Маскарад

7. Кожа

ТЕНЬ

Я выхожу раньше обычного, как и планировала. Заскочив по дороге в аптеку и булочную, понимаю, что времени на эти дела ушло всего ничего. Могла бы поспать подольше… И все же пытаюсь найти что-то хорошее. Например, вкус миндального круассана и горячего кофе радует меня не меньше прохладного утра и ярких лучей Инти. Скоро придет осень, а за ней зима: там уже не прогуляешься, станет слишком холодно, так что я наслаждаюсь тем, что есть, пусть это и завтрак на ходу.

Редкие сонные прохожие бредут по улицам, мимо проносятся мобили спешащих на работу людей. Скоро их станет еще больше, а на проспекте образуются пробки, но до того я успею скрыться в здании театра.

Из-за стойки тут же выглядывает главная гардеробщица.

— Доброе утро, госпожа Трюггви. — Я салютую ей стаканчиком недопитого кофе, удерживая в другой руке небольшой коробок с тремя пончиками в глазури.

— Рановато для доброго утра, — без тени веселья цедит она. — Ваша сестра еще не пришла.

— Да, знаю, дадите ключ от гримерки?

— Только от нее? — скептично уточняет гардеробщица. — От ложи не возьмете?

— Нет. Решила к вам прислушаться, — вру я. Будем считать это первым шагом, а вторым… — О! И это для вас!

Трюггви осматривает протянутую ей коробку пончиков с подозрением, будто ожидая, что из-под крышки выпрыгнет жирный таракан. Недовольный взгляд упирается в меня, однако угощение исчезает за стойкой. Предполагаю, грозная гардеробщица не признает, что подношение пришлось ей по душе. Но она приняла его, и это уже добрый знак.

Я забираю ключ и иду к гримерке в еще более приподнятом настроении. Сердце Трюггви вряд ли растоплено, но точно смягчилось. Еще чуть-чуть, и можно задавать наводящие вопросы о главной загадке — о Призраке.

Кулуары театра пахнут старым деревом и пудрой, а сейчас еще и чистящими средствами. Только что вымытый пол блестит, отражая тусклые лампы, и я стараюсь обойти чистый участок. Уборщица следит за мной строгим взглядом, отвечая кивком на приветствие. Наконец препятствие пройдено, в качестве приза — глоток еще теплого кофе… Точнее того, что от него осталось.

Я захожу за угол, попадая в длинный коридор с одинаковыми дверями. Они ведут в гримерки, чуть дальше располагается уборная, за поворотом рядом прячется двустворчатая дверь к служебной лестнице. Все выглядит как обычно: бордовые стены с буазери из темного дерева по нижней части. Канделябры не горят, а отсутствие окон создает полумрак. Сегодня атмосфера кажется немного удушливой, неуютной. Тревога пробирается под ребра, выбивает воздух из легких и комом застревает в глотке.

Вдруг дверь туалета хлопает, выпуская массивную фигуру мужчины в черном. Незнакомец высокий, смоляные волосы растрепаны и слиплись от влаги, а широкие плечи подрагивают. Выглядит он так, будто ему нездоровится, а еще… В нем все кричит об опасности: сгорбленные плечи, напряженный изгиб спины. Мужчина напоминает больного зверя, бешеного хищника, готового напасть и разодрать жертву в клочья…

Вот только я не жертва. И догадываюсь, кто передо мной.

Пальцы судорожно сжимают бумажный стаканчик, внутри которого плещется кофе. Другая рука ныряет в сумку, нащупывая прохладную поверхность защитного артефакта.

Время становится вязким. Мужчина в противоположном конце коридора медленно поворачивается ко мне. Мозг лихорадочно перебирает варианты, готовится к любому исходу: к маске, к шрамам, к идеальным или безобразным чертам. Но реальность оказывается менее предсказуема…

Сначала я не понимаю, что вижу. Лицо похоже на месиво, алыми разводами стекающее с подбородка и щек. Это кровь. Кровь, которой так много, что за ней не видно очертаний. Среди этого кошмара выделяются два пятна — глаза невозможного сине-фиолетового цвета. Они напоминают два самоцвета, вставленных в бурую глину.

И они смотрят не просто на меня. Они смотрят в меня. И это его глаза.

— Призрак, — шепчут мои губы.

Слово повисает между нами, как финальная нота концерта, после которого зал взрывается аплодисментами. Оно разбивает тишину и ломает наваждение. Я срываюсь с места почти одновременно с Призраком. Стаканчик кофе выскальзывает из хватки, и остатки жидкости брызгают на паркет.

