Хроники Древней Звезды. книга третья: Южные земли

Грудь ходила ходуном, по спине тёк пот, пропитывая рубаху насквозь. Плечо горело огнём, но это была хорошая боль — боль работы, а не поражения. Он опустился на каменную скамью и только сейчас заметил, что сад утонул в сумерках.

Небо над восточной стеной стало густо-фиолетовым, почти чёрным, и только на западе, над крышами обители, ещё тлела оранжевая полоска заката. Яблони стояли тёмными, корявыми стражами, их ветви шевелил лёгкий ветерок, пахнущий приближающейся ночью и далёким морем.

— Увлёкся, — пробормотал Богдан, растирая здоровой рукой занемевшую шею.

В трапезной, наверное, уже давно отужинали. Огнеза, поди, обыскалась. Или обиделась ещё сильнее. Гринса, наверное, ворчит, что он опять куда-то вляпался. Яром носится по всей обители в поисках своего благодетеля.

Богдан усмехнулся и попытался встать. Ноги слушались плохо — сказались и рана, и многочасовая тренировка. Он опёрся рукой о скамью, чтобы подняться, и в этот момент краем глаза уловил движение.

У калитки, ведущей в сад, стояла фигура.

Она появилась так тихо, так незаметно, что Богдан невольно вздрогнул. В сгущающихся сумерках человеческий силуэт казался почти призрачным — тёмный, неподвижный, сливающийся со стволами яблонь. Если бы не слабый отсвет заката, блеснувший в чьих-то глазах, Богдан мог бы поклясться, что это просто игра теней.

Фигура отделилась от калитки и сделала шаг вперёд. И ещё один. Богдан разглядел знакомые очертания — невысокая, гибкая, с грацией дикой кошки. Короткая, чуть золотистая шерсть на щеках. Заострённые уши, настороженно развёрнутые в его сторону. И пушистый хвост, который медленно, почти лениво покачивался за спиной.

Служанка леди Иланы. Та самая хадждин, что провожала его в покои госпожи той ночью.

— Ты? — Богдан расслабил руку, но ветку не бросил. — Как ты здесь оказалась?

Хадждин молчала. Она приблизилась ещё на несколько шагов и остановилась на почтительном расстоянии, глядя на него своими большими, чуть раскосыми глазами. В сумерках они казались огромными, почти светящимися — тёмные озёра, в которых отражались последние отблески заката.

Она поклонилась. Медленно, плавно, с той особенной, текучей грацией, которая бывает только у существ, выросших в ином, нечеловеческом мире. Её хвост описал в воздухе замысловатую дугу и замер.

— Госпожа прислала меня, — произнесла она тихо. Голос у неё был низкий, с мурлыкающими нотками, которые делали её речь похожей то ли на песню, то ли на кошачье урчание. — С письмом.

Она протянула руку. В пальцах с аккуратными, чуть выпуклыми коготками был зажат небольшой свёрток — кусок плотной бумаги, сложенный в несколько раз и запечатанный воском.

Богдан взял свёрток. Воск был тёмно-вишнёвым, почти чёрным, и на нём оттиснута та же печать, что он видел на документах в Ущельном Камне — стилизованная волна, накрывающая солнце. Он сломал печать, развернул бумагу.

Почерк у Иланы оказался неожиданно острым, угловатым — совсем не таким, какой можно было ожидать от женщины, предпочитавшей шёлк и полумрак. Строчки ложились ровно, но в наклоне букв чувствовалась скрытая энергия, почти агрессия.

«Бох-Дан.

Я узнала о поединке. О том, что случилось на дороге. И о том, чем это кончилось.

Я не стану писать длинных речей. Скажу просто: я сожалею. О том, что всё вышло именно так. О том, что глупость лорда Яразина едва не стоила жизни человеку, который... впрочем, неважно.

