Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Она выпалила это и тут же осеклась, прижав ладони к пылающим щекам. До неё дошло, что она только что выдала себя с головой, вывалила наружу всё, что так старательно прятала за маской безразличия.

Гринса откинулась на лавке и расхохоталась — громко, заливисто, от души. Её хвост ходуном заходил по доскам, поднимая мелкую пыль.

— Рыжая! — воскликнула она, когда смогла выговорить. — Так ты что, ревнуешь?!

— Конечно! — выпалила Огнеза и тут же осеклась, в ужасе уставилась на амазонку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Конечно, нет!

— Вот это да! Маленькая зеленоглазка ревнует своего Хранителя к тощей змее в шелках! «Конечно, нет»! — передразнила Гринса, явно наслаждаясь ситуацией. — А сама краснеешь, как маков цвет! Да у тебя на лбу написано!

Огнеза перевела отчаянный взгляд на Богдана, ища поддержки, но Богдан молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое — виноватое, тёплое и печальное одновременно, — отчего у неё защипало в носу.

— Он мне как... как... — Огнеза задохнулась, пытаясь найти правильное слово и не находя его. — Я просто... я боюсь, что она его обманет! — выкрикнула она отчаянно, и голос её дрогнул. — Она мне не нравится! Совсем!

Она говорила это, а слёзы уже стояли в глазах, предательски блестя на ресницах. Она из последних сил пыталась сохранить лицо, смотреть прямо и не расплакаться, но было видно, как ей больно, как разрывается её маленькое, преданное сердечко между детской обидой и взрослым, невысказанным страхом потерять того, кто стал для неё целым миром.

Богдан наконец открыл рот, чтобы сказать что-то — он и сам не знал, что именно, какие слова могли бы загладить его вину, объяснить то, что и самому ему было не до конца ясно, — но Огнеза не выдержала.

— Я... я пойду проверю, не принесли ли кашу! — выпалила она первое, что пришло в голову, и, не глядя больше на Богдана, вылетела из кельи, едва не сбив с ног подвернувшегося под руку брата-мирянина, который как раз нёс кувшин с водой.

Дверь с глухим стуком захлопнулась, и этот звук, казалось, повис в воздухе вместе с пылью, поднятой порывистым бегством Огнезы. В келье снова стало тихо — только за окном перекликались ранние птахи, да где-то в глубине обители монотонно бубнил молитву хриплый старческий голос, напоминая, что мир за стенами этой комнаты всё ещё существует.

Гринса проводила дверь долгим, тяжёлым взглядом. Её хвост, до этого мирно лежавший на лавке, медленно приподнялся и начал выстукивать по деревянному сиденью задумчивый, неровный ритм — тук-тук-тук, тук-тук, словно отмеряя секунды до неизбежного разговора.

Потом она перевела глаза на Богдана. В их бирюзовой глубине не было больше ни насмешки, ни охотничьего азарта. Только усталая, какая-то очень взрослая мудрость, которая всегда пряталась под маской грубого воина.

— Тяжёлый случай, Бакха, — сказала она наконец. Голос её звучал глухо, почти мягко. — Ты, конечно, волен покрывать кобыл какой масти пожелаешь. — Она усмехнулась краешком губ, но усмешка вышла горькой. — Ты воин, горячая кровь, это понятно. Леди эта... она красивая, пахнет дорого, говорит складно. Любой бы повёлся.

Богдан молчал, чувствуя, как слова амазонки входят в него, как заноза — глубоко и больно. Он хотел возразить, сказать, что ничего такого не было, что это просто... Но перед глазами стояла ночь в Ущельном Камне, и все слова застревали в горле комком липкой грязи.

— Но эта, — Гринса мотнула головой в сторону двери, за которой только что скрылась Огнеза, и хвост её на мгновение замер, указывая, словно стрела, — эта — твой табун. Твоя стая — семья. Как у нас, Скалига, говорят: кто ведёт отряд, тот отвечает за каждого, кто идёт за ним. Не только за их спины в бою. За их души — тоже. За их веру в тебя.

Она говорила тихо, но каждое слово падало в тишину кельи с весом булыжника.

— Без неё ты просто кусок мяса с мечом. — Гринса ткнула пальцем в его сторону. — Самый быстрый, самый сильный, самый хитрый — а внутри пусто. Как тот барабан, по которому дети палками колотят. Шуму много, а толку... — Она скривилась, будто от боли, и прижала ладонь к животу, где под повязкой ещё ныла рана.