Расстояние совсем небольшое, но мне не хватает скорости. Призрак же мгновенно скрывается за поворотом, в который я вхожу с трудом, скользя и расставляя руки в стороны, чтобы удержаться на ногах. Заминка дает Призраку фору, и он бесследно исчезает до того, как я восстанавливаю равновесие.

Ни на что не надеясь, заглядываю в проход распахнутой створки, за которой видна служебная лестница. Тишина. Впереди — черный выход. Понятия не имею, куда именно Призрак выскользнул, но отыскать его теперь невозможно.

— Блядство! — Вырвашееся ругательство эхом отскакивает от стен.

Адреналин бушует внутри, тело потряхивает, а мышцы напряжены до предела. Попытка поймать Призрака с самого начала была обречена на провал, но хотелось верить, что удача на моей стороне. Если бы удалось поймать его, обезвредить, показать всем, что театральный миф — вовсе не миф, а живой мужчина…

— Против которого ты, Юна, не выстоишь в прямом столкновении, — бурчу я, заталкивая артефакт на место.

Это правда. Все, что у меня было, — артефакт с пятью зарядами. Хватило бы его на Призрака? Может быть, ведь раненого зверя убить проще. А он дрожал и был в крови…

Ну конечно! Призрак должен был оставить след из алых капель!

Я опускаю голову, сразу же обнаруживая под ногами крошечные красные пятнышки, вот только… Они медленно испаряются.

— Что за?.. — растерянно бормочу я, наклоняясь.

Прямо на моих глазах кровь блекнет и исчезает вовсе. Если по этому следу и можно было его отследить, то уже слишком поздно… Но как это возможно? Если это магия, разве охранный артефакт театра не сработал бы?

— Сработал бы, будь это человеческая магия или Древняя, — вслух отвечаю я себе. — Если бы дух пробрался сюда, то тоже сработал бы… Но это ни хрена не дух и явно не человек…

На последней фразе я прерываюсь, нервно сглатывая. Размышления завели меня далеко, но, готова спорить, что предположение верное. Если Призрак — Иной, то это предоставляло ему свободу в использовании магии. Их энергия не изучена, посторонних они никогда не подпускали, а вся информация о них разрозненна. Даже в кантонах, где Иные образовывали целые диаспоры, о них мало кто знал… Они всегда жили обособлено, обустраивая свои районы.

С невеселыми мыслями я бреду обратно и замечаю, как тает более крупное пятно крови у входа в уборную… Что Призрак делал в туалете? Нет, понятно, что там обычно делают, но ничего «обычного» в нем нет.

Решив проверить, я проскальзываю внутрь. В нос мне тут же ударяет яркий медный запах, смешанный с чем-то похожим на озон и сладковатым, почти гнилостным оттенком. Источник удается найти сразу — над одной из раковин, вмурованных в общую столешницу из искусственного камня, поднимается плотный пар. Он уплывает к потолку, цепляется за холодное стекло зеркала, застилая отражение мутной пеленой. В этой сырости запах крови расцветает с новой силой.

Я кошусь на кабинки, но все дверцы приоткрыты и внутри никого. Ноги уже сами несут меня вперед, по скользкому кафельному полу. Я почти подкрадываюсь к раковине и заглядываю в нее. Но тут же морщусь и отпрыгиваю на полшага назад, будто мне влепили пощечину. Сердце колотится где-то в горле. Однако я заставляю себя вернуться и осмотреть содержимое внимательнее.

В чаше раковины что-то вроде кровавой каши. Она густая, красная, местами уже темнеющая до бордового и почти черного по краям. На поверхности плавают пузырьки пара, лопаясь с тихим, чавкающим звуком. Но это не просто кровь. В ней что-то есть. Что-то белесое, изорванное.

— Давай, Юна, ты справишься, — подбадриваю я себя.

Рука, предательски дрожа, тянется вперед и брезгливо касается поверхности этой субстанции. На ощупь она горячая и противная. Пальцы натыкаются на что-то эластичное, но плотное. На что-то, что не должно быть здесь. Я цепляю это и слегка приподнимаю.

Кожа.

Я никогда не видела содранной человеческой кожи, но это определенно она. На поверхности даже сохранились поры. Меня передергивает от омерзения, хватка ослабевает, и лоскут падает обратно с тихим шлепком. На пальцах остаются липкие горячие красные нити, и меня тошнит. Да так, что едва не выворачивает прямо в кровавую жижу. К счастью, рвотный позыв удается сдержать.

