Зарево. Фатум. Том 2
На полу в центре зала сидел Саймон. Свежий порез на ладони. Растрепанные волосы, упавшие на лицо. Вновь бос. Легкая одежда и расстегнутая рубашка. А в поместье достаточно прохладно. С учетом поддержания огня в каминах.
– Где Ансельм?
– На кухне. Наливает чай, – Арола облизнул верхнюю губу. – Ты не доверяешь мне, – а затем добавил тише. – Я понимаю. Нас всех воспитало так Государство. Мы все вс-с-с-кормлены осторожностью. Мы перестали верить. Во всё. И наша слепота подняла бездну, – юноша вздохнул глубоко, гортанно: так, что из его грудины вырвался глухое "гр-р-р". – Разве ты не боишься, что пучина пережует и твои кости? – а затем усмехнулся. – Или она скорее сломает клыки?
А я молчал, продолжая смотреть на Саймона и касаясь пальцами холодной рукояти боевого ножа.
Адепт же закрыл глаза, поднимая лицо к потолку:
– Ночь тихая. Солнце там медленно опускалось. Оно не хотело, чтобы вновь наступала ночь. Так много ночей. Ночами свет пламени особенно ярок… – Саймон вдруг рассмеялся. Смех его, на удивление, был густым и мягким. Арола вновь посмотрел на меня, наклоняя голову к плечу. – Ты должен отдыхать, Крис-с-стофер. Твоя рука не должна дрогнуть, – но стоило мне лишь пошевелиться, как он сам судорожно дернулся, склоняясь в полупоклоне ниже. Он боялся. И осознание этого окатило. – Тебя называют палачом, – проговорил Саймон совсем тихо, глядя на меня не моргая.
– Называют.
Юноша молчал и заговорил, только когда я убрал руку от ножа:
– Люди говорливы, – а спустя паузу добавил тоскливо, касаясь своих плеч. – Они боятся меня. Я не хочу, чтобы они боялись. Я не с-с-сумасшедший. Вечный изгнанник под взором тысячи глаз. Я знаю, кто не заслуживает боли. Я знаю, что вера у каждого своя.
– Ты помнишь, когда тебе шрамировали лицо? – вдруг спросил я. – Помнишь, кто это был?
Саймон замер, погрузился в себя. Медленно покачивался из стороны в сторону, не опуская рук с шеи.
– Это была девушка. Кружево на ее шее. Длинные темные волосы. Она была горячей. И холодной. Как лед. Она сказала, что поможет отыскать путь. Это был гор-р-род из костей стеклянных гигантов. Она открыла мне глаза, когда купол лопнул, – Саймон прижал указательные пальцы к щекам, к шрамам, и потянул вырезанные глаза вниз. – Я не помню ее лица, но помню запах ее тела. Мы прятались от умертвий, жили в лесах, как завещали праотцы древности. А потом пришло С-с-сообщество. Не те, кто верили. Те, кто начал страшную игру. И в их плену, я вспомнил, как бывал уже в оковах. С-с-серпами мне вырвали сердце и душу, – он вновь улыбнулся, садясь свободнее и сплетая пальцы на руках. Оперся о них подбородком, смотря в мое лицо с интересом. – Их ты тоже не боялся?
Страх – естественное чувство. Даже здоровое. Не испытывают страха только круглые идиоты, к которым я себя не причислял. Но годы службы научили любые страхи скрывать и от самого себя, и уж тем более никогда их не транслировать. Но жнецы… Нет, горгоновское нутро скорее разжигало жажду охоты.
– Жнецы – это крысы. А крыс змеи едят, – ответил я без тени лукавства. – Иди спать, Саймон. Тебе тоже следует отдохнуть перед переговорами.
Уходя, я столкнулся в коридоре с дежурившим Ансельмом.
Сделал еще круг вокруг поместья. Той ночью так и не уснул. Не смог. После странного разговора с Саймоном у меня появилась еще более неестественная компания, нежели адепт: Харрисон Хафнер. Уж никогда не думал, что жизнь посадит нас друг против друга с парой сигарет и литром паршивого разбадяженного кофе. Но так вышло.