Богдан наконец нашёл в себе силы разлепить губы.

— Я знаю, — выдохнул он хрипло. — Я всё понимаю. Но что я ей скажу? Что был дураком? Что она права?

— А ты скажи, — Гринса пожала плечами, и этот жест вышел у неё удивительно элегантным, несмотря на грубую холщовую рубаху и суковатую палку. — Она же не глупая, твоя зеленоглазка. Она всё видит. Всё чувствует. Ей не нужны твои объяснения про то, как взрослые дяди и тёти играют в свои игры. Ей нужно знать, что ты всё тот же, кого она полюбила. Что ты не стал чужим. Что стены, которые ты начал строить вокруг себя — из усталости, из злости, из этой дурацкой мужицкой гордости, — что эти стены не навсегда.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как за стеной брат-мирянин, которого чуть не сбила Огнеза, чертыхнулся и загремел вёдрами.

— Сделай что-нибудь, Бакха, — твёрдо сказала Гринса. — Иначе потеряешь её. А она... — Гринса вдруг замерла, и лицо её на миг стало беззащитным, почти детским. Она положила ладонь на свой заживающий живот, туда, где ещё недавно зияла рваная рана. — Она единственная, кто вытащил меня из тьмы. Ты знаешь, когда я лежала тут, в этой обители, и думала, что всё... что воину Скалига место только в бою, а не на соломе, как дохлой собаке... Это она приходила. Сидела рядом. Говорила. Не про то, что я сильная и всё будет хорошо, — эту чушь я и сама знаю. Она говорила про жизнь. Про то, как пахнет хлеб, как поют птицы, как жеребёнок тыкается носом в ладонь. Она вернула мне свет, Бакха.

Гринса подняла на него глаза, и в них блестела влага, которую она даже не пыталась скрыть.

— Если ты её потеряешь, если сломаешь в ней это... эту веру... я тебе этого не прощу. Никогда. Слышишь?

— Я... — начал было Богдан, но Гринса резко поднялась, опираясь на палку. Движение вышло резким, неловким, она чуть не упала, но устояла, вцепившись в столешницу побелевшими пальцами.

— Молчи, — отрезала она. — Не надо мне твоих обещаний. Ты сам знаешь, что делать. А если не знаешь — учись. Быстро. Потому что время, Бакха, оно не ждёт. Ни твоя рана, ни моя, ни её сердце.

Она развернулась и, тяжело ступая, заковыляла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— И Гракх твой у брата Илария. Я сказала ему, что без этой железяки ты сдохнешь быстрее, чем без воздуха. Он обещал отдать, когда ты встанешь. — Она хмыкнула. — Вставай давай. А то лежишь тут, как бревно, а нам ещё тащиться неизвестно куда.

Дверь за ней закрылась мягче, чем в прошлый раз, — видимо, Гринса придержала её, чтобы не грохотать.

Богдан остался один.

Тишина обрушилась на него со всей тяжестью каменных стен обители. Он снова откинулся на подушку, уставился в серый, в трещинах, потолок. Голова гудела, плечо ныло, но главная боль была не там.

«Потеряешь её». Слова Гринсы врезались в память, как клеймо. Он вспомнил лицо Огнезы в тот миг, когда она выкрикивала про змею в шелках, — такое живое, такое отчаянное, такое... родное. И как она потом сбежала, чтобы не разреветься при нём.

А он что сделал? Позволил себе забыться в объятиях красивой женщины, которая, скорее всего, просто использовала его в своих играх. И ранил единственное существо, которое верило в него безоговорочно, без всяких «но».

Он попытался сесть. Плечо взорвалось болью, но он стиснул зубы и, помогая себе здоровой рукой, всё-таки принял вертикальное положение. Голова закружилась, перед глазами поплыли радужные круги. Пришлось посидеть так, с закрытыми глазами, пережидая, пока мир перестанет шататься.

Ноги нащупали холодный каменный пол. Сапоги стояли рядом — кто-то заботливо поставил их так, чтобы можно было дотянуться. Богдан кое-как, одной рукой, натянул их на босые ступни.

Рубаха висела на спинке стула. Он взял её, поморщился — запах старого пота и пыли, но выбирать не приходилось. Кое-как натянул через голову, просунул здоровую руку в рукав, а больную оставил болтаться вдоль тела, прикрытую тканью.

Встал. Пошатнулся, ухватился за спинку кровати. Постоял, переводя дыхание.