Быстро сместившись к соседней раковине, я включаю воду и смываю гадость с рук. Из дозатора добываю огромное количество жидкого мыла, пока его лавандовый запах не перекрывает металлический. Тем временем остатки кашицы плавятся все активнее, постепенно исчезая в сливе и оставляя на белой поверхности керамики желтоватые разводы.

— Пиздец, — резюмирую я, глядя на себя в зеркало. — И что за тварь способна скинуть кожу?

Проклятие, а ведь кто-то говорил о кусках кожи в уборной! И тогда даже я не придала этому значения, а стоило бы.

Дверь в туалет резко распахивается, внутрь заглядывает недовольная уборщица. В руке она держит мой стаканчик из-под кофе и демонстративно выбрасывает его в мусорку у раковин. Я виновато улыбаюсь, понимая, что выглядит это по-свински: кинуть стаканчик на пол, да еще забрызгать остатками кофе стену и пол.

— Извините… — Мою жалкую попытку попросить прощения игнорируют, зато замечают последствия кровавой жижи в виде пятен, и я спешу оправдаться: — Это не я! Так было, честно!

По взгляду уборщицы ясно, что она мне не верит и вообще считает меня врагом номер один в театре…

Не остается иного выхода, кроме как ретироваться, чтобы не вызвать бо́льшего гнева, и скрыться в гримерке Тины. Там я плюхаюсь на диван и тяжело вздыхаю, пытаясь осмыслить произошедшее. Сброшенная кожа… Что это может значить? На ум приходят рептилии, наги. Когда-то у них были змеиные хвосты вместо ног. Скинутая с них кожа в свое время даже продавалась. Но то была чешуйчатая материя, кожа их змеиной части, а не человеческой. А Призрак, судя по всему, содрал себе… лицо. Так кто из Иных мог провернуть подобное?

Развить мысль не позволяет заглянувшая внутрь Грета. Она приветливо машет мне рукой и оглядывается, громко объявляя:

— Юна здесь. Я тогда отойду на часик?

— Хорошо, — слышится голос Тины, а затем показывается и она сама, — если будешь задерживаться, напиши мне или Юне, ладно?

— Конечно! — кивает Грета.

Тина заходит в гримерку, прикрывая за ассистенткой дверь, и останавливается напротив меня, сложив руки поперек груди и упрямо пялясь на меня.

— Что?

— Во-первых, привет, — начинает сестра, — а во-вторых, почему ты такая бледная?

— Все в норме. Рада, что стала тебе интересна.

— Не говори глупости, Юна, ты всегда мне интересна! Просто…

— Просто я гиперопекающая, контролирующая все сучка, которая не дает тебе жить?

— Все до слова на букву «с», да. Ты же знаешь, я бы так никогда не сказала!

— Но смысл-то передан, — ухмыляюсь я. — И не забирай у меня право называться сучкой.

Губы Тины подрагивают, но складываются в улыбку.

— Ладно… Мне надоела наша игра в молчанку. Ненавижу ругаться, тем более с тобой. Так что… Прости, что накричала на тебя и…

— Не сказала бы, что ты кричала, скорее…

— Юна, не перебивай. В общем! Я решила, что Грета возьмет на себя все твои обязанности, плюс наймем ей помощницу и освободим тебя полностью. Не хочу, чтобы ты вечно была у меня на побегушках, у тебя огромный потенциал, не ограничивай его.

— Ладно.

— Понимаю, ты р… Стоп, что? — Тина удивленно хлопает ресницами. — Даже не возразишь?

— Ну, к этому все шло, так что нет, не возражу.

Сестра скептично оглядывает меня, но осторожно кивает. А я изо всех сил держусь, чтобы не начать умолять оставить все как есть. «Я полезная, я нужная, пожалуйста!» — вопит какая-то частица меня, но наружу вырваться не может. Потому что она принадлежит моей изломанной половине, и взваливать все на Тину несправедливо. Да и она не выдержит. Она хрупкая, как хрусталь. А я сильная, как закаленная сталь.

Я железная.

Я все выдержу.

Руки опускаются, ногти впиваются в ладони. Доводы сестры звучат логично, но меня не оставляет чувство, будто от меня избавляются. Даже Призрак не пугает так, как перспектива остаться в одиночестве. Стать ненужной.

Призрак! Точно!

Как ни странно, тело расслабляется. Сознание концентрируется на жутком сталкере, цепляется за него, как за спасательный круг, чтобы переключиться, вспомнить, кто мой настоящий враг.

— Юна… Ты не моя ассистентка, ты моя сестра, так что… Обещай, что хоть и перестанешь со мной работать, будешь часто меня навещать. — Тина поджимает губы. Верный признак того, что она готова расплакаться.

