгнуло в сторону. Он почувствовал, как ветер, поднятый лезвием, хлестнул его по щеке. Мысль аналитика была вытеснена холодным расчётом бойца. Парировать такой удар своей более лёгкой саблей — значит гарантированно выронить её из онемевших пальцев или получить сломанную руку. Оставалось одно — уворачиваться и искать слабое место.

Используя момент, когда меч лорда, провалившись в пустоту, по инерции ушёл вниз, Богдан ринулся в контратаку. Он сделал стремительный выпад, целясь Гракхом не в защищённый дублетом корпус, а в крепко сшитую кожаную штанину на бедре Яразина. Удар был быстрым и точным. И абсолютно безуспешным…

Когда лезвие Гракха почти достигло цели, золотое кольцо на безымянном пальце правой руки лорда вспыхнуло ослепительным, тёплым светом. Это было не просто сияние — казалось, само солнце на миг сконцентрировалось в тёмном камне оправы. И тут же от кольца во все стороны, будто круги по воде, побежали волны густого, золотистого сияния. Они мгновенно окутали фигуру Яразина, сформировав вокруг него идеальный, пульсирующий контур-купол. Сабля Богдана со звонким, металлическим «дзынь!», больше похожим на удар по колоколу, отскочила от этого сияющего барьера. Ощущение было такое, будто он со всей силы ударил в гранитную глыбу. Взвизгнула сталь, и болезненная судорога пробежала от пальцев Богдана до самого плеча. Его отбросило назад, заставив сделать несколько неустойчивых шагов.

Яразин даже не пошатнулся. Он лишь медленно повернул голову, и его маленькие, глубоко посаженные глазки, блеснувшие из-под нависших век, выражали теперь лишь скучающее превосходство. Уголок его рта, обрамлённого рыжеватой щетиной, дёрнулся в усмешке.

Богдан, стиснув зубы до хруста, заставил себя забыть о боли в руке. Он атаковал снова. Короткий, хлёсткий удар в бок. «Дзынь!» Золотистый щит вспыхнул в точке соприкосновения, поглотив энергию удара, растворив её в своих пульсирующих волнах. Ещё выпад — в предплечье, держащее меч. Тот же результат. Ещё — низкий удар под колено. Сияющий барьер был вездесущ и непроницаем. Каждая отражённая атака стоила Богдану сил, в то время как его противник лишь наблюдал за его бесплодными усилиями.

И тогда лорд Яразин захохотал. Это был низкий, жирный, пропитанный самодовольством хохот. Он обнажил неровные, желтоватые зубы, и смех его сотрясал тучное тело.

Он театральным жестом поднял свой меч над головой. Это был сигнал. Из плотного кольца свиты мгновенно вырвался молодой оруженосец. Он подбежал, почти падая в поклоне, и протянул лорду тяжёлый боевой топор с широким лезвием и массивным обухом, способным раздробить шлем.

«Ага. Смена оружия здесь допускается», — мрачно констатировал про себя Богдан, наблюдая, как оруженосец почтительно вручает топор своему господину. Если лорд может пополнять свой арсенал прямо по ходу боя, то почему бы и ему не сделать то же самое?

— Яром! Принеси мне свой щит!

Оруженосец, будто только и ждал команды, мгновенно сорвался с места. Он бросил поводья тяжеловоза, который беспокойно бил копытом, и подбежал короткими, стремительными рывками, снимая со спины щит, который висел на широком ремне. Щит был простым — крепкие доски, стянутые полосами потускневшей меди. Богдан просунул руку в жёсткие кожаные поручи, и пальцы сомкнулись на внутренней рукояти. Вес дерева и металла лёг на руку тяжёлой уверенностью.

— Свой меч тоже.

Яром кивнул, выхватил из ножен боевой клинок — прямой, широкий, без излишеств и передал его эфесом вперёд. Гракх — изящную саблю — Богдан быстро вложил в ножны у пояса. Меч оруженосца оказался на удивление тяжёлым и неуклюжим в его руке. Баланс был смещён в сторону лезвия, широкий клинок казался излишне толстым, неповоротливым, лишённым той живой отзывчивости, к которой он привык, управляясь с Гракхом.