Коридор уходил в темноту, и Богдан, хромая и пошатываясь, двинулся по нему, надеясь только на то, что сердце подскажет верное направление. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где тронутого зелёной плесенью, а под ногами противно хлюпала вода, сочившаяся неизвестно откуда. Факелы догорали, и с каждым шагом теней становилось всё больше, а света — меньше.

Он не прошёл и двадцати шагов, как из-за поворота вылетела знакомая фигура, едва не сбив его с ног. Богдан отшатнулся, прижимаясь к стене и подавляя стон — плечо отозвалось острой вспышкой боли.

— Благодарь! — Яром замер на месте, его лицо, освещённое ближайшим факелом, выражало такую бурю эмоций, что Богдан на миг забыл о своей ноющей руке. — Вы... вы встали! Вам нельзя! Брат Иларий сказал...

— Яром, тише, — перебил Богдан, морщась. — Говори тише. И не так быстро. Голова и без того трещит.

Оруженосец послушно понизил голос, но его глаза сияли восторгом, а руки, сжимавшие какой-то свёрток, мелко дрожали.

— Благодарь, там... там гонец! — выпалил он, стараясь говорить шёпотом, но от этого его голос звучал ещё более взволнованно, почти по-детски. — От лорда Яразина! Прибыл только что, весь в мыле, коня загнал. Братья хотели его не пускать, но я... я подумал, что вам нужно знать. Он требует встречи! Говорит, у него послание и дары!

Богдан нахмурился. Дары? От Яразина? Это могло означать всё что угодно — от отравленного вина до отряда убийц, переодетых монахами. Но лицо Ярома светилось таким неподдельным счастьем, что, видимо, новости были не самые плохие.

— Где он? — спросил Богдан, отлепляясь от стены.

— В приёмной зале, братья его окружили, но не прогоняют. Говорят, ждут вашего решения. Я провожу!

— Проводи, — кивнул Богдан и, стиснув зубы, зашагал следом за юношей, стараясь не думать о том, как сильно болит плечо и как хочется упасть обратно на койку и забыться сном.

Приёмная зала обители оказалась небольшим помещением с низкими сводами, где обычно братья встречали редких посетителей. Сейчас здесь было тесно от монахов в серых рясах, которые с любопытством разглядывали незваного гостя. При появлении Богдана они расступились, и он увидел того, кто сидел на грубой деревянной скамье. «Знакомое лицо», — подметил Богдан.

Это был тот самый молодой оруженосец, что бросил перчатку на дороге, вызвав на дуэль. Сейчас он выглядел иначе — не было в нём ни спеси, ни надменности. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а одежда, ещё недавно щегольская, теперь была покрыта пылью и дорожной грязью. Увидев Богдана, он вскочил, и в его движении не было вражды — только напряжение и, как ни странно, уважение.

— Благодарь, — произнёс он, и голос его звучал хрипло, видимо, от долгой скачки. — Я прибыл с посланием от моего господина, лорда Яразина.

Богдан кивнул, жестом показывая, чтобы тот продолжал. Сам он осторожно опустился на скамью у стены, стараясь не потревожить плечо. Яром встал у него рядом, пыжась от важности момента.

— Как себя чувствует лорд Яразин?

— Мой господин... жив. — Оруженосец сглотнул, в его голосе послышалась странная смесь почтительности и неловкости. — Ваш удар, Благодарь, пришёлся... э-э... в живот моего господина. Рана оказалась глубокой, но не задела внутренностей. Лорд потерял много крови, но сейчас он вне опасности. Лекари говорят, что через месяц он уже сможет сидеть в седле.

Богдан не сдержал кривой усмешки. Излишняя полнота лорда, над которой он насмехался до боя, в итоге спасла Яразину жизнь. Ирония судьбы, достойная пера какого-нибудь хрониста.

— Рад слышать, — сухо ответил он. — Передай лорду мои пожелания скорейшего выздоровления.

Оруженосец поклонился и продолжил, теперь уже более твёрдым голосом:

— Мой господин, следуя кодексу чести, признаёт своё поражение на дуэли. Поскольку вызов исходил от него, он обязан... — тут юноша запнулся, видимо, слова давались ему с трудом, — он обязан одарить победителя трофеем. И выполнит этот долг сполна.

Он развязал холщовый мешок, который держал при себе, и достал два предмета. Первым был кинжал в богато украшенных ножнах. Богдан мельком глянул на него: рукоять венчал крупный рубин, ножны покрывала искусная чеканка, инкрустированная драгоценными камнями. Вещь явно стоила целое состояние. Богдан взял его, повертел в руках, оценил баланс (никудышный для боя, чисто парадный) и молча положил рядом с собой на скамью, даже не вынимая из ножен. Ярому этот жест показался верхом аристократического пренебрежения, и он посмотрел на своего благодетеля с ещё большим восхищением.

