Двор Истлевших Сердец

Сара пожала плечами, но в глазах мелькнула тревога.

— Не знаю. Ты просто... — Она замолчала, подбирая слова. — Ты была какая-то... отсутствующая последние пару дней. Как будто не здесь, как будто думаешь о чём-то другом.

Сердце дёрнулось коротким резким толчком.

Нет, я не думала ни о чём другом, я забыла, забыла тот сон и того короля с...

С...

Почему я не могу вспомнить его лицо?

— Мейв?

Голос Сары меня вернул.

Я заставила себя улыбнуться уверенно и спокойно.

— Всё в порядке. Просто нервничаю. Это же свадьба. — Я сжала её руку. — Но я уверена, абсолютно.

Сара изучала меня ещё мгновение, потом кивнула.

— Ладно, — она улыбнулась, но что-то в улыбке осталось натянутым. — Тогда пошли покажем Эндрю, какую богиню он получает.

В дверь постучали три коротких удара.

— Входите! — крикнула Клара.

Дверь открылась, и на пороге появилась Дейрдре.

Она была одета в длинное тёмно-зелёное платье, волосы собраны в элегантный узел, на шее старинная брошь с янтарём.

Но не одежда привлекла внимание, а её лицо, бледное и напряжённое, глаза тревожные и почти испуганные.

Она смотрела на меня так, будто видела призрака.

— Тётя? — Я шагнула вперёд. — Что-то случилось?

Дейрдре открыла рот, но слова застряли.

Она стояла, глядя на меня, на моё платье, на цветы в волосах, на счастливое сияние в глазах.

А потом медленно покачала головой.

— Нет, — голос прозвучал глухо. — Ничего.

Она вошла, закрыв дверь за собой, подошла и взяла меня за руки.

— Ты... прекрасна, милая, — слова звучали искренне, но под ними пульсировало что-то другое, грусть или сожаление. — Настоящая невеста.

— Спасибо, — я сжала её тёплые руки. — Спасибо за всё, что ты сделала, за то, что вырастила меня, за...

— Мейв, — она перебила меня тихо, но твёрдо. — Прежде чем ты выйдешь к алтарю, я должна спросить тебя кое о чём.

Пауза.

Все в комнате замолчали, обернувшись к нам.

— Ты счастлива? — Голос Дейрдре дрогнул едва заметно. — По-настоящему?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и требовательный, заполнил комнату так, что стало трудно дышать. Все замолчали, и даже солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи, словно потускнел.

Я смотрела в её бледно-голубые глаза и видела в них то, чего не понимала: знание, ожидание и страх.

— Да, — слово вырвалось твёрдо и уверенно. — Да, тётя. Я счастлива.

Дейрдре закрыла глаза на мгновение, словно услышала приговор.

А потом кивнула.

— Тогда иди, — она отпустила мои руки и отступила. — Твой жених ждёт.

***

Коридор, ведущий к главному залу церкви, тянулся передо мной длинной узкой лентой, стены из старого камня источали запах сырости и ладана, смешивающийся с ароматом свежих роз. Витражные окна отбрасывали цветные блики на каменный пол, превращая его в мозаику из синих, красных и золотых пятен света, словно осколки радуги рассыпались у моих ног.

Я шла медленно, держа букет белых роз перед собой, чувствуя, как фата тянется за мной шлейфом, шелестя по камню с тихим шорохом, напоминающим шёпот призраков. Сердце билось ровно и спокойно, как и должно биться в этот день, отсчитывая секунды до того момента, когда я стану женой.

За массивными дверями звучала музыка, торжественный величественный орган наполнял пространство звуками, от которых по коже бежали мурашки.

Мой выход, мой момент, моё будущее ждало за этими дверями.

Я остановилась перед двустворчатыми вратами из тёмного дуба, покрытыми резными узорами, где переплетались виноградные лозы и ангелы с распахнутыми крыльями, словно благословляя мой путь.

Дейрдре встала рядом, её рука легла мне на локоть, она должна была проводить меня к алтарю, заменив отца, которого у меня не было, некого, кто «отдал» бы меня мужу по древней традиции.

— Готова? — прошептала она, и в голосе промелькнуло что-то странное, похожее на последнее предупреждение.