С короткого, мощного разбега, который был поразительно быстрым для грузной фигуры, лорд вновь перешёл в атаку. Топор в левой руке взметнулся и обрушился на Богдана широким, размашистым рубящим ударом. Богдан подставил щит. Удар обрушился на медную оковку. Вся левая рука от кончиков пальцев, впившихся в ремни, до самого плечевого сустава вспыхнула болью. Звон, низкий и вибрирующий, прокатился по всем костям. Богдан едва удержал равновесие, спотыкаясь, отступил на шаг. Не успел он перевести дух, сделать хоть один глоток воздуха, как последовал второй удар — сбоку, под углом, целясь в незащищённый щитом бок. Инстинкт заставил Богдана развернуться, подставив щит снова. Опять тот же сокрушительный лязг, опять волна онемения, теперь отдающаяся болью в ключице. Третий удар — сверху, прямой, как падающая скала. Богдан, стиснув зубы, согнулся под щитом, принимая удар на его выпуклую, уже начинавшую деформироваться поверхность. Он почувствовал, как под медной обивкой крякнуло дерево. Четвёртый удар, пятый… Богдан мог только пятиться по кругу, подставляя трещащий щит под эти страшные, однообразные и оттого ещё более ужасающие удары. Левая рука горела огнём, спина покрылась холодным потом. Лорд, видя его мучения, его беспомощные попытки просто устоять на ногах, заревел — не просто засмеялся, а издал низкий, победный рёв удовольствия, подобный рыку довольного хищника. И, сделав короткую паузу, чтобы вдохнуть полной грудью, он размахнулся с поистине чудовищной, запредельной силой, намереваясь нанести сокрушительный удар топором сверху — удар, который должен был раскроить и щит, и руку, и надежду разом.

В этот миг Богдан, собрав в кулак последние капли силы и ясности мысли… Он не стал уводить щит или подставлять его плоскость. Вместо этого он резко, с коротким выкриком, выдвинул щит вперёд навстречу удару, подставляя не его поверхность, а ребро — толстый обод из прочной меди — прямо под падающее, сверкающее на солнце лезвие топора.

Лезвие топора с чудовищной силой обрушилось на многослойную основу щита, рассекло её почти до самой руки, задев ремни, но, встретив на своём пути жёсткую медную оковку, застряло намертво, глубоко и прочно засев в скрученном, деформированном металле.

Используя этот единственный, драгоценный миг заклинивания, Богдан, с рычащим от напряжения криком, который вырвался из груди, рванул левую руку со щитом на себя, а правой, в которой зажал меч Ярома, с силой ударил плоскостью клинка снизу вверх по топорищу, прямо у самой головы топора. Неожиданно созданный рычаг сработал. Пальцы Яразина, не ожидавшего такого дерзкого и отчаянного манёвра, на миг потеряли хватку, и тяжёлый топор, впившийся в щит, выскочил из его рук.

Не давая противнику опомниться, Богдан, отбросив прочь бесполезный теперь, разваливающийся на части щит с торчащим из него топором, сделал длинный, отчаянный выпад вперёд. И со всей ярости он нанёс удар. Широкий, рубящий, с полного разворота, целясь массивной стороной клинка Ярома в голову лорда.

Золотое кольцо на пальце Яразина вспыхнуло вновь ослепительно-золотой, слепящей вспышкой. От точки удара пошла волна невидимой, но физически ощутимой силы, которая отшвырнула Богдана назад. Но и лорд Яразин отшатнулся. Он сделал несколько тяжёлых, неуверенных, спотыкающихся шагов назад. С переносицы свалились очки-нервюры и, описав короткую дугу, разбились о камни с тихим хрустом. Он тяжело, хрипло, с присвистом дышал, его маленькие, глубоко посаженные глазки, налитые кровью, бешено сверкали на красном лице. Магический дар, щит кольца, отбросил удар, но не смог полностью погасить, абсорбировать его чудовищную кинетическую энергию, всю силу отчаяния, вложенную в тот удар. Золотое сияние вокруг его фигуры пульсировало неровно, с перебоями, теряя свою равномерную плотность.