Второй предмет заставил Богдана замереть.

Это было кольцо. Массивное, тяжёлое, из тёмного золота, с крупным камнем — тускло-золотистым, то ли цитрином, то ли янтарём. На камне был выгравирован символ: круг с расходящимися во все стороны лучами. Тот самый знак, что висел над воротами обители. Символ Без-Образного.

Богдан взял кольцо в ладонь. Оно было тёплым. Не от тепла руки — само по себе, будто хранило внутренний жар. Пальцы сами сжались вокруг него, и на миг Богдану показалось, что по руке пробежала лёгкая, едва уловимая дрожь, словно кольцо откликнулось на его прикосновение.

— Что это? — спросил он, поднимая взгляд на оруженосца.

Тот пожал плечами — жест, который в устах аристократа выглядел бы вызывающе, но сейчас, в его измотанном состоянии, казался просто беспомощным.

— Я знаю только то, что мне велели передать, — сказал он. — Это Кольцо Божественной защиты Без-Образного. Его покойный отец лорда Яразина, старый лорд Бронислав, привёз его с далёкого острова Бгар. Говорят, на кольце — благословение самого Без-Образного. Оно не раз спасало жизнь старому лорду в бою, отражая даже самый страшный удар.

Богдан снова посмотрел на кольцо. Вспомнил, как его удары отскакивали от золотого сияния. Тот самый щит, который едва не стоил ему жизни. Теперь этот щит лежал у него на ладони.

— И как оно работает? — спросил он, вертя кольцо в пальцах. — Нужно что-то говорить? Делать? Мысленно приказывать?

Оруженосец снова пожал плечами, на этот раз виновато.

— Не знаю, Благодарь. Этого мне не сказали. Знаю только, что старый лорд никогда не снимал его. И что оно само знало, когда защищать хозяина. Может, оно чувствует опасность? Или просто любит того, кто его носит?

Последняя фраза прозвучала почти наивно, но Богдан почувствовал в ней какую-то странную правду. Он надел кольцо на безымянный палец правой руки. Оно село идеально, будто было сделано специально для него. Тепло разлилось по всей кисти, поднимаясь выше, к запястью, и плечо, только что нывшее нестерпимой болью, вдруг затихло, словно боль притупилась, ушла под ватное одеяло.

— Мой господин сказал так, — оруженосец выпрямился, явно цитируя заученные слова. — «Я слишком понадеялся на дар богов и забыл про собственное умение. За это и поплатился. Такой дар мне больше не нужен. Пусть он станет трофеем того, кто доказал, что человек сильнее амулета».

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Даже монахи, кажется, прониклись важностью момента. Яром за спиной Богдана шумно выдохнул — видимо, только сейчас осознал, что всё это время задерживал дыхание.

Богдан сжал пальцы в кулак, чувствуя, как кольцо приятно давит на кожу. Хороший подарок. Честный. Неожиданно честный для человека, который ещё вчера жаждал его крови.

— Передай лорду Яразину, — сказал он, поднимаясь со скамьи и стараясь не шататься, — что я принимаю его дар с уважением. И надеюсь, что в следующий раз, когда наши пути пересекутся, это будет за чашей вина, а не с мечами в руках.

Оруженосец поклонился низко, почти до земли.

— Я передам, Благодарь. Мой господин будет... — он запнулся, подбирая слово, — будет рад это слышать.

Он попятился к двери, провожаемый взглядами монахов, и через мгновение скрылся в коридоре. Слышно было, как за ним лязгнул засов — братья выпускали гостя обратно в ночь.

Богдан опустился обратно на скамью. Голова кружилась, плечо, хоть и притихшее, напоминало о себе глухой пульсацией, но на душе стало чуть легче. Он посмотрел на кинжал, валявшийся рядом на скамье, — бесполезная, но красивая безделушка. Потом перевёл взгляд на кольцо, тускло мерцающее в свете факелов.

— Ну что, — пробормотал он себе под нос, — посмотрим, какой из тебя защитник.

Кольцо молчало. Но тепло, разливающееся по руке, говорило само за себя.

— Благодарь! — Яром не выдержал и выскочил вперёд, его глаза горели восторгом. — Это же... это же кольцо самого старого лорда! О нём легенды ходят! Говорят, он один против двадцати выходил и ни одной царапины не получал! И теперь оно у вас!