Я глубоко вздыхаю и улыбаюсь. Конечно, ей тоже трудно. Мы привязаны друг к другу, но она знает, что нужно отпустить сестру, дать ей свободу развиваться, а я… Я тоже знаю, просто мне страшно отпускать ее.

— Поверь, вам с Сэлом мои визиты успеют надоесть.

Тина усмехается, усаживаясь рядом, и на какое-то время мы замираем в объятиях друг друга.

— Пора готовиться к репетиции! — Сестра отстраняется, чмокает меня в щеку и поднимается. — Грету я отпустила. Она брата провожает, он сегодня уедет, будет учиться в Центральном кантоне.

Я угукаю, копаясь в своей сумке. Из ее недр извлекаю еще нераспечатанную упаковку лекарства и протягиваю Тине:

— Вот, таблетки. По моим подсчетам твои должны были сегодня закончиться… — Мой голос медленно угасает, когда я вижу, как округляются глаза сестры и с каким ужасом она смотрит в ответ.

Ее тело подрагивает, по щекам текут слезы. Я тут же вскакиваю, подвигая к ней стул и заставляя опуститься на него.

— Предки, я такая дура, Юна! — всхлипывает она. — Я так привыкла, что у тебя все схвачено, что забыла о таблетках! А Грете мы не передали это, и… Я идиотка!

Тина почти захлебывается словами, она хватается за мои руки, сжимая запястья. Я опускаюсь на корточки и спокойно произношу:

— Ты пропустила прием, понятно. Это не катастрофа.

— Катастрофа! Это значит, что… у меня будет приступ… А если он случится на сцене? Меня снимут с постановки, я всех подведу и…

— Стоп! Глубокий вдох, — приказываю я, — и вы-ы-ыдох. Молодец. Еще раз, сама. Послушай, такое уже бывало. Помнишь, когда ты ездила к своей маме? Ты тоже пропустила несколько дней, и приступа не было.

— Да, но стресс… Он повышает риски. И сцена, софиты… Я не выдержу без таблеток.

— Но до этого выдерживала. И сегодня выдержишь. Сейчас ты примешь лекарство, и будет легче, вечером еще раз и завтра тоже.

— Д-да… Н-но вдруг…

— Никаких вдруг! — строго отрезаю я. — Напоминаю, что твоя сестра — гиперопекающая, контролирующая все сучка, и с тобой не произойдет ничего непоправимого, пока она рядом. А я рядом, Тина. Ты будешь видеть меня со сцены. Но если почувствуешь, что не справишься, мы поедем домой, и ты отдохнешь.

Тина мотает головой:

— Сегодня важная часть, не хочу пропускать… Ты будешь со мной?

— В первом ряду.

— Даже в уборную не пойдешь? — чуть ободрившись спрашивает сестра.

— Пожалуй, на сегодня с меня хватит театральных туалетов.

***

Как и обещала, я сижу в первом ряду. Через несколько мест от меня — постановщица, дымящая сигаретой и периодически вставляющая замечания. В начале репетиции Тина кажется зажатой, она беспокоится, то и дело ищет меня взглядом. Я никуда не ухожу и почти не шевелюсь, пристально следя за ней. Вслушиваясь в ее голос, ловлю себя на том, что невольно расслабляюсь. Так дело не пойдет, нужно собраться, но это работает как условный рефлекс на убаюкивающий голос сестры.

Когда-то давно, когда мы с мамой переехали в загородный дом господина Клейна, моего отчима, фамилию которого я теперь тоже ношу, Тина сторожила мой сон и пела колыбельные…

Дурные сны преследовали меня очень долго. Я вскакивала по ночам и беззвучной тенью бродила по огромному дому; боясь потревожить кого-то, но и боялась вернуться в спальню, где не на что было отвлечься. Наши с Тиной комнаты находились рядом, и если она слышала шаги, то выходила меня искать. Поначалу я не доверяла ей. Новоявленная сестра казалась мне странной, слишком наивной, рафинированной, глупой пустышкой. Однажды я ей так и сказала. Она совсем не обиделась. Или не показала, что обиделась. Зато открыла шоколадные конфеты и отдала самые вкусные из них.

Как-то раз Тина буквально подстерегла меня. Она зевала, но сопротивлялась сну, чтобы дождаться, когда ее новообретенная сестра выйдет на свои ночные прогулки. Тогда я все же призналась, что меня мучают кошмары. В ту ночь и во многие после Тина приходила ко мне и тихо пела. Потом и я начала к ней приходить, ложиться под бок и пускать слюни на ее подушку. Она никогда меня не прогоняла.

