Берег другого мира
Следующие дни мне практически не запомнились – я только спал, пил воду и снова спал, просыпался, пил воду и снова спал, каждый раз проваливаясь в небытие.
Примерно на пятый или шестой день мне стало чуть легче – настолько, что я начал передвигаться без помощи посторонних предметов. Головная боль практически прошла, головокружения прекратились и я впервые ощутил зверский аппетит. Очевидно, что я, спасаясь от погони и практически сутки простояв за штурвалом, периодически окунаясь в холодную морскую воду, на сквозняке, сильно простыл – но теперь организм пошел на поправку.
Утолив голод, имеющимися на судне припасами, первым делом, я занялся неотложными действиями – определением своего местонахождения и установления связи с цивилизованным миром.
Однако тут меня ожидало жестокое разочарование – аккумуляторы на судне оказались полностью разряжены. Двигатель не подавал признаков жизни, радиостанция видимых повреждений не имела, но работать не могла. Спутниковый телефон разбит случайной пулей. Порывшись в личных вещах я достал мобильный телефон, но и он также оказался разряжен «в ноль». Та же картина оказалась с ноутбуком, который оказался кстати - с треснувшим экраном. Продолжая перебирать вещи я наткнулся на коробочку с часами – теми самыми, которые мне подарил Хасан, незадолго до своей гибели и которые сыграли такую важную роль в моем спасении. Между тем, я так толком и не успел рассмотреть подробно свой «подарок». Открыв коробочку и достав часы, я услышал негромкое тиканье – часы очевидны были заведены или обладали функцией автоподзавода. Стрелки исправно бежали по кругу, а календарь показал число - 15 ноября. Следовательно, со дня моего бегства от боевиков Арапмои прошла неделя. Проверив часы я надел их на руку. Так, со временем и датой, вроде, определился. Сейчас нужны координаты и связь.
Поскольку все навигаторы у меня вышли из строя, я решил обратиться к более архаичному, но тем не менее – вполне работающему способу, а именно – определению собственного положения с помощью секстанта. Такой прибор у меня имелся, хотя в своей практике пользовался я им не так уж часто.
Определив координаты и соотнеся их с картой, я с удивлением понял, что нахожусь в нескольких десятках километров от Порт-Саида – крупного города, первого пункта на Суэцком канале. По идее – здесь должно быть полно населенных пунктов, но их присутствия я что-то не заметил.
Наоборот, разглядывая берег в бинокль, я видел совершенно дикую, незаселенную местность. Вдоль берега тянулась полоса дюн, за ними — заросли кустарника, постепенно переходящие лес. Ни дорог, ни строений, ни даже троп. Ничего, что могло бы подсказать: здесь живут люди.
«Так, поскольку это не может быть необитаемый остров, — думал я, сжимая бинокль. — всему этому должно быть логичное объяснение. Может, меня отнесло к какому‑то заповеднику? Или к отдалённому побережью?»
Я продолжил рассматривать побережье - может, здесь есть рыбацкие лодки? Сети? Дымы? Кострища? Хотя бы бутылки или консервные банки — словом все, что подтвердит - люди здесь всё же бывают. Но берег был совершенно пуст, а поверхность воды оставалась гладкой, лишь изредка вспухающей от всплесков неведомых рыб.
Однако, следовало заняться связью. Для этого требовалось зарядить аккумуляторы. На борту «Вояжера» имелся старый дизельный генератор, небольшой запас дизельного топлива. Вытащив генератор, я быстро привел его в порядок, залил топливо из канистры и через некоторое время получил возможность насладиться электрическим светом.
Немного повозившись с радиопередатчиком, мне удалось выйти в эфир. И тут случилось нечто странное – вместо привычных радиопомех, обрывков чужих передач, я услышал только ровный, так называемый «белый» шум, без признаков чьего-либо присутствия. Я слушал эфир, переходя с волны на волну, но продолжал слышать только ровное шипение. Я последовательно пытался сигнал бедствия – начиная с «Pan-Pan» и заканчивая «Mayday». Я последовательно настраивал частоту и подавал требуемый сигнал. Я выкрикивал в эфир сигналы, координаты, название судна, сообщал о крушении – но все без толку! В ответ я слышал все тот же равнодушный «белый шум». Я несколько раз даже перебирал передатчик - хотя был уверен, что он исправен, но результат оставался таким же.