— Легенды, Яром, часто врут, — усмехнулся Богдан, но усмешка вышла доброй. — А если и не врут, то кольцо — всего лишь инструмент. Главное — тот, кто им пользуется.

Он вспомнил слова Яразина: «Человек сильнее амулета». И вдруг понял, что в этом старый лорд, сам того не желая, оказался прав. Кольцо — это сила. Но настоящая сила — в голове и в руках. И в сердце, которое ещё нужно уметь слушать.

— Яром, — сказал он, с трудом поднимаясь. — Ты не видел, куда побежала Огнеза?

Оруженосец моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы.

— Огнеза? Она... кажется, в сад пошла. Там, за восточной стеной, есть небольшой дворик с яблонями. Она часто туда ходит, когда... — он запнулся, — ну, когда грустно.

Богдан кивнул. Восточный сад. Яблони. Хорошее место.

— Проводи, — попросил он. — Только не быстро. А то я, кажется, сейчас рассыплюсь.

Яром подхватил его под здоровую руку, и они, медленно, шаг за шагом, двинулись к выходу из приёмной залы, оставляя позади монахов, которые всё ещё перешёптывались, косясь на дверь, за которой скрылся гонец, и на кольцо, тускло мерцавшее на пальце скитальца.

Сад за восточной стеной оказался именно таким, как описывал Яром, — небольшим, запущенным, но оттого особенно трогательным. Несколько старых яблонь, чьи корявые стволы помнили ещё первых настоятелей обители, тянули ветви к серому небу. Кое-где на них ещё держались последние яблоки — мелкие, дикие, наверняка кислые до судороги. Под ногами шуршала пожухлая трава, и пахло здесь не ладаном и травами, как везде в обители, а землёй, прелыми листьями и той особенной, щемящей грустью, которая всегда стоит за старыми стенами.

Огнезы здесь не было.

Богдан постоял, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь вознёй птиц в ветвях да далёким, приглушённым стенами колокольным звоном. Яром, выполнив поручение, замер в нескольких шагах, не зная, уходить или оставаться. Богдан махнул ему здоровой рукой.

— Иди. Я тут сам.

Оруженосец поклонился и бесшумно исчез за калиткой, оставив Богдана одного в этом забытом всеми уголке.

Богдан опустился на каменную скамью, вросшую в землю у ствола самой старой яблони. Плечо ныло, голова всё ещё кружилась, но возвращаться в душную келью не хотелось до тошноты. Там пахло болезнью и застоем. Здесь — хотя бы жизнью.

Он снял кольцо с пальца, повертел в руках. В тусклом свете камень казался мёртвым — обычный жёлтый кабошон в тяжёлой оправе. Ни намёка на ту силу, что едва не стоила ему жизни на пыльной дороге.

«Ну давай, — мысленно обратился он к кольцу. — Покажи, на что ты способно».

Кольцо молчало. Камень оставался холодным и тёмным.

Богдан попробовал для начала самое простое: сжал кольцо в кулаке, сосредоточился, представил, как вокруг него вспыхивает золотистый щит. Ничего. Тогда он надел кольцо на палец и мысленно приказал ему: «Защити». Тишина. Он попытался вызвать в памяти чувство опасности, то самое, ледяное, когда клинок противника летит в лицо, — адреналин плеснул в кровь, сердце забилось чаще, но кольцо даже не дрогнуло.

— Чёрт бы тебя побрал, — пробормотал Богдан вслух.

Он поднялся, нашёл на земле сухую ветку покрепче, очистил от сучков. Ветка оказалась длинной, чуть изогнутой, с утолщением на конце — отдалённо напоминала меч или скорее дубину. Богдан взвесил её в руке — лёгкая, конечно, но для тренировки сойдёт.

Он попробовал другой подход. Вспомнил, как Яразин, прежде чем нанести удар, всегда как-то особенно поднимал меч — будто черпал силу из земли. Может, кольцо реагирует на боевую стойку? Богдан принял позицию, насколько позволяло больное плечо, выставил ветку перед собой. Ничего.

Он попытался произнести имя Без-Образного — шёпотом, потом громче. Нарисовал в воздухе его символ — круг с лучами. Даже коснулся кольцом камня, которым была выложена скамья, надеясь на какую-то искру. Бесполезно.

— Просто кусок металла, — с досадой сказал он, глядя на тусклый камень. — Лорд Яразин, видимо, всю жизнь носил тебя как побрякушку и сам поверил в легенду. А на деле...