Я кивнула, сглатывая внезапный комок в горле.

— Да.

Двери начали открываться медленно и плавно, с тихим протяжным скрипом старых петель, и свет хлынул наружу золотым потоком, ослепительный и яркий, заставляя на мгновение зажмуриться.

Я сделала шаг вперёд, переступая порог, и в тот же миг что-то кольнуло в груди резко и неожиданно, словно невидимая струна натянулась между рёбер, протянувшись от моего сердца куда-то вдаль, за пределы церкви, за пределы города, в место, которое я не могла назвать, но почему-то знала всей своей сущностью.

Я споткнулась, едва удержав равновесие.

— Мейв? — Дейрдре схватила меня за локоть, пальцы впились в ткань платья. — Всё в порядке?

— Я... — голос застрял в горле, отказываясь слушаться.

Ничего не было в порядке, что-то шло не так, что-то фундаментально неправильное происходило в этот самый момент.

Воздух стал плотнее и тяжёлым, насыщенным какой-то незримой силой, словно перед грозой, когда небо нависает свинцовой тяжестью, а в ушах зазвенел высокий пронзительный звук, почти неслышимый, но настолько навязчивый, что захотелось зажать уши руками и закричать.

— Мейв! — Дейрдре тряхнула меня за плечо, и чары развеялись, как дым от погасшей свечи.

Я моргнула, возвращаясь в реальность, впитывая глазами зал, полный гостей.

Ряды людей сидели в резных скамьях, мужчины в тёмных костюмах и женщины в элегантных платьях и шляпках, все повернулись, глядя на меня с улыбками, восхищёнными и тёплыми.

Лица расплывались в моём зрении, но я слышала шёпот, пробегающий по залу волнами:

— Как она прекрасна...

— Платье невероятное...

— Эндрю такой счастливчик...

Я заставила себя улыбнуться широко и уверенно, натягивая маску совершенной невесты, и сделала первый шаг по проходу, устланному белыми лепестками роз.

Дейрдре шла рядом, держа меня под руку крепче, чем нужно, словно боялась, что я споткнусь или, что ещё хуже, сбегу в последний момент.

Но я не собиралась бежать, куда и от чего? Это мой выбор, моя жизнь и моё будущее с Эндрю, которое я сама создала.

Шаг за шагом я приближалась к алтарю, где стоял Эндрю в чёрном смокинге, с белой розой в петлице, волосы идеально уложены, улыбка широкая и довольная, словно он уже получил желаемое, а музыка звучала торжественно, наполняя зал звуками, которые должны были вызывать радость, но вместо этого давили на плечи невыносимой тяжестью.

Он смотрел на меня с восхищением, с любовью и с чем-то ещё, с обладанием, словно я была картиной, которую он наконец выкупил на аукционе.

И снова тот же укол в груди, острее и больнее, пронзающий рёбра, заставляющий задохнуться.

Я сжала букет сильнее, чувствуя, как стебли роз впиваются в ладони сквозь тонкую ткань перчаток, оставляя болезненные отметины.

Что со мной? Почему я чувствую эту зияющую пустоту, словно иду не к алтарю, а в золотую клетку? Словно каждый шаг — это не приближение к счастью, а удаление от чего-то важного, от чего-то жизненно необходимого, что я потеряла, но не могла вспомнить.

Мы дошли до середины прохода, ещё десять шагов отделяли меня от алтаря. Эндрю протянул руку приглашающе и уверенно, как хозяин, встречающий долгожданную гостью. Я сделала ещё шаг, готовясь взять его ладонь.

И тут двери церкви распахнулись с таким грохотом, что эхо прокатилось по залу ударной волной, ударив в высокий потолок и отразившись от каменных стен, заставив витражи задрожать в рамах, а свечи на алтаре затрепетать и едва не погаснуть.

Музыка оборвалась на полуноте, органист замер, пальцы застыли над клавишами в немом шоке.

Повисла абсолютная тишина, оглушающая и звенящая в ушах, словно мир замер в ожидании чего-то неотвратимого.

Гости замерли, кто-то с открытыми ртами, кто-то привстал, пытаясь увидеть, что происходит у входа, откуда ворвалось нарушение.

Я остановилась, не оборачиваясь и не в силах пошевелиться, потому что воздух изменился кардинально и безвозвратно.