Подзаряженный мобильный телефон, тут же указал мне на отсутствие сети, предложив заново ввести все настройки. Но и это не помогло.
Ничего другого у меня не осталось – спутниковый телефон и другие навигационные приборы были безнадежно разбиты.
Безуспешно провозившись с рацией около трех часов, я оставил бессмысленные попытки. Выйдя на палубу, я принялся обдумывать свое положение.
Обстановка вырисовывалась следующая: «Вояджер» сидел на мели на расстоянии около одного кабельтова от берега. Сойти с мели в настоящем положении совершенно невозможно, связи нет, приборы неисправны, в эфире сплошной белый шум. Положение неприятное, но не критическое. В конце концов, находясь на побережье, где-то на территории Египта, между двумя крупными городами – Эль-Аришей и Порт-Саидом, можно рассчитывать на помощь береговых служб, полиции, армейских патрулей, которых обычно полно в этих местах. Следовательно, нужно принять меры для привлечения внимания, то есть подать визуальные сигналы бедствия, видимые как с берега, так и с моря.
Приняв решение, я машинально обернулся к морю и некоторое время пристально всматривался в горизонт. Море было спокойное, небо чистое. Вроде все было привычно, но что-то было не так, словно чего-то не доставало. Некоторое время я пытался понять чего именно, пока не... понял!
На горизонте, в море не было ни одного корабля или даже рыбачьей лодки – вообще ничего, в небе не было ни одного самолета, вертолета – ничего летающего, и даже ни плохонького инверсионного следа – вообще ничего!!!
Сделав это странное открытие, я стал пристально всматриваться и вслушиваться и сделал еще одно открытие, ранее мной не замеченное – вокруг стояла тишина. Такая же тишина, какая стоит на рыбалке, на тихом озере, вдали от цивилизации. Вода в море была прозрачной до странности — я видел дно, мелкие камни, причудливые тени водорослей. Но не было никаких следов современного постиндустриального мира - нефтяных разводов, пластиковых обломков, прочего мусора от человеческой жизнедеятельности – то, что стало уже привычной картиной для всех побережий мира. Тишина была такой, что казалось – она давит на уши. Ни гула двигателей, ни отдалённых голосов, ни рева двигателей. Только шелест ветра и редкие крики птиц. Я еще раз оглядел побережье на котором все так же, не было никого.
Вдруг что‑то шевельнулось в траве у кромки воды. Я замер, пригляделся. Небольшой зверь — то ли шакал, то ли лисица — вышел на берег, уставился на меня круглыми глазами. Судя по всему, незнакомый предмет в море внес разнообразие в привычную ему картину мира, зверек не делал попытки скрыться. Он просто стоял, словно охраняя эту землю от чужаков.
Я глубоко вдохнул. Воздух пах солью, травами и чем‑то ещё — древним, невыразимым. Ни запаха дыма, ни гари, ни даже отдалённого аромата пищи. Только природа, нетронутая, равнодушная.
«Ладно, — решил я, сжимая кулаки. — Будем разбираться с проблемами постепенно. Сначала — осмотреть баржу. Потом — найти возвышенность, чтобы оглядеть окрестности. Может, вдали есть поселение? Или хотя бы следы цивилизации».
Но пока что берег оставался пустым, горизонт — безмолвным, а тишина — гнетущей. И чем дольше я всматривался в этот пейзаж, тем сильнее крепла мысль: я один. Совершенно один в мире, который будто застыл за три тысячи лет до моего рождения.
Глава 2
2. Робинзон Африки
Я помотал головой, стряхивая наваждение. Все! Хватит рефлексировать – пора действовать! То, что не было людей – еще ничего не значит! Мало ли пустынных мест на африканском побережье – бандиты, вон, тоже укромные места знают. Кстати, о бандитах – мне совершенно не хотелось встречаться с ними еще раз, а между тем, основания желать нашей новой встречи у парней Арапмои имелись весьма веские. Эта мысль заставила меня скорректировать первоначальный план подачи визуальных сигналов. Пожалуй, не следовало и явно привлекать к себе внимание с моря. Да и в эфир следует выходить осторожнее – я был уверен, что Арапмои не простит мне бегства, потопленного катера и прочего и будет искать.