Злость, копившаяся в нём с самого пробуждения — на боль, на слабость, на обиду Огнезы, на собственную глупость, — начала искать выхода. Он сжал ветку покрепче и со всей силы, вложив в удар всю эту кипящую внутри ярость, хлестнул по стволу яблони.

Ветка с оглушительным треском разлетелась в щепки. Богдан даже не сразу понял, что произошло, — рука, продолжив движение по инерции, дёрнулась вниз, и в этот миг...

В этот миг кольцо вспыхнуло.

Он не увидел это — скорее почувствовал. Тёплая, плотная волна прокатилась от пальца по всей руке, на долю секунды окутав его тело чем-то невесомым, но абсолютно реальным. Как будто его погрузили в густой, тёплый мёд — кожу приятно покалывало, мышцы расслабились, даже боль в плече отступила. А потом всё исчезло. Только камень на кольце ещё хранил слабое, угасающее свечение.

Богдан замер, боясь пошевелиться. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки мыслей. Удар. Ярость. Ветка ломается. И в этот момент — вспышка. Не когда он думал о защите. Не когда просил. А когда он сам атаковал.

— Вот оно что... — выдохнул он.

Кольцо не было пассивным щитом. Оно не ждало опасности, чтобы отразить удар. Оно реагировало на усилие владельца. На вложенную в удар силу. На само намерение атаковать. Яразин всю жизнь учился вкладывать мощь в каждый выпад — и кольцо послушно включалось, защищая его в тот краткий миг, когда он сам был наиболее уязвим. Когда рука уже ушла в удар, а защита открыта.

Богдан вспомнил их бой. Яразин не просто стоял и ждал — он бил. Бил постоянно, без остановки, вкладывая в каждый удар чудовищную силу. И кольцо работало без сбоев. А когда Богдан перехватил инициативу и сам пошёл в атаку — вот тогда кольцо начало давать сбои. Оно просто не успевало перестраиваться? Или...

— Оно не умеет защищать пассивно, — прошептал Богдан, глядя на кольцо. — Ему нужен импульс. Моя атака — его триггер.

Он поднял с земли новый сук, покороче и потолще, и начал экспериментировать. Рубящий удар по воображаемому противнику — на миг, в высшей точке замаха, кольцо откликалось слабой, едва заметной вибрацией. Он усилил удар, вложил в него больше злости, больше силы — отклик стал ярче, щит продержался дольше. Колющий выпад — кольцо пульсировало в такт движению, концентрируя защиту в районе груди.

Он пробовал разные степени ярости, разные виды ударов, учился чувствовать этот тонкий момент между замахом и соприкосновением, когда кольцо «загорается». Оказалось, что можно контролировать и силу щита. Если бить вполсилы, без настоящего намерения, защита становилась тоньше, почти прозрачной, но всё ещё работала. Если вкладывался полностью — купол становился плотным, почти осязаемым.

— Гениально, — выдохнул Богдан, останавливаясь и переводя дух. Плечо горело огнём после таких упражнений, но это была хорошая боль — боль работы, а не поражения. — Ты не просто щит. Ты — оружие.

Он опустился на скамью, поглаживая пальцем тёплый камень. Теперь кольцо не казалось ему чужим. Оно было продолжением его умений, ещё одним инструментом в арсенале, который нужно было просто освоить. Как Гракх. Как любой другой клинок.

Богдан тренировался, пока не перестал замечать время.

Ветки хрустели и разлетались в щепки одна за другой. Он перепробовал всё: рубящие удары, колющие, режущие — каждое движение отзывалось в плече тупой болью, но он не останавливался. Кольцо вспыхивало снова и снова, золотистый щит окутывал его тело в те краткие мгновения, когда он вкладывал в удар всю силу, всю злость, всё отчаяние последних дней.

Он бил по стволам, по воображаемым противникам, по теням, что плясали в сгущающихся сумерках. Он учился чувствовать этот тонкий край — грань между замахом и соприкосновением, когда кольцо «просыпалось» и обнимало его тёплой, пульсирующей защитой. Он пробовал бить быстрее — щит становился тоньше, но всё ещё держался. Пробовал бить с разворота — защита концентрировалась на открытой стороне. Пробовал серии ударов — и кольцо пульсировало в такт, успевая перестраиваться между выпадами.

— Чёрт возьми, — выдохнул он, останавливаясь и опираясь на очередную измочаленную ветку. — Да ты гений, кузнец, который тебя сделал.