С нашей встречи на Теневых берегах Хафнер постарел. Не внешне, нет. Но в глазах читалось, как имела его жизнь после падения "Анцерба". Полтора года в бегах – по подвалам и закоулкам. Прячась в тенях, скрываясь от вездесущего ока Трех, с грузом ошибок, просчетов и человеческих жизней. Полтора года на пороховой бочке, боясь за жизнь сильнее прежнего. Названные террористами, потому что эти недореволюциионеры с терракотовыми штандартами проиграли. Если бы выиграли – стали бы освободителями от гнета монархов. Может быть. Значения то больше не имело. Но передо мной сидел мужчина, так же, как и я, преданный своим идеалам. Готовый за них бороться и за них умереть. Но если раньше Хафнеру не хватало жесткости, то теперь крепости явно прибавилось.
Первое время говорили сквозь стиснутые зубы. Оба. А еще старательно избегали слов о грядущих поездках. Не вспомню, как речь зашла про начало апокалипсиса в Северных землях. Если на "Горгону" последствия эпидемии обрушились лавиной, то Харрисон стал свидетелем ее зарождения. Того, как люди старались сдержать оживший – во всех смыслах – кошмар. Как пала верхушка правительства Севера. Как без центрального управления разваливалась оборона и защита. Как гражданские, не дождавшись помощи столицы, старались помочь себе самостоятельно. Чистка не помогала. Жнецы и не пытались. Они не сдерживали инфекцию. Они сдерживали информацию и слухи. Перепуганные выжившие, не понимающие, что происходит, впадали в крайности. Религиозные процессии, попытки взять от жизни, которой не было, всё. Мародерство, столкновении и стычки, рейды на правительственные объекты и баррикады от мертвецов, заполонивших улицы.
Люди пытались остановить распространение инфекции своими силами. Странной, чуждой, неестественной, пугающей до архаичного ледяного ужаса. Способ убивать восставших мертвецов нашелся методом проб и ошибок, хотя превращать башку в кашу было вполне логичным. Я помню, как сам допер до такого варианта, когда судный день пришел в °22-1-20-21-14.
Харрисон говорил о том, как поначалу огромное количество мертвецов – уже дохлых, – заполнивших улицы, старались хоронить. Из гуманности, из попытки ограничить распространение трупного яда, из банальных попыток остановить Северную заразу. Но останков было слишком много. Вскоре их стали скидывать в огромные ямы и котловины, присыпая землей. Слой за слоем. И ситуация тем лишь ухудшалась. А потом их начали растаскивать животные. Для них людская зараза стала просто летальной. Уж лучше так. Ни нам не опасаться инфицированных животных, ни им не страдать в монструозной трансформации.
Хафнер рассказывал о том, как сначала решил спасать только свою семью, но не мог смотреть на погибающих людей, нуждающихся в помощи. Как уводил выживших в безопасные места – а по улицам какофония звуков. Она окутывала со всех сторон. Где-то кричали разрываемые заживо. Где-то пьяный смех прерывался страстными стонами – разные способы провести последние часы на земле, – а рядом слушались Песни Матери. Тут же – крики матерей с младенцами на руках. Безутешные рыдания и искренние проклятия. Самые честные признания и самые искренние мольбы о прощении.
И небеса, ставшие красными от огня.
– Знаешь, Оберг так хотел увидеть Государство свободным, – сказал Харрисон, впервые, пожалуй, упомянув своего деда, – но я рад, что он не дожил до этого дня. Непомерная цена за свободу от Трех. У Оберга остался светлый образ прекрасной утопии, не омраченный суровой действительностью. Незнание лучше подобного разочарования.
– Я бы предпочел разочарование, – пожал я плечами, выпивая залпом горькие остатки кофе вместе с гущей. – Не люблю питать иллюзии.
3.1
Близится вылазка на территорию западной части Вириданских болот, и мы готовимся бешеными темпами. Горят работой все, даже те, кто непосредственно в поездке принимать участия не будут. Резиденция будто оживает после долгой спячки. Новая кровь добавляет бурления – появление в наших рядах анцербовцев, чьи личности не смогли долго храниться в тайне, порядком взбудоражило. В целом – на пользу. Харди переключается в своем стремлении завязывать горячие споры на Харрисона. Разношерстный коллектив становится еще более пестрым, но ощущение жизни придает сил.