Таким образом, следовало вести тщательное наблюдение и за морем и за берегом и не расслабляться.
Придя к таким выводам, я справился со всеми сомнениями и начал работать. Прежде всего нужно было провести ревизию доставшегося мне имущества.
Однако, картина, представшая мне, оптимизма не внушала.
«Вояджер» сидел на мели, чуть накренившись словно раненое животное. Я медленно продвигался по мокрым доскам палубы, приглядываясь к каждой детали.
На палубе царил полный хаос. Сорванные тросы змеились межу обломками палубных надстроек. Кое‑где торчали острые щепы, будто зубы чудовища. В воздухе висит запах соли, машинного масла и сырости. Я поднял помятую канистру с соляркой – наполовину пуста – ее я отложил в сторону. Рядом валяется разорванный кусок брезента; под ним — какой-то мусор. Я осмотрел пробоину – ту, которую проделала граната. Подведенный мной пластырь, сорвало штормом, сейчас во время прилива вода захлестывала борт, частично заливая внутренне пространство судна. «Наверняка внутри уже полно воды» – подумал я и продолжил осмотр. Люк грузового трюма перекошен, заклинен разбухшими от воды досками. Открыть люк мне не удалось. Ладно, зайдем с другой стороны.
Состояние рулевой рубки было мне уже известно – я там жил все время и хранил личные вещи. Открыв рундук я обнаружил там внутри несколько запасных батарей, фонарь, компас. Их я присоединил к личным вещам. На одной из переборок раньше висело зеркало — сейчас там висел только один осколок. Поймав в нем собственное отражение увидел там лицо, заросшее густой щетиной за неделю, все в царапинах и ссадинах и слипшиеся от пота и соли волосы. «Надо бы, между делом привести внешность в порядок, а то так совсем одичаю» – отметил про себя я.
По трапу я спускаюсь в чрево судна. Воздух становится гуще, пахнет ржавчиной и затхлостью. Луч фонаря выхватывает картину полного разгрома – в открытом кубрике – там где жила моя команда, не было ничего, кроме разбросанных матрасов. Такая же картина наблюдалась и в кубрике, где размещались боевики Арапмои.
Заглянул на камбуз и в «артелку». И здесь практически ничего полезного так же не обнаружил – бандиты видимо вынесли с судна все, что можно. Значит, очень скоро передо мной встанет проблема добычи пропитания. Моих собственных запасов хватит, дней на пять-семь. Ладно, подумаю об этом позже.
Но в каюте, где жил Арапмои, то есть – в моей бывшей каюте, я неожиданно обнаружил несколько полезных вещей и предметов.
Арапмои, покидая судно, видимо забыл про некоторые предметы или рассчитывал вернуться за ними потом. Поэтому он не взял с собой небольшой бар с вполне приличным алкоголем, достаточно обширную аптечку, два больших чемодана с личными вещами – одеждой, обувью, кроме того, отличную опасную бритву с настоящим золингеновским лезвием, маникюрный набор, зажигалку «Зиппо», чайный и кофейный набор, кальян, шахматы, нарды и еще множество мелочей, делающих жизнь комфортной и приятной.
Также я нашел небольшой мешочек с кофе, несколько коробок хорошего чая, сахар, шоколад. Еще в каюте была канистра спирта, литров на десять, судя по запаху – местного производства (пить его не стоило, но для дезинфекции – сойдет). В небольшом холодильнике хранились некоторые закуски, но – увы! – они были уже испорчены.
Но самое главное я обнаружил в оружейном сейфе – там лежало пять ручных гранат – хорошо знакомых мне РГД-5, и целый ящик светошумовых гранат – зачем их возил с собой Арапмои – я не знаю, но все же решил присоединить их к своему арсеналу. Больше ничего интересного в каюте не осталось и я перешел в трюм.