Я рада, что вы живы. Что рана не смертельна. И что вы, как говорят, уже на ногах. Ваше упрямство достойно восхищения — или проклятий. Ещё не решила.

Мне нужно увидеть вас. Есть разговор, который не терпит отлагательств и не предназначен для чужих ушей. Приходите сегодня. Место встречи укажет моя служанка — она проведёт вас.

Жду.

Леди Илана»

Богдан перечитал письмо дважды. Потом в третий раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь уловить между строк то, что не было написано.

Он усмехнулся. Интересно, сколько раз в своей жизни эта женщина клялась — и сколько раз нарушала обещания? Хотя, судя по тому, что он успел узнать об Илане, она предпочитала не клясться вообще. Слишком умна для пустых слов.

— Где? — спросил он, поднимая взгляд на хадждин.

Служанка молчала, глядя на него своими огромными глазами. Потом медленно, очень медленно, словно давая ему время передумать, развернулась и направилась к калитке. На пороге остановилась, обернулась — и в этом жесте было столько кошачьей, хищной грации, что Богдан невольно подумал: а ведь она не просто служанка. С такими движениями, с такой осанкой — она скорее телохранитель. Или убийца. Или что-то среднее.

— Ты поведёшь? — уточнил он, поднимаясь со скамьи и морщась от боли в плече.

Хадждин кивнула. Один раз. Чётко.

— Далеко?

Она покачала головой. Потом, словно сжалившись над его непониманием, произнесла:

— Старое кладбище. За восточной стеной. Госпожа ждёт там.

Богдан помедлил. Старое кладбище. Место, где даже днём неуютно, а ночью — тем более. Илана выбрала его не случайно. Там никто не подслушает. Там никто не увидит. Там можно говорить о чём угодно — мёртвые не выдают тайн.

— Подожди, — сказал он. — Я только...

Он хотел сказать «предупрежу своих», но осекся. Кого предупреждать? Гринса с её раненным животом всё равно не встанет. Огнеза... Огнеза, скорее всего, уже спит, наревевшись в подушку. Или не спит, и тогда её появление только всё испортит.

А Яром? Яром, конечно, кинется его искать, если Богдан исчезнет надолго. Но Яром — мальчишка. Он не умеет незаметно следить. И не сможет защитить, если что-то пойдёт не так.

— Я пойду один, — сказал Богдан, больше себе, чем хадждин. — Веди.

Служанка скользнула в калитку, и Богдан, прихрамывая и то и дело потирая ноющее плечо, двинулся за ней.Глава 13. Скупой подарок.

Узкая келья в обители Без-Образного пахла травами так густо, что этот запах, казалось, можно было пить — терпкий, горьковатый, настойчивый. Серый свет сочился сквозь маленькое окно, прорезанное в толще каменной стены, ложился бледным прямоугольником на неровный пол. Богдан лежал на жёсткой койке, уставившись в потолок.

Первое, что он осознал, вернувшись из тяжёлого, беспамятного провала — это боль. Она не кричала, не рвала на части. Она пульсировала в левом плече глухо, ритмично, как далёкий набат, скованная тугой, давящей повязкой. Каждый удар сердца отзывался в ней тупым эхом, напоминая: ты жив, но дёшево это не обойдётся.

Он зажмурился, и перед глазами тут же вспыхнули обрывки боя: хруст собственной ключицы, который он не столько услышал, сколько почувствовал всем телом; чудовищная тяжесть меча, рубанувшего по нему; и свой последний, отчаянный выпад, когда мир сузился до острия Гракха, входящего в мягкую плоть.

Богдан приподнял здоровую руку и осторожно коснулся плеча. Под бинтами чувствовалась неровная, но уже затянувшаяся ткань. Рана закрылась с той невероятной скоростью, которую он успел узнать и принять как часть своей новой природы. Тело скитальца не подвело и на этот раз. «Хоть что-то в этой жизни работает как надо», — мрачно подумал он.