Он стал тяжёлым и плотным, насыщенным запахом дыма, осенних листьев и влажной земли, чего-то дикого и древнего, чего-то, что не принадлежало этому миру и не должно было существовать в стенах священного места.

В животе вспыхнул жар, как пламя, брошенное на сухую траву, разливаясь по венам расплавленной лавой.

Невидимая струна в груди дёрнулась так сильно, что я задохнулась, согнувшись пополам и роняя букет.

— Мейв! — Дейрдре схватила меня за плечи, пытаясь удержать. — Мейв, что с тобой?!

Я не ответила и не могла, потому что ощущение накатило всепоглощающей волной, беспощадное и неумолимое, заполняющее каждую клетку тела, каждый вдох и каждый удар сердца.

Узнавание, тяга и неистовый голод, словно что-то внутри меня проснулось окончательно, рванулось вперёд к источнику того запаха, того присутствия, которое ворвалось в церковь и разрушило иллюзию спокойствия.

Я обернулась медленно и нехотя, словно тело уже знало, что я увижу, но разум отчаянно пытался не верить, цеплялся за последние обрывки той лжи, в которую я заставляла себя верить последние два дня.

И увидела его.

***

Он стоял в дверном проёме, высокий и широкоплечий, почти обнажённый, его силуэт был вырезан чёткими линиями на фоне яркого дневного света, льющегося сзади и обтекающего его фигуру золотым ореолом, словно само солнце склонилось перед ним в почтении.

Обнажённый торс, широкая грудь и рельефный пресс были покрыты золотыми рунами, вьющимися спиралями от запястий по предплечьям, через плечи к животу, где исчезали под краем кожаной повязки. Руны светились изнутри золотым и алым огнём, словно дышали вместе с ним.

На бёдрах лишь узкая повязка из выделанной кожи, расшитая теми же пульсирующими рунами.

Босые ноги широко расставлены на каменном полу, поза хищника, готового к прыжку.

Накидка осенних цветов, золотая, алая и медная, небрежно накинута на одно плечо, открывая спину в шрамах.

Тёмно-медные волосы с красного падали на плечи растрепанными волнами, словно он только что вышел из леса.

Но лицо заставило моё сердце замереть. Резкие скулы и точёная челюсть, покрытая лёгкой щетиной, придавали ему суровый вид воина. Губы полные и чувственные, но сейчас сжатые в жёсткую линию, обещали как наслаждение, так и жестокость. Нос с лёгкой горбинкой делал черты интереснее. Заострённые уши поднимались над головой, видные даже сквозь волосы, украшенные несколькими золотыми кольцами в хряще.

Но главное, что приковало мой взгляд, это глаза, янтарные, цвета застывшей смолы с огнём внутри, глаза хищника, пронзительные и беспощадные, полные такой ярости и голода, что дыхание застряло в горле.

Он смотрел на меня, только на меня, как будто в зале не было никого другого, как будто весь мир сузился до одной точки, до меня, стоящей посреди прохода в белом платье.

Сердце остановилось на одном ударе, на одном вдохе, словно забыло, как биться, а потом рванулось вперёд бешено и неровно, так громко, что казалось, весь зал слышит этот стук.

Невидимая струна в груди вспыхнула ослепительно и болезненно, натянувшись до предела и соединив нас невидимой, но абсолютно реальной нитью.

Я задохнулась. Нет, это невозможно, это был сон, галлюцинация, он не может быть здесь, не может быть реальным.

Но за его спиной стояли ещё десять мужчин, высоких и мускулистых, почти таких же обнажённых, в повязках на бёдрах, наручах на запястьях и кожаных ремнях крест-накрест через грудь. В руках луки, стрелы торчали из колчанов за спинами, длинные изогнутые мечи висели на поясах.

У всех заострённые уши и нечеловеческие глаза золотых, зелёных и серебристых оттенков, светящиеся в полумраке церкви и отражающие свет витражей.

Фейри, прошептал кто-то, и слово прокатилось по залу испуганным эхом:

— Что это...

— Кто они...

— Боже мой...

— Это... это не люди...

Один из гостей, пожилой мужчина в первом ряду, медленно сполз со скамьи, теряя сознание. Его жена вскрикнула, пытаясь поймать его, но сама замерла, уставившись на короля с открытым ртом, не в силах пошевелиться.