В трюме, как я и предполагал, было воды примерно по грудь. Больше ничего полезного, кроме нескольких пустых плавающих ящиков, там не было. Разобрать было трудно, скорее всего, в трюме образовалась еще одна пробоина, через которую вода постепенно прибывала.
В машинном отделении меня встретили заглохшие двигатели, полностью разряженные аккумуляторы, запах разлитого масла и солярки. Из машинного отделения я вынес все инструменты, какие смог найти.
Все собранное добро я складывал на палубу стараясь рассортировать рассортировать вещи по принципу их нужности.
Это заняло у меня остаток дня и весь следующий день.
Параллельно с этим, я периодически старался выходить в эфир и передать свои координаты, но раз за разом, я слышал все тот же «белый шум». Горизонт все также был чист и безмятежен. Необходимо было принимать какое-нибудь решение, поскольку подобная неизвестность стала серьезно напрягать меня.
Между тем, все судовое имущество было мной увязано и разделено на три части- по степени важности.
Первая партия: судовое имущество - навигационные инструменты, снятые с судна, морской хронометр в латунном корпусе, секстант с поцарапанным зеркалом, мощный морской бинокль, магнитный компас в кардановом подвесе. Все приборы и инструменты были не новые, (у меня имелись также свои собственные), но я все равно взял судовые, рассчитывая со временем провести их проверку и пользоваться дальше.
Затем я собрал собственный аварийно-спасательный набор в который вошли несколько водолазных ножей, ручной мех, аварийный передатчик с ручной зарядкой; сигнальные ракеты в герметичном тубусе; зеркальный гелиограф, 2 походных опреснителя со сменными фильтрами и мембранами, несколько отпорных крюков, три шлюпочных топора, рыболовные принадлежности, а также несколько мотков паракордовой веревки.
К собранным вещам я добавил аптечку, в которую я сложил все лекарства и медицинские препараты, имевшиеся на борту.
Далее, я провел инвентаризацию имеющегося у меня арсенала. В наличии у меня имелось:
Автомат АК-74 и 50 патронов, две гранаты Ф-1, пять гранат РГД-5, ящик со светошумовыми гранатами, которых оказалось 20 штук, охотничий нож и мачете. Также у меня имелась ракетница и 30 сигнальных ракет.
Из съестных припасов в наличии были только галеты, рис, греча, доширак, шпиг, соль, сахар, бульонные кубики, несколько упаковок специй. Консервы почему-то вздулись – их пришлось выкинуть. Из каюты Арапмои я забрал весь алкоголь – две бутылки рома, три бутылки виски, три коньяка, несколько блоков сигарет, а еще – конфеты, несколько больших плиток шоколада, кофе, чай. Отдельно имелась десяти литровая канистра со спиртом.
В первую партию добавились мои личные вещи – три больших баула.
Вторая партия вещей состояла в основном из инструментов – три плотницких топора, несколько пил-ножовок, разных размеров, долото, стамески, рубанок, гвозди и саморезы, сверла, напильники, ручная дрель, две большие кувалды, рулон парусины, джутовые мешки, моток пенькового троса и блоки, крюк -«кошка» на тросе, паяльная лампа и банка припоя.
Еще я хотел перетащить на берег дизельный генератор и стационарную судовую радиостанцию. Но тут передо мной встала новая проблема – как перевезти все это добро на берег. Шлюпка, осталась у боевиков Арапмои, в моем распоряжении остался только маленький, четырехвесельный ялик, но он оказался продырявленным пулеметными очередями, полученными во время погони. Пришлось заняться ремонтом плавсредства, на который ушел еще один день – в пробоины я попросту забил подходящие по размеру деревянные пробки, уплотнив их кусками брезента и залив все герметиком.
Вечером, проделав уже ставший привычным ритуал – осмотр горизонта и побережья и сделав очередную бесполезную попытку подать сигнал в эфир, я отправился спать.
Видимо, я еще не вполне оправился от своего странного недомогания, а может – просто сильно устал, в общем мне трудно объяснить это, только вместо того, чтобы просто заснуть, я, наверное, впервые, за все время моего нахождения здесь, на мели неожиданно услышал голос умирающего судна.