Отношение к Хафнеру разное. Кто-то демонстративно игнорирует, кто-то восхищенно посматривает в его сторону, кто-то недоуменно пытается расспросить у знающих, что это за хер такой и почему столько внимания приковано к его персоне. В общем-то, идеальная иллюстрация всей деятельности "Анцерба": найдутся и сочувствующие, и восторженные, и осуждающие, и безразличные.
Как однажды сказал Харрисон Роберту: "Нас считали террористами, потому что мы проиграли. Если бы выиграли – стали бы героями и освободителями". Горгоновский командир пожал плечами: "Да. Стали бы. Но вы проиграли".
Харитине же на общественное мнение и взгляды в её сторону абсолютно плевать: она чувствует себя превосходно. Любое утро, какой бы ни была погода, начинает с сигареты и чашечки кофе на портике резиденции. Каждый вечер завершает бокалом красного полусухого – и мы стали свидетелями самого искреннего во взаимоуважении дуэта анцербовца и горгоновца: компанию леди Авдий то и дело составляет Роудез, и они могут часами сидеть у очага, попивая вино. Штефани шутит, что вскоре начнет ревновать Нормана. Но тот слишком верен Шайер и раз за разом возвращается с новыми сплетнями.
Элиот и Ансельм быстро вливаются в горгоновский трудовой ритм, и видно, насколько довольны хотя бы в таких условиях и в таком статусе поработать под руководством Сборта. Блэк опытен, и в разработке планов исследования Вириданских болот он оказывается крайне полезен – все-таки командир разведывательного взвода, ничего не попишешь. Роккур, каждый день просыпающийся самостоятельно в половине пятого утра, становится главным ответственным за рассветные дежурства. Норман принял привычку Элиота особенно благосклонно, хотя и посматривал первые недели на летчика если не с недоверием, то с явным непониманием.
Самир и Морис жадно учатся у горгоновцев – сначала просто носились за нами по пятам, "подглядывая" втихую, а потом, когда Роберт вдоволь насмеялся, получили добро от командира на "консультации" и тренировки.
Состояние Штефани… Неоднозначное. Переживаю не только я. Горгоновцы стараются не донимать, но присматриваем постоянно. Мы можем только догадываться, что осталось недосказанным о том периоде, когда девушка покинула резиденцию… Но теперь она дома. С семьей. И после того, как её официально назвали горгоновцем, всё стало на свои места. Как должно быть.
И она больше не бежит от меня. Не знаю, хорошо ли то, что мы падаем в бездну – но падаем вместе. Временами мне кажется, что Роберт догадывается. Но, хвала Матери – молчит. А я просто смирился. Даже зная, к чему всё приведет, я бы не прожил иначе. Даже если Небеса предложили бы – не стал бы ничего менять. Уж если мне сгореть – сгорю дотла.
Снег вихрится. Мороз заползает в резиденцию. От ледяной зимы не укрыться. Пожалуй, впервые за много лет на мгновение задумываюсь о том, что не прочь был бы оказаться в Штиле или – сам не верю – в Мукро. Я пока не особо хочу сдохнуть от холода, а по ощущениям замерзают и кости.
Раскуриваю самокрутку, бросая взгляд на часы – подвисают; скоро, наверное, совсем идти перестанут. Готовлюсь к караульной пересменке. Вокруг белым-бело. Штефани нашла достаточно поэтичное объяснение ранней и суровой зиме: мир погрузился в траур. Не поспоришь. В белое оделась земля, деревья, резиденция, само небо… Стэн поднимается на крышу раньше планируемого. Передает мне термос с кофе – Моника с Акирой поднялись рано и уже что-то выдумывали на кухне, – а затем с тяжелым вздохом обводит округу взглядом.
– Утомляет это всё, – произносит он негромко. – Мне кажется, я никогда еще в жизни так не ждал тепла.
– Я тоже, – соглашаюсь неожиданно для себя. – В пекло. И это переживем.
– Конечно. И будет у нас охереть какой эпичный послужной список. "Закаленные боями, апокалипсисом и херовой кучей людей-идиотов".
– Собственно из-за последних дерьмо обычно и происходит.
– И не поспоришь.
Когда оставляю Стэна одного на крыше, резиденция всё ещё охвачена сном. Раннее утро, к тому же темное и холодное, потому не ожидаю услышать на втором этаже звуки. Замираю, кладу пальцы на рукоять мачете. Неторопливо продвигаюсь к удаленному кабинету, откуда доносится копошение. Останавливаюсь у двери, прислушиваюсь. По ощущениям, кто-то скребет металлом по металлу.