Мать Эндрю, элегантная женщина в широкополой шляпке с вуалью и жемчужным колье, издала протяжный стон, её лицо побледнело до цвета воска, рука метнулась к шее и сжала жемчуга так судорожно, что нить лопнула, и бусины посыпались на пол, звонко стуча по камню.

Сара рядом со мной выдохнула:

— Какого хрена...

Клара и Эмма стояли как вкопанные, с букетами в руках и глазами размером с блюдца, губы приоткрыты, не в силах оторвать взгляд от почти обнажённых тел незваных гостей.

Король сделал шаг вперёд, потом ещё один, двигаясь медленно и неумолимо, как хищник, идущий к добыче уверенно и не спеша, зная, что жертва никуда не денется.

Босые ноги бесшумно ступали по камню, мускулы под кожей перекатывались плавно от бёдер к животу, от живота к груди. И с каждым шагом руны пульсировали ярче.

Накидка развевалась за спиной, тяжёлая ткань скользила и открывала то одно плечо, то другое, а блики света ловились на шрамах, превращая их в серебристые линии.

Гости шарахались в стороны, кто-то вжимался в скамьи, кто-то вскакивал и пытался отступить подальше, женщины прижимали руки к губам, мужчины замирали с застывшими лицами, но никто не бежал, и никто не кричал, все просто смотрели завороженно и испуганно, не в силах оторвать взгляд от идущего короля.

Он дошёл до середины прохода и остановился всего в нескольких шагов от меня.

Его взгляд впился в мой, пронзительный и беспощадный, полный такой ярости, такого голода и жажды обладания, что мои колени подкосились.

Я инстинктивно сделала шаг назад, не контролируя движение.

А он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз, только губы изогнулись, обнажая белые зубы.

И тогда он заговорил, и его голос был низким и вибрирующим, гулким и гортанным, заполняющим весь зал и отражающимся от каменных стен и высокого потолка, словно сама церковь резонировала с каждым его словом:

— Что ты сделала со мной, ведьма?

Губы раскрылись, но звука не вышло, горло сжалось, сердце билось так громко, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Его взгляд скользнул по мне оценивающе и пожирающе, задерживаясь на лице, на обнажённых плечах, на корсете, сжимающем грудь, на юбке, струящейся к полу.

В янтарных глазах плеснула ярость настолько всепоглощающая, что воздух вокруг него, казалось, задрожал.

— Ты собралась выйти замуж за смертного, — каждое слово резало как бритва и капало ядом.

Он сделал ещё шаг, сокращая расстояние, и жар от его тела накрыл меня обжигающей, почти невыносимой волной.

Руны на его коже вспыхнули ярче, пульсируя быстрее, словно в такт его гневу.

— Пока твоя метка выжжена на моём теле?

Я моргнула. Метка? Какую метку? Я не...

Его рука поднялась медленно и властно, пальцы схватили край кожаной повязки на бёдрах и одним решительным рывком разорвали ткань, которая с тихим треском упала на каменный пол.

Мать Эндрю издала пронзительный вопль и рухнула в обморок прямо на скамью, шляпка съехала набок, вуаль запуталась в волосах.

Несколько женщин в первых рядах громко и синхронно ахнули, прикрывая рты перчатками, но глаза были широко распахнуты и прикованы к обнажённому телу короля.

Сара испуганно выдохнула:

— О боже мой.

Клара шагнула назад инстинктивно, прижимая букет к груди, но глаза были прикованы к его паху.

— Это... это...

Одна из гостий, молодая женщина в третьем ряду, поднялась со скамьи.

Её муж дёрнул её за юбку:

— Дженнифер, сядь!

— Отпусти, — прошипела она, не отрывая взгляда. — Мне надо увидеть.

Пожилая леди в заднем ряду достала театральный перламутровый бинокль и поднесла к глазам, наклоняясь вперёд:

— О господи... Марджори, ты это видишь?

— Вижу, Элеонора, вижу! — прошипела вторая, тоже доставая бинокль.

А священник, отец О'Брайен, застыл за кафедрой с Библией в руках, рот открыт, глаза вытаращены, лицо пунцовое.