Он попытался пошевелить пальцами левой руки. Они отозвались слабым, вялым движением — слишком слабым. Мышцы, повреждённые ударом, казались ватными, чужими. Рука висела плетью, не слушаясь команд, и это было страшнее боли. Боль — это сигнал, что ты жив. А эта пустота, эта потеря связи с частью собственного тела...

Богдан с трудом приподнялся на локте, морщась от резкой вспышки в плече, и оглядел комнату. Келья была чужой, но обстановка угадывалась знакомая — такие же серые стены, грубая мебель. На грубо сколоченном табурете у стены аккуратно лежала его одежда: дорожный плащ, дублет, сапоги. Кто-то позаботился сложить всё опрятно.

Взгляд метнулся дальше, к спинке кровати. Там висел его пояс. На поясе — пустые ножны.

Гракха не было.

Богдан почувствовал, как внутри вскипает острая, тревожная злость. Убрали. Спрятали. Здесь, в обители, строгие правила насчёт оружия — он помнил это ещё с прошлого раза. Для раненых, для безумных, для тех, кто может навредить себе или другим. Но Гракх был не просто оружием. Гракх стал частью его самого. Богдан до сего момента даже не подозревал, как сиротливо оказаться без оружия. Он судорожно сглотнул, подавляя желание встать и немедленно обыскать всю обитель.

Дверь скрипнула, прежде чем он успел сделать хоть одно движение.

На пороге появились Огнеза и Гринса.

Амазонка опиралась на суковатую палку, её хвост лениво, почти сонно покачивался за спиной. На бледном лице проступили скулы острее обычного, но в бирюзовых глазах горел привычный, живой огонёк. Огнеза же выглядела иначе. Её лицо, обычно такое живое, было бледным и замкнутым, словно кто-то задул свечу внутри. Изумрудные глаза скользнули по фигуре Богдана, задержались на замотанном плече — и тут же ушли в сторону, в пустоту.

Повисла тяжёлая, вязкая пауза, которую можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

Гринса присвистнула, разряжая тишину. Этот звук врезался в тишину, как камешек в стекло.

— О, очнулся, Бакха! — её голос, насмешливый, прозвучал почти музыкой после давящего безмолвия. — А мы уж думали, придётся тебя, как меня, монашеской баландой отпаивать. Живучий ты, однако.

Она сделала шаг вперёд, опираясь на палку, и хвост её качнулся чуть живее. Гринса плюхнулась на край лавки у стены, не дожидаясь приглашения.

— Яром всё уши прожужжал, какой ты герой, — продолжила она, сверля Богдана насмешливым взглядом. — Говорит, такого мечника юг не видывал. Рассказывал, как ты вышел против лорда. Я, конечно, не видала, но слышала, как ты выпотрошил этого толстого борова. — Она хмыкнула с явным одобрением. — Хорошая работа. Жаль, меня там не было. Я бы этому хряку... — Она красноречиво провела ребром ладони по горлу, но тут же поморщилась, прижав руку к животу. — ...потом. Когда рана заживёт.

Богдан криво усмехнулся, чувствуя, как от её грубоватой похвалы становится немного легче. Он осторожно откинулся на подушку, стараясь не тревожить плечо.

— Рад тебя видеть бодрой, Гринса. А Яром... — Он покачал головой. — Он хороший парень, но преувеличивает. Я еле устоял. — Он кивнул на замотанное плечо. — Как видишь. Если бы этот «боров» не напился перед охотой как сапожник, лежать бы мне сейчас не здесь, а на столе у брата Илария. И не факт, что целиком.

Гринса фыркнула, явно не согласная с такой скромной оценкой, но спорить не стала.

Огнеза за всё это время не проронила ни звука. Она подошла к столу, поправила глиняный кувшин с водой, хотя тот стоял абсолютно ровно. Потом переставила на палец деревянную кружку, стоявшую рядом. Её движения были нервными, дёргаными, она избегала смотреть на Богдана с таким упорством, будто он был ходячим привидением или прокажённым. Тонкие пальцы теребили край столешницы, а спина оставалась напряжённой и прямой, как струна.