Короткий стук. Открываю дверь.
Виктория резко отстраняется от стола, на котором лежит разобранный бензиновый генератор и ящик с инструментами. Поднимает к себе руки в перчатках, перепачканные мазутом и маслом. Смотрит на меня немного испуганно.
– Развлекаешься? – спрашиваю, изгибая бровь.
– Найджел вчера сказал, что его можно выкинуть на металлолом, а Норман предложил для начала разобрать и почистить. Проверить на комплектацию, – немного неуверенно добавляет Кремер. – В крайнем случае, можно в дальнейшем использовать детали… В общем, Норман пообещал, что сегодня покажет мне, что да как. А мне не спалось, я решила начать сама. Разобрать-то я, вроде, смогу, Роудез показывал что-то похожее с карбюратором…
Виктория горит "идеями Сэма" уехать. После самоубийства Михаэля в ней это желание лишь окрепло. Посматривает на юг: подальше от морозов. Хочет независимости. А еще хочет быть уверена, что, если останется совсем одна, сможет выжить и защитить сестру. Несмотря на приверженность Виктории делать всё самостоятельно и нелюбовь к просьбам о помощи – попросила Нормана помочь разобраться в механике.
Раньше я не особо замечал, что Кремер выстраивает коммуникацию с мужчинами неохотно. Наверное, Миха был единственным, с кем она комфортно себя чувствовала и с легкостью находила общий язык.
– И как успехи? – спрашиваю, чуть склоняя голову.
– Хотелось бы более явных.
Киваю.
– Не буду отвлекать. Если потребуется помощь – скажешь.
***Поднимался туман. Серое небо. Дымка затянула улицы города. Полдень. °17-21-20-30. Мы шли вслед за провожающими нас фанатиками по облезлому коридору бывшей администрации, явно тяжело пережившей крайние полгода. Через разбитые окна доносился редкий рокот кадаверов, разносившийся среди заброшенных проспектов криками дикого зверья.
От адреналина и напряжения к херам пропадали мысли. Внешний мир одновременно не замечался и вспыхивал яркими деталями. Я хорошо помнил запах – тошнотворно-сладкий, дымный, еловый почему-то, – хорошо помнил рваные знамена Аштеса, нарисованные не то грязью, не то кровью. Вероятнее их смесью. Помнил, как, завязанные в небрежный высокий пучок, волосы Штефани переливались в свете из оконных проемов. Предусмотрительно – чтобы в случае боевого столкновения кудри не мешали. Она шла впереди, беседуя с адептом. Мы с Саймоном – следом за ней. Харитина – за нами, рассматривая окружающую обстановку с таким видом, будто находилась на персональной экскурсии. Морис оставался в безопасном месте – как запасной план или, в случае тотального провала, вестовой в поместье.
Я знал, что по кабинетам много фанатиков. Что их десятки во внутреннем дворе. И сотни по всему городу. Но конвой, нас ведущий, состоял лишь из четверых. Вооруженных, но… Адекватных. Я бы не удивился, узнав, что они – приспособленцы, играющие роль верующих для комфорта и безопасности. В любом случае, если "местные" нас совсем не воспринимали бы опасностью – направили бы одного. Но для того, чтобы навеять мысли, будто нас пытаются напугать – четверых слишком мало. К тому же вели себя адепты вполне вежливо. Миролюбиво. Приходилось признавать, что нас просто сопровождают к главе семьи, которых в общинах Аштеса и Хбиара именовали "Хозяевами".
В целом, я считывал различия, которые упоминал Саймон между "прозревшими", "пекоторами, повинующимися Говарду и его мнимым богам", и теми, кто в вере в Ушедших находил утешение. Последние, по крайней мере, завидев выживших на горизонте, не открыли огонь: подъехали сами, завязали диалог. Мы не выказали тотального ахера на лицах только благодаря выдержке, а вытянувшейся физиономии Мориса адепты просто не заметили – Конради не успел выйти из машины. Диалог затягивать не стали: уверенность и нахрап поэффективнее будут. Штефани стелила гладко. Саймон – еще и со своей шрамированной мордой – добавлял пущей весомости ее словам. И адепты, услышав имя Хварца и пару фактов о его "работе", которые любезно предоставил нам Уильям Лэйтер, засуетились. Один мотнулся быстро к Хозяину и вернулся за нами. И вот, спустя каких-то сорок минут, мы шли навстречу с главой общины.