В то время я была диким зверьком, с которым могла совладать лишь Тина. Отчима я сторонилась, а мама… Я всегда видела в ней слабую несчастную женщину, которой тоже нужна моя защита. Правда, в новом доме непонятно было, от кого ее защищать. Мама хорошая, но слабая. Не такая хрупкая, как Тина, а скорее мягкая, как пластилин. Но обе они созданы для тепличных условий, как очаровательные экзотические цветы, а я… Я сорняк. Очень упрямый сорняк, который прорастет сквозь трещины в асфальте.

Сестра заканчивает петь и отступает, высматривая меня в зале. Я машу рукой, и она улыбается. Хорошо. Репетиция почти завершена. А мне даже не надо смотреть, чтобы точно знать, что в проклятой ложе под номером восемь сидит Призрак.

Я ощущаю его присутствие, его взгляд. Это раздражает. Еще больше раздражает, что нельзя уходить, чтобы снова попытаться его поймать. Утром он сбежал, и это не дает мне покоя, как и тайна его происхождения.

Я ерзаю на кресле, но все же не выдерживаю и резко поворачиваю голову в сторону ложи под номером восемь. Во тьме сверкают два глаза-самоцвета.

***

После репетиции Тина чувствует себя прекрасно, и ее настроение повышается. Водитель уже ждет у выхода, когда мы закрываем гримерку и бредем по коридорам, споря о том, какую пиццу закажем на вечер.

— Ковентиночка! — окликает знакомый голос.

Мы останавливаемся и оглядываемся. К нам спешит директор театра.

— Он похож на шар для боулинга, — шепчу я.

— Юна, — неодобрительно качает головой Тина, но усмехается.

Господин Волберт рассыпается в комплиментах таланту сестры, они начинают обсуждать какие-то модуляции голосом или вроде того. Понятия не имею, что это. Встревать в их диалог нет ни малейшего желания, так что я осматриваю коридор, замечая шествующую мимо кошку. Заняться все равно нечем, так что иду за ней, но слежу, чтобы Тина оставалась в моем поле зрения.

Кошка тем временем садится у одного из многочисленных поворотов театральных коридоров, словно чего-то ждет. Я опускаюсь на корточки рядом, решив познакомиться с хвостатой поближе. Памятуя о предупреждении Волберта, руку к ней протягиваю очень медленно и жду. Кому как не мне знать, с какой осторожностью нужно общаться с почти дикими существами. Отчасти сама такая…

Кошка настороженно следит за мной, но затем осторожно подается вперед, нюхая пальцы. Мокрый нос касается их кончиков, а затем их прикусывают острые клыки, но не сильно: это больше проба на зуб, чем нападение. Напоминает мне собственное сближение с отчимом. Стыдно вспомнить, но я его даже пинала и кусала. Он все терпел, давая привыкнуть к тому, что от него не исходит угрозы и защищаться не нужно.

Пока кошка изучает протянутую ладонь, я кошусь на хихикающую Тину и добродушно вещающего что-то директора. Однако, когда фокус внимания возвращается к кошке, я вздрагиваю, потому что замечаю поблизости начищенные до блеска носы черных мужских туфель. Моя голова медленно поднимается, взгляд скользит по брюкам с выглаженной стрелкой к ремню и темно-синей рубашке, пока не встречается с серыми глазами за стеклами очков. Снизу вверх на меня смотрит Олав.

— Добрый день! — я резко выпрямляюсь.

— Скорее вечер, — замечает он.

Кошка теряет ко мне интерес и ластится к нему, громко мурча. Тот тяжело вздыхает и вытаскивает руки из карманов брюк, чтобы подхватить хвостатую. Она тут же занимает удобное положение, щуря глаза от удовольствия, когда пальцы Олава почесывают ее за ухом.

— А я вас искала! — Не совсем правда, скорее просто высматривала его среди остальных работников, но все же. — Надеялась поймать вас где-нибудь, да вот не получалось никак.

— И не получится.

— Что?

— Ничего. Чем обязан?

— Собиралась спросить кое-что, если не против.

— Против, но вы же все равно спросите.

Я нервно улыбаюсь. Собеседник даже не пытается быть приветливым.

— Помните, мы говорили о местном Призраке? Мне кажется, вы лукавили.

Олав не отвечает, а хмуро пялится на меня.

— В общем… Я тут узнала про несколько инцидентов в театре, которые происходили два года назад, а вы сказали, что работаете тут уже пять зим… Так вот, вы должны знать о загадочно исчезнувших артистках и умерших…

— Считаете, это Призрак? — перебивает он.