Лорд не был ранен. Но он был ошеломлён. И, что возможно, было ещё хуже — унижен. Потеря оружия, вырванного из рук каким-то бродягой, и этот грубый, животный удар, который дошёл до него, сквозь всю его магию, сквозь его непобедимость, взбесили его до предела, до потери всяких следов разума и благородства.

— МЕЧ! — проревел он хриплым, сорванным, нечеловеческим голосом, больше похожим на рёв раненого быка. Он не глядел, просто протянул правую руку, пальцы которой судорожно сжимались в воздухе.

Оруженосец, стоящий в первом ряду свиты, подскочил, как ошпаренный, вложил в раскрытую ладонь рукоять длинного полуторного меча. Ухмылка не вернулась на его лицо. Вся его тучная, могущественная фигура теперь мелко и часто дрожала, сотрясаемая видимой, необузданной яростью. Он даже не взглянул вниз, на осколки своих очков. Его взгляд, мутный, невидящий и безумный от ярости, нащупал в пространстве фигуру Богдана.

И лорд Яразин, испуская низкое, непрекращающееся звериное рычание, которое шло из самой глубины его груди, снова, уже в который раз, но теперь с намерением не просто победить, а стереть в пыль, пошёл в атаку.

Разбитый щит лежал в стороне бесполезной грудой искорёженного дерева и рваной меди. Каждый удар тяжёлого полуторного меча лорда теперь приходилось встречать клинком. Лезвия сходились с оглушительным лязгом, высекая снопы ослепительных искр в пыльном воздухе. И здесь, в чистом фехтовании, в скорости запястий, в умении предугадать движение и в экономии силы, Богдан был на голову выше грузного лорда. Его парирования были резкими, отрывистыми, уводящими страшную мощь ударов в сторону. Его собственные выпады, хоть и отскакивали от ненавистного золотого сияния, были быстрыми, как укусы змеи, и точными, заставляя Яразина инстинктивно вздрагивать и менять позицию.

Богдан отступал, двигаясь по кругу, заставляя лорда поворачиваться, совершать лишние шаги, размахивать оружием. Он экономил силы, впитывая каждое хриплое дыхание противника, каждый намёк на усталость в его глазах. Его собственная рука горела от непривычной хватки и постоянных столкновений, спина была мокрой от леденящего пота, но надежда теплилась — надежда, что эта груда мяса и ярости выдохнется первой.

Лорд, окончательно разъярённый неуловимостью своей добычи, с низким рыком сделал мощнейший замах с полным разворотом своего корпуса. Его полуторный меч описал в воздухе широкий, сокрушительный полукруг, начинённый такой силой, что, казалось, он мог рассечь и скалу. Богдан, чувствуя смерть в этом движении, успел лишь резко, почти падая, отпрыгнуть назад. Меч лорда, пройдя в сантиметре от его груди, с оглушительным, влажным «ТРРРАААХХ!» врезался в ствол молодого клёна, росшего у самой обочины.

Дерево вздрогнуло всем своим существом, от корней до макушки. И из его ещё зелёной, но уже тронутой осенней дрожью кроны, вырвалось и закружилось в воздухе целое облако листьев — жёлтеющих, податливых, полных последнего сока. Они посыпались тихим, шелестящим дождём на голову и плечи Богдана, зашуршали по его потной рубахе, прилипли к коже. А те, что полетели в сторону лорда, встретили пульсирующее, плотное золотое сияние, окутывавшее его, как вторую кожу.