Гринса, с удобством привалившись к стене, с интересом наблюдала за этой немой сценой. Её бирюзовые глаза перебегали с девочки на Богдана и обратно, и в них загорался нехороший, охотничий огонёк. Амазонка, как истинный воин, ненавидела недомолвки и предпочитала решать вопросы в лоб, даже если этот лоб был чужим.

— Зеленоглазка, — вдруг рявкнула она, и её голос хлестнул по тишине, как плеть. — Ну, чего ты как не родная?

Огнеза вздрогнула, кружка в её руках жалобно стукнула о кувшин.

— Что? — переспросила она, не оборачиваясь, голосом, полным притворного непонимания.

— То, — отрезала Гринса, подаваясь вперёд. — Хранитель твой очнулся, радоваться надо. Или всё дуешься на него из-за той... ледяной леди? — Она произнесла это с таким презрением, будто речь шла о дохлой крысе в супе.

Эффект был подобен удару молнии. Огнеза вспыхнула так, что даже уши её, видные из-под рыжей косички, стали пунцовыми. Она резко обернулась, и её глаза, до этого тусклые и потухшие, полыхнули изумрудным пламенем.

— Я? Дуюсь? — выпалила она, и голос её сорвался на фальцет. — С чего бы это? Он волен делать, что хочет! Он мне никто! Просто... просто она... — Огнеза запнулась, подбирая слова, и они вырвались наружу единым, неконтролируемым потоком: — Она нехорошая! Я чувствую! Она как... как змея в шёлке! Холодная и скользкая! И глаза у неё пустые, даже когда она улыбается!

Она выпалила это и тут же осеклась, прижав ладони к пылающим щекам. До неё дошло, что она только что выдала себя с головой, вывалила наружу всё, что так старательно прятала за маской безразличия.

Гринса откинулась на лавке и расхохоталась — громко, заливисто, от души. Её хвост ходуном заходил по доскам, поднимая мелкую пыль.

— Рыжая! — воскликнула она, когда смогла выговорить. — Так ты что, ревнуешь?!

— Конечно! — выпалила Огнеза и тут же осеклась, в ужасе уставилась на амазонку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Конечно, нет!

— Вот это да! Маленькая зеленоглазка ревнует своего Хранителя к тощей змее в шелках! «Конечно, нет»! — передразнила Гринса, явно наслаждаясь ситуацией. — А сама краснеешь, как маков цвет! Да у тебя на лбу написано!

Огнеза перевела отчаянный взгляд на Богдана, ища поддержки, но Богдан молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое — виноватое, тёплое и печальное одновременно, — отчего у неё защипало в носу.

— Он мне как... как... — Огнеза задохнулась, пытаясь найти правильное слово и не находя его. — Я просто... я боюсь, что она его обманет! — выкрикнула она отчаянно, и голос её дрогнул. — Она мне не нравится! Совсем!

Она говорила это, а слёзы уже стояли в глазах, предательски блестя на ресницах. Она из последних сил пыталась сохранить лицо, смотреть прямо и не расплакаться, но было видно, как ей больно, как разрывается её маленькое, преданное сердечко между детской обидой и взрослым, невысказанным страхом потерять того, кто стал для неё целым миром.

Богдан наконец открыл рот, чтобы сказать что-то — он и сам не знал, что именно, какие слова могли бы загладить его вину, объяснить то, что и самому ему было не до конца ясно, — но Огнеза не выдержала.

— Я... я пойду проверю, не принесли ли кашу! — выпалила она первое, что пришло в голову, и, не глядя больше на Богдана, вылетела из кельи, едва не сбив с ног подвернувшегося под руку брата-мирянина, который как раз нёс кувшин с водой.