Ночью поднялся небольшой ветер, баржа поскрипывала когда волны ударяли в борт. Ночь поглотила море целиком - ни звёзд, ни луны, лишь глухой ропот волн и
тяжёлый, прерывистый вздох севшего на мель судна. «Вояджер» стоял, словно израненный исполин, пригвожденный к своему песчано-илистому ложу. В шуме волн я неожиданно стал различать звуки своего корабля. «Вояджер» будто подавал мне свой голос, вплетая его в общую симфонию своего разрушения.
Это начиналось с прилива – сначала приходил лишь едва уловимый шепот – шипение воды, ползущей по тысячам песчинок и вязкому илу. Затем следовал первый, ключевой звук – глухой, влажный удар.
Это был не просто удар воды о борт – это был звук всей многотонной массы судна, с тоскливым стоном шевелящегося на своем илистом ложе. Ил, высохший за отлив, трескался, терял сцепление и «Вояджер», подчиняясь напору воды. С почти человеческим кряхтеньем чуть сдвигался с места, оседая чуть глубже или наоборот приподнимаясь на несколько сантиметров. Звук был похож на тяжелый вздох спящего великана – низкий вибрационный, чувствуемый скорее ногами, чем ушами.
Затем вступала вода. Она не хлестала, а просачивалась. Через рваную пробоину от гранаты, через разошедшиеся на стыках листы обшивки, через трещины невидимые глазу. Это был целый хор тонких жалобных звуков: бульканье – когда воздух из отсеков вытеснялся наружу и вода находила новый путь, журчание – когда внутри, в темноте трюма, уже образовывались ручейки, переливающиеся через шпангоуты и балласт и наконец – тихий и регулярный стук: это болталась полуоторванная дверца какого-то технического люка, которую вода раскачивала, как маятник.
Но настоящая музыка начиналась с металлом. Стальная обшивка «Вояджера», скованная снаружи илом и разъедаемая изнутри соленой водой, жила своей страшной жизнью. От нагрева днем и охлаждения ночью она дышала, издавая свои звуки – сначала короткие, отрывистые щелчки, когда микротрещины расходились в краске и металле, затем следовал долгий, скрипучий вой, напоминающий стон умирающего кита – когда корпус, зажатый в тисках ила, пытался изогнуться под напором воды. А потом раздавался внезапный оглушительный грохот – это внутри что-то обрывалось и падало – обваливалась переборка в трюме или падал в воду кусок обшивки. И наконец раздавался самый страшный звук – жуткий, медленный скрежет. Это корпус потихоньку, миллиметр за миллиметром переламывался на две части. Сталь терлась о сталь, издавая звук, от которого сводило зубы. Это был звук неизбежного – звук разрываемого сердца корабля.
А когда приходил отлив, начинался обратный хор. Вода уходила, обнажая новые раны. Слышалось чавканье ила, засасывающего опустевшие отсеки. Обнаженные раны корпуса начинали «тикать» – с них капала соленая вода, падая в илистую лужу внизу, с четким, похоронным ритмом. И тогда в наступающей тишине, особенно отчетливым становился шелест – это внутри, с заржавевших балок сыпались хлопья коричневой окалины, корабль словно линял, сбрасывая с себя последнюю кожу.
«Вояджер» словно чувствуя свою близкую кончину, пытался что-то сказать мне напоследок. Его агония была наполнена скрипами, стонами, каплями и вздохами. Но для меня это был не просто шум – это был последний разговор, с тем, что несколько лет было для меня домом.
Я сидел на рундуке, в развороченной рубке и слушал голос своего корабля. Ветер чуть стих, волнение успокоилось – море словно давало возможность попрощаться. Я закрыл глаза и слова сложились словно сами собой.
Что капитан? Не спиться? Сидишь, как выброшенный груз. Не по хозяйски!
Я больше не капитан. Корабля уже нет...
Врешь! Пока ты помнишь скрип моих палуб на левом галсе, пока чувствуешь как я переваливался через волну в тот памятный шторм, когда мы оба уже готовились к гибели – ты капитан. Это звание вбивается в душу, а не в корабельные бумаги. Судно может уйти на дно, но капитан –нет!
Я тебя бросил, я должен был пойти на дно вместе с тобой. Это - Закон!
Раздался легкий скрежет ржавого