Охереть.
Я поглядывал на оружие адептов – ясно, кто первыми обчистили местное хранилище для Особых случаев. И, пожалуй, многие другие ХдОСы. Фанатики были готовы к пришествию хтони. Когда паника и ужас объяли потерянное в незнании население, организованные адепты действовали слаженно и быстро.
Знали ли Трое о веяниях старого культа? Наверняка. Уж Посол Небесный точно был в курсе убеждений своего сына. Но, как обычно, решили действовать жесткими скрытыми мерами, чем только раздразнили зверя, а прочих оставили в опасном неведении. Впрочем, в пекло рефлексию – я и себе не мог объяснить, почему пытался найти ответы на просроченные вопросы. Наверное, Шайер заразила.
Нас проводили в бывший кабинет градоначальника. Иронично. Большие панорамные окна были разрисованы красной и черной полупрозрачной краской, символика Трех изуродована. Развешаны самодельные знамена Аштеса, больше напоминающие непромытые тряпки с корявыми, поплывшими картинками. Мебель из кабинета практически полностью вынесена. В центре – кресло, похоже вывезенное из какого-то богатенького поместья или музея: вычурное и замысловатое, его ко всему прочему обили шкурой явно драной животины – мех торчал во все стороны. По бокам от кресла высились металлические подсвечники – нет, они точно обнесли музей раритетного старья, – и стояли низкие кофейные столики из того же материала. На столах – свечи, камни, пара не бутафорских черепов, чаша, бокалы, костяные кинжалы… Перед креслом валялись еще несколько шкур выделки разной степени качества.
– Хозяин сейчас прибудет, – коротко возвестил один из сопровождающих нас адептов, и все четверо разошлись по углам, продолжая наблюдать за нами.
Штефани сцепила руки за спиной и замерла в центре кабинета.
– А общее собрание вождей вашей семьи не уважит нас своим вниманием? – с усмешкой спросила Харитина и тут же осеклась под нашим с Шайер синхронным взглядом.
Говоривший адепт, однако, ответил спокойно:
– С вами побеседует наш Хозяин. В том больше чести.
Нас не заставили долго ждать. Буквально через минуту двери распахнулись, и в кабинет вошла "делегация" общины. Несколько девушек – одеты в черные мешковатые балахоны, лица изрисованы руническими символами; они сразу стали по обе стороны от кресла, – пара мужчин в возрасте (видимо советники, а так черт его знает). Мистагог. Помимо шрамированного лица, принадлежность к званию выдавало его одеяние храмового служителя, правда, изрядно перекроенное под стиль "здешнего бога". Мистагог общины обменялся взглядами с Саймоном, затем коснулся своего лба – где вырезано центральное око – губ и провел средним и безымянным пальцем от подбородка по шейной кости. Арола жест повторил.
Хозяин пришел последним. Широким скорым шагом миновал нас, подошел к креслу и опустился в него вальяжно, почти с вызовом. И взгляд его был таким же. Уверенным, оценивающим, снисходительным. Мужчине было лет сорок. Волосы русые, волнистые, выше плеч. Короткая борода. Телосложение сбитое. Щеку от губы к уху рассекала старая полоска шрама. На его плечах – подобие шерстяного темно-серого бушлата. На шее – многочисленные подвески, бесконечно громыхающие.
Да. Примерно так его и описывал Лэйтер в своих заметках.
– Приветствую, – сказал Хозяин басовитым голосом. Прокуренным. – Надеюсь, вы добрались без происшествий, – и обвел нас взглядом. Вдумчивым. Анализирующим. Здравомыслящим. – Но ваше желание видеть меня неосмотрительно. Зачем вы пришли в наш дом? С какими целями? – Штефани сделала шаг вперед, но прежде чем успела заговорить, адепт приложил палец к губам. – Я знаю, кто ты. Огонь донес. Говард жаждет получить твою голову. Почему я не должен преподнести ему этот подарок?