Дверь с глухим стуком захлопнулась, и этот звук, казалось, повис в воздухе вместе с пылью, поднятой порывистым бегством Огнезы. В келье снова стало тихо — только за окном перекликались ранние птахи, да где-то в глубине обители монотонно бубнил молитву хриплый старческий голос, напоминая, что мир за стенами этой комнаты всё ещё существует.

Гринса проводила дверь долгим, тяжёлым взглядом. Её хвост, до этого мирно лежавший на лавке, медленно приподнялся и начал выстукивать по деревянному сиденью задумчивый, неровный ритм — тук-тук-тук, тук-тук, словно отмеряя секунды до неизбежного разговора.

Потом она перевела глаза на Богдана. В их бирюзовой глубине не было больше ни насмешки, ни охотничьего азарта. Только усталая, какая-то очень взрослая мудрость, которая всегда пряталась под маской грубого воина.

— Тяжёлый случай, Бакха, — сказала она наконец. Голос её звучал глухо, почти мягко. — Ты, конечно, волен покрывать кобыл какой масти пожелаешь. — Она усмехнулась краешком губ, но усмешка вышла горькой. — Ты воин, горячая кровь, это понятно. Леди эта... она красивая, пахнет дорого, говорит складно. Любой бы повёлся.

Богдан молчал, чувствуя, как слова амазонки входят в него, как заноза — глубоко и больно. Он хотел возразить, сказать, что ничего такого не было, что это просто... Но перед глазами стояла ночь в Ущельном Камне, и все слова застревали в горле комком липкой грязи.

— Но эта, — Гринса мотнула головой в сторону двери, за которой только что скрылась Огнеза, и хвост её на мгновение замер, указывая, словно стрела, — эта — твой табун. Твоя стая — семья. Как у нас, Скалига, говорят: кто ведёт отряд, тот отвечает за каждого, кто идёт за ним. Не только за их спины в бою. За их души — тоже. За их веру в тебя.

Она говорила тихо, но каждое слово падало в тишину кельи с весом булыжника.

— Без неё ты просто кусок мяса с мечом. — Гринса ткнула пальцем в его сторону. — Самый быстрый, самый сильный, самый хитрый — а внутри пусто. Как тот барабан, по которому дети палками колотят. Шуму много, а толку... — Она скривилась, будто от боли, и прижала ладонь к животу, где под повязкой ещё ныла рана.

Богдан наконец нашёл в себе силы разлепить губы.

— Я знаю, — выдохнул он хрипло. — Я всё понимаю. Но что я ей скажу? Что был дураком? Что она права?

— А ты скажи, — Гринса пожала плечами, и этот жест вышел у неё удивительно элегантным, несмотря на грубую холщовую рубаху и суковатую палку. — Она же не глупая, твоя зеленоглазка. Она всё видит. Всё чувствует. Ей не нужны твои объяснения про то, как взрослые дяди и тёти играют в свои игры. Ей нужно знать, что ты всё тот же, кого она полюбила. Что ты не стал чужим. Что стены, которые ты начал строить вокруг себя — из усталости, из злости, из этой дурацкой мужицкой гордости, — что эти стены не навсегда.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как за стеной брат-мирянин, которого чуть не сбила Огнеза, чертыхнулся и загремел вёдрами.

— Сделай что-нибудь, Бакха, — твёрдо сказала Гринса. — Иначе потеряешь её. А она... — Гринса вдруг замерла, и лицо её на миг стало беззащитным, почти детским. Она положила ладонь на свой заживающий живот, туда, где ещё недавно зияла рваная рана. — Она единственная, кто вытащил меня из тьмы. Ты знаешь, когда я лежала тут, в этой обители, и думала, что всё... что воину Скалига место только в бою, а не на соломе, как дохлой собаке... Это она приходила. Сидела рядом. Говорила. Не про то, что я сильная и всё будет хорошо, — эту чушь я и сама знаю. Она говорила про жизнь. Про то, как пахнет хлеб, как поют птицы, как жеребёнок тыкается носом в ладонь. Она вернула мне свет, Бакха.