Секунду, другую они замерли в воздухе, прижатые к невидимому, но абсолютно твёрдому барьеру, мерцая на солнце странным, призрачным золотисто-зелёным светом. Это была сюрреалистичная картина — листья, застывшие в дюйме от бархата дублета. А потом… потом сияние дрогнуло. Не погасло, а именно дрогнуло, будто мигнуло, сделав крошечный перерыв. И листья, словно получив долгожданное разрешение, спокойно, плавно опустились вниз, усеяв его плечи и пурпурный берет скромным осенним ковром.

«Секунда. Две, — мелькнула в голове мысль, — Этот чёртов щит не держится постоянно. Гасит силу удара и пропадает!»

Идея, родившаяся в голове Богдана. Она была безумной, самоубийственной авантюрой. Но единственной. Другого плана не было.

Правой рукой он всё ещё сжимал неуклюжий, но прочный меч Ярома. Левой выхватил свою саблю Гракх из ножен у пояса. Лезвие блеснуло холодным, знакомым светом. Теперь в каждой его руке было по клинку — грубая сила и изящная смерть.

Лорд, с хриплым победным кличем выдернув свой меч из расщеплённого дерева, ринулся вперёд. Он поднял оружие над головой и обрушил его вниз, намереваясь раскроить противника от макушки до пояса и положить конец поединку.

Богдан не стал уклоняться. Он встретил удар. Меч Ярома принял на себя основную, чудовищную силу. Раздался сухой, рвущий слух звук ломающейся стали. Лезвие оруженосца, не выдержав запредельного давления, лопнуло пополам. Осколок, сверкнув на солнце, со свистом отлетел в кусты.

Полуторный меч лорда, сломив это первое сопротивление, по инерции рухнул вниз и с размаху, с силой ударило Богдану в плечо, чуть ниже шеи. Белая, ослепляющая, всепоглощающая волна боли, которая смыла все мысли, все звуки, весь мир. Сталь разрубила мышцы, прошла глубже, встретив кость. Раздался приглушённый, влажный хруст — ключица. Богдан даже не закричал. Воздух вырвался из его лёгких тихим стоном. Его просто согнуло пополам, и он рухнул на одно колено, чтобы не упасть лицом в пыль. Мир сузился до тёмного туннеля, на конце которого плясали багровые искры. Боль была таким вселенским фактом, что её почти не оставалось места для страха.

Она стала вдруг топливом. Топливом для холодной ярости. В тот самый миг, когда лезвие лорда, глубоко засев в его плоти, на мгновение — на долю секунды! — задержалось, чтобы вырваться обратно, Богдан совершил то, на что надеялся в своём безумном расчёте.

Он ударил сам. Левой рукой, в которой, как последний якорь, был зажат Гракх. Короткий, резкий удар, снизу вверх, прямо в подставленное брюхо лорда.

Лезвие Гракха упёрлось в сплошную, густую стену золотого сияния, которая вспыхнула на его пути мгновенно. Свет забился, завибрировал, сопротивляясь с концентрированной силой. Прошла одна мучительно долгая секунда. Пошла вторая… И сияние — дрогнуло, схлопнулось, как лопнувший мыльный пузырь.

Лезвие уже ничто не сдерживало. Гракх продолжил движение, острый как бритва, легко вошёл в тучное, мягкое тело лорда.

Лорд Яразин издал короткий, хриплый, удивлённый выдох, полный немого изумления и внезапно хлынувшей, жгучей боли. Его тело согнулось, он отпрянул, дико дёрнувшись, вырываясь с лезвия, и обеими руками вцепился в живот. Из-под его толстых пальцев, из прореза в бархате, тут же хлынула и разлилась тёмная, быстро чернеющая на зелёной ткани кровь. Его лицо, ещё секунду назад багровое от неистовой ярости, стало восковым, землисто-серым. Он тяжело, прерывисто и шумно задышал, его маленькие глазки, широко раскрытые, уставились на Богдана, но в них уже не было ни ненависти, ни осознания — лишь пустота наступающего шока. Он покачнулся на ногах и повалился...

Бой был окончен.