– Потому что ты сам желал бы получить в подарок голову Говарда Хварца, – ответила Штеф, понизив голос и чуть улыбнувшись. – Давай побеседуем, Йоганн. Тебе понравится.
Он усмехнулся. Помедлил.
– Вы ведь уважаете наши традиции и ритуалы? – Хозяин откинулся на спинку кресла. – Рассчитываю, что прекрасные дамы не из пугливых и их не воротит от вида крови.
– Не тревожьтесь, молодой человек, это последнее, что нас может напугать, – хмыкнула Харитина. – Женщины видят кровь каждый месяц. Куда чаще, чем все мужчины вместе взятые, – а когда Йоганн скривил губы, добавила. – Ну что вы, надеюсь, вы не так слабы, чтобы вас воротило от подобных слов. Или мне следует быть нежнее и осторожнее?
– Вы оскорбили нас своими предположениями, Йоганн, – поспешила сказать Штефани, сохраняя хладнокровное спокойствие в голосе. – Давайте же не будем пытаться уколоть друг друга бессмысленными выпадами.
Хозяин развел руками, кивая почтительно, а затем махнул стоящей справа от него девушке. Чашница, взяв серебряный кубок со стола, протянула его Йоганну. Адепт рассек свое запястье, наполняя кубок темно-красной кровью.
Глупо было надеяться, что без этого как-то обойдется. Я видел, как передернуло Штефани, хотя она держалась достойно. Меня самого замутило от одной только мысли о том, что следует сделать… И пока Йоганн туго заматывал запястье, чашница неторопливо приблизилась к Штефани и протянула кубок:
– Примите именем Аштеса дымное вино в качестве жеста дружбы перед взором Незримых.
А у меня у самого зашлось сердце, как припадочное. Одна только мысль, что Штеф нужно выпить до дна…
– Аштес никогда не пил кровь сам, – вырвалось из меня, когда Шайер потянулась к кубку. Она обернулась, изгибая бровь. Перевел на меня взгляд и Йоганн. – Если уж вы сами уважаете свои традиции и ритуалы, то знаете, что Аштес презирал страх смерти и не особо берег свое бессмертное существование, а потому испить яд, который крылся в крови, для него не казалось достаточным подтверждением своих добрых намерений. Доказывая свою расположенность, он позволял своим ближайшим соратникам рисковать. Аштес показывал этим, что настолько доверяет новым друзьям, что готов пожертвовать ценнейшим, – я дышал глубоко и медленно, старался говорить уважительно, но местами срывался. – Если хотите почтить своего бога и проверить наши намерения – позвольте мне осушить кубок.
– А ты ближайший соратник? – спросил Йоганн играючи.
Я, стиснув зубы, кивнул. Взгляд Штеф чувствовал на себе, но в ту секунду не обернулся. Продолжал смотреть на Йоганна.
– Крис-с-стофер прав, Аштес не пил крови сам, но предлагал ее своим знаменосцам и собратьям, – внезапно заговорил Саймон, выходя вперед. Посмотрел на Штеф вопросительно и, когда она кивнула, продолжил. – Однако, дражайшие Хозяин и Семья, вы знаете, что настоящие почести воздаются ис-с-скренней самозабвенной верой. Кристофер смел и отчаян, но его вера слаба. Путь к истине моих спутников только начался, и я помогаю им найти свет среди густой чер-р-рной тьмы, расползающейся спрутом по нашим сердцам. Преподнести мою жизнь – значит рискнуть возможностью познать правду и найти единственный путь во мраке. Если моя госпожа позволит и окажет мне честь доверием, если вы сочтете меня подходящим для обряда – я осушу кубок.
Хозяин шепотом переговорил со своим мистагогом. Затем ответил коротко:
– Меня устраивает.
Я еле заметно качнул головой, глядя на Штеф. А если Арола предаст? Если не выпьет? Если выплюнет, поставив нас под удар? Лучше я. Я допью. Как бы мерзко не было. Но Шайер уже решила. Она, переняв кубок из рук склонившейся девушки, протянула его Саймону.
– Пей, – сказала Штефани сухо. И выжидательно. Возможно, она подумала, что это станет и для Аролы очередной проверкой. Ведь если он что-то решит выкинуть, мы сможем придумать вариант обхода и разменять его жизнь на наши объяснения. И избавимся от лжеца сразу.