Гринса подняла на него глаза, и в них блестела влага, которую она даже не пыталась скрыть.

— Если ты её потеряешь, если сломаешь в ней это... эту веру... я тебе этого не прощу. Никогда. Слышишь?

— Я... — начал было Богдан, но Гринса резко поднялась, опираясь на палку. Движение вышло резким, неловким, она чуть не упала, но устояла, вцепившись в столешницу побелевшими пальцами.

— Молчи, — отрезала она. — Не надо мне твоих обещаний. Ты сам знаешь, что делать. А если не знаешь — учись. Быстро. Потому что время, Бакха, оно не ждёт. Ни твоя рана, ни моя, ни её сердце.

Она развернулась и, тяжело ступая, заковыляла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— И Гракх твой у брата Илария. Я сказала ему, что без этой железяки ты сдохнешь быстрее, чем без воздуха. Он обещал отдать, когда ты встанешь. — Она хмыкнула. — Вставай давай. А то лежишь тут, как бревно, а нам ещё тащиться неизвестно куда.

Дверь за ней закрылась мягче, чем в прошлый раз, — видимо, Гринса придержала её, чтобы не грохотать.

Богдан остался один.

Тишина обрушилась на него со всей тяжестью каменных стен обители. Он снова откинулся на подушку, уставился в серый, в трещинах, потолок. Голова гудела, плечо ныло, но главная боль была не там.

«Потеряешь её». Слова Гринсы врезались в память, как клеймо. Он вспомнил лицо Огнезы в тот миг, когда она выкрикивала про змею в шелках, — такое живое, такое отчаянное, такое... родное. И как она потом сбежала, чтобы не разреветься при нём.

А он что сделал? Позволил себе забыться в объятиях красивой женщины, которая, скорее всего, просто использовала его в своих играх. И ранил единственное существо, которое верило в него безоговорочно, без всяких «но».

Он попытался сесть. Плечо взорвалось болью, но он стиснул зубы и, помогая себе здоровой рукой, всё-таки принял вертикальное положение. Голова закружилась, перед глазами поплыли радужные круги. Пришлось посидеть так, с закрытыми глазами, пережидая, пока мир перестанет шататься.

Ноги нащупали холодный каменный пол. Сапоги стояли рядом — кто-то заботливо поставил их так, чтобы можно было дотянуться. Богдан кое-как, одной рукой, натянул их на босые ступни.

Рубаха висела на спинке стула. Он взял её, поморщился — запах старого пота и пыли, но выбирать не приходилось. Кое-как натянул через голову, просунул здоровую руку в рукав, а больную оставил болтаться вдоль тела, прикрытую тканью.

Встал. Пошатнулся, ухватился за спинку кровати. Постоял, переводя дыхание.

Коридор уходил в темноту, и Богдан, хромая и пошатываясь, двинулся по нему, надеясь только на то, что сердце подскажет верное направление. Стены здесь были сложены из грубого камня, кое-где тронутого зелёной плесенью, а под ногами противно хлюпала вода, сочившаяся неизвестно откуда. Факелы догорали, и с каждым шагом теней становилось всё больше, а света — меньше.

Он не прошёл и двадцати шагов, как из-за поворота вылетела знакомая фигура, едва не сбив его с ног. Богдан отшатнулся, прижимаясь к стене и подавляя стон — плечо отозвалось острой вспышкой боли.

— Благодарь! — Яром замер на месте, его лицо, освещённое ближайшим факелом, выражало такую бурю эмоций, что Богдан на миг забыл о своей ноющей руке. — Вы... вы встали! Вам нельзя! Брат Иларий сказал...

— Яром, тише, — перебил Богдан, морщась. — Говори тише. И не так быстро. Голова и без того трещит.