— Это... это дом Божий! — выдавил он хрипло. — Прикройтесь немедленно!

Отец О'Брайен попытался шагнуть вперёд, поднимая Библию как щит:

— Во имя Господа нашего, я изгоняю вас, нечистые духи...

Один из фейри за спиной короля усмехнулся низко и презрительно, и щёлкнул пальцами.

Воздух дрогнул и Отец О'Брайен застыл как статуя. Но король даже не повернул головы. Его взгляд был прикован ко мне, только ко мне, янтарь горел триумфом и яростью одновременно.

— Видишь? — прорычал он низко, шагая ближе. — Видишь, что ты сделала, смертная?

Я смотрела и не могла отвести взгляд. Потому что на его теле, от бедра вверх, обвивая пах, обхватывая основание его члена и поднимаясь спиралями вдоль длины, была метка, не татуировка и не руна, а живая метка. Чёрная и переплетённая с золотом и алым.

Жар вспыхнул внизу живота так сильно, что ноги подкосились.

А его член твердел на моих глазах, вставая, и метка вспыхивала ярче, золото и алый смешивались, пульсируя быстрее.

Я задохнулась, зажав рот рукой. Нет, это невозможно, я не делала этого и не могла, я не ведьма, я не умею метить фейри.

Но метка пульсировала, и что-то внутри меня откликалось на неё, узнавая и требуя, голодно притягиваясь к нему, как будто часть меня уже знала, что он мой.

— Ты пометила меня той ночью, — прорычал он, и голос сорвался на низкое, гортанное, звериное рычание. — Когда я был внутри тебя, когда изливался в тебя, когда твоя магия сплелась с моей и выжгла на мне это.

Он схватил себя за член грубо и демонстративно, сжав в кулаке так, что метка вспыхнула ослепительным золотом, и провёл рукой вдоль длины, показывая узор во всей красе.

Ещё несколько женщин ахнули.

Клара вытянула шею, пытаясь разглядеть метку издалека:

— Там что-то написано... я не могу разобрать...

— Клара, перестань пялиться на его... — зашипела Сара, но сама не отводила глаз.

Эмма прищурилась:

— Это древний язык? Похоже на руны...

— Девочки! — прошипела Дейрдре, хватая обеих за плечи. — Отойдите от короля сейчас же!

Но они не слушали, весь зал не слушал, все смотрели завороженно и испуганно, не в силах оторваться.

А он продолжал смотреть на меня, только на меня, сжимая себя сильнее.

— Триста лет я был свободен, — прорычал он, и голос дрожал от ярости и чего-то ещё, боли или отчаяния. — Триста лет ни одна женщина не могла удержать меня больше чем на ночь, ни одна не могла заставить меня вернуться.

Он шагнул ближе.

— А ты... — Он отпустил себя и протянул руку, пальцы легли на моё запястье и сжали крепко, властно и обжигающе горячо. — Ты засела в моей голове, в моей крови.

Рука дёрнула меня резко вперёд, так что я споткнулась и уперлась ладонями в его обнажённую грудь. Кожа под пальцами была раскалённой и почти обжигающей.

— Я не могу коснуться другой женщины, — прорычал он, и лицо склонилось так низко, что наши носы почти соприкоснулись. — Не могу даже думать о другой, не могу возбудиться от другой.

— Мейв! — Голос Эндрю позади прорезал тишину резко и требовательно.

Я обернулась.

Он стоял у алтаря с бледным лицом и губами, сжатыми в тонкую линию, глаза метались между мной и королём.

— Кто это? — Голос дрожал от ярости. — Какого чёрта происходит?

Он сделал один неуверенный шаг вперёд, но тут же замер, когда взгляд короля метнулся к нему.

Янтарь вспыхнул холодно и беспощадно, с такой яростью, что Эндрю отшатнулся, словно получил пощёчину.

— Не приближайся, смертный, пока я не оторвал тебе голову, — прорычал король тихо, но так властно, что слова прозвучали как приговор.

Его свободная рука легла на мою талию, сжала и притянула ближе, так что наши тела соприкоснулись, его горячая обнажённая кожа и мой корсет, его твёрдый стоящий член и моя юбка, разделяющая нас тонким слоем шёлка.