Оруженосец послушно понизил голос, но его глаза сияли восторгом, а руки, сжимавшие какой-то свёрток, мелко дрожали.

— Благодарь, там... там гонец! — выпалил он, стараясь говорить шёпотом, но от этого его голос звучал ещё более взволнованно, почти по-детски. — От лорда Яразина! Прибыл только что, весь в мыле, коня загнал. Братья хотели его не пускать, но я... я подумал, что вам нужно знать. Он требует встречи! Говорит, у него послание и дары!

Богдан нахмурился. Дары? От Яразина? Это могло означать всё что угодно — от отравленного вина до отряда убийц, переодетых монахами. Но лицо Ярома светилось таким неподдельным счастьем, что, видимо, новости были не самые плохие.

— Где он? — спросил Богдан, отлепляясь от стены.

— В приёмной зале, братья его окружили, но не прогоняют. Говорят, ждут вашего решения. Я провожу!

— Проводи, — кивнул Богдан и, стиснув зубы, зашагал следом за юношей, стараясь не думать о том, как сильно болит плечо и как хочется упасть обратно на койку и забыться сном.

Приёмная зала обители оказалась небольшим помещением с низкими сводами, где обычно братья встречали редких посетителей. Сейчас здесь было тесно от монахов в серых рясах, которые с любопытством разглядывали незваного гостя. При появлении Богдана они расступились, и он увидел того, кто сидел на грубой деревянной скамье. «Знакомое лицо», — подметил Богдан.

Это был тот самый молодой оруженосец, что бросил перчатку на дороге, вызвав на дуэль. Сейчас он выглядел иначе — не было в нём ни спеси, ни надменности. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а одежда, ещё недавно щегольская, теперь была покрыта пылью и дорожной грязью. Увидев Богдана, он вскочил, и в его движении не было вражды — только напряжение и, как ни странно, уважение.

— Благодарь, — произнёс он, и голос его звучал хрипло, видимо, от долгой скачки. — Я прибыл с посланием от моего господина, лорда Яразина.

Богдан кивнул, жестом показывая, чтобы тот продолжал. Сам он осторожно опустился на скамью у стены, стараясь не потревожить плечо. Яром встал у него рядом, пыжась от важности момента.

— Как себя чувствует лорд Яразин?

— Мой господин... жив. — Оруженосец сглотнул, в его голосе послышалась странная смесь почтительности и неловкости. — Ваш удар, Благодарь, пришёлся... э-э... в живот моего господина. Рана оказалась глубокой, но не задела внутренностей. Лорд потерял много крови, но сейчас он вне опасности. Лекари говорят, что через месяц он уже сможет сидеть в седле.

Богдан не сдержал кривой усмешки. Излишняя полнота лорда, над которой он насмехался до боя, в итоге спасла Яразину жизнь. Ирония судьбы, достойная пера какого-нибудь хрониста.

— Рад слышать, — сухо ответил он. — Передай лорду мои пожелания скорейшего выздоровления.

Оруженосец поклонился и продолжил, теперь уже более твёрдым голосом:

— Мой господин, следуя кодексу чести, признаёт своё поражение на дуэли. Поскольку вызов исходил от него, он обязан... — тут юноша запнулся, видимо, слова давались ему с трудом, — он обязан одарить победителя трофеем. И выполнит этот долг сполна.

Он развязал холщовый мешок, который держал при себе, и достал два предмета. Первым был кинжал в богато украшенных ножнах. Богдан мельком глянул на него: рукоять венчал крупный рубин, ножны покрывала искусная чеканка, инкрустированная драгоценными камнями. Вещь явно стоила целое состояние. Богдан взял его, повертел в руках, оценил баланс (никудышный для боя, чисто парадный) и молча положил рядом с собой на скамью, даже не вынимая из ножен. Ярому этот жест показался верхом аристократического пренебрежения, и он посмотрел на своего благодетеля с ещё большим восхищением.