— Только ты, — слова срывались на хрип. — Только твой запах, только твоё лицо, только твоё тело.

Тишина в зале была абсолютной, никто не дышал, и никто не шевелился, все просто смотрели с открытыми ртами и вытаращенными глазами, словно наблюдали за крушением поезда, от которого невозможно отвести взгляд.

— Стоит мне подумать о тебе... — Его рука на моей талии скользнула ниже к бедру, пальцы впились в ткань юбки и сжали так сильно, что шёлк затрещал. — Стоит мне вспомнить твой вкус, твои стоны, как ты сжималась вокруг меня...

Его бёдра толкнулись вперёд одним коротким жёстким толчком.

— ...и я твердею до боли, до агонии.

Его горячий и влажный лоб прижался к моему.

— Снимай своё проклятье, — прорычал он тихо, но так властно, что слова прозвучали как приказ, как угроза и как мольба одновременно. — Сними его немедленно, или клянусь всеми богами Подгорья, я заберу тебя отсюда прямо сейчас, неважно, согласна ты или нет, неважно, сколько смертных попытаются меня остановить, и не отпущу, пока ты не снимешь эту метку.

Глава 4

Сердце билось так громко, что, казалось, сейчас вырвется из груди, разорвав рёбра изнутри. Дыхание сбилось, застряло где-то между горлом и лёгкими, а жар внизу живота превратился в пламя — всепоглощающее, жгучее, такое сильное, что я сжала бёдра, пытаясь унять пульсацию, но его тело не давало этого сделать.

Это не я. Это не моё тело. Не моё желание.

Я смотрела в янтарные глаза, в золото с огнём, в зрачки, пожравшие цвет, и видела в них то, что не могла назвать, но чувствовала всем телом — одержимость смешивалась с голодом, жажда граничила с безумием, а отчаяние пылало на самом дне, таком глубоком, что сердце сжалось.

И тогда его рука скользнула вверх — медленно, нарочито, по боку, по рёбрам, огибая грудь к плечу, к шее. Пальцы обхватили мой подбородок, развернули лицо к нему.

И он поцеловал меня — жёстко, требовательно, не оставляя выбора.

Горячие, безжалостные и голодные губы накрыли мои. Я вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, ладони уперлись в грудь, но под пальцами была только раскалённая кожа и сталь мышц. Он прижал меня крепче, рука скользнула в волосы, сжала у основания черепа, заставляя запрокинуть голову, подставить горло.

Я застонала — тихо, беспомощно — и его губы усмехнулись против моих.

А потом язык ворвался в мой рот — горячий, настойчивый, требующий. Он скользнул по нёбу, обвился вокруг моего языка, сражаясь, завоёвывая, не оставляя выбора. Вкус дыма и мёда взорвался на языке — пряный, сладкий, одурманивающий. Я попыталась вновь отстраниться, но его рука в моих волосах дёрнула — больно, жёстко — и я задохнулась, открылась шире.

Он углубил поцелуй так, что мир закружился, так, что колени подогнулись. Руки сами потянулись к его плечам, вцепились, сжали, ногти впились в горячую кожу, оставляя полумесяцы.

О боже. О святые небеса.

И тогда невидимая струна в груди рванулась — как тетива лука, отпущенная после столетий натяжения, вспыхнула ослепительным золотым светом, таким ярким, что я увидела его сквозь закрытые веки, прожгла рёбра, сердце, лёгкие. Я вскрикнула в его рот — от боли, от экстаза, от ужаса осознания — и почувствовала, как что-то щёлкнуло на месте. Как будто часть меня, которой я не знала, нашла часть его, впилась, срослась навсегда.

Золотой свет взорвался, заполнил церковь, зрение, слух, всё. Я слышала его сердцебиение — как своё собственное. Чувствовала его голод — первобытный, всепоглощающий, безумный. Видела вспышки, образы, не мои и не его, наши: я в его объятиях, обнажённая, под осенними листьями, его губы на моей шее, его руки, скользящие по бёдрам, моё имя, сорвавшееся с его губ, как молитва, корона на моей голове, золотая, осенняя.

Нет. Нет. Это не моё. Не моя судьба.

Я отчаянно оттолкнула его изо всех сил.

Он неохотно, медленно отстранился, словно каждый миллиметр расстояния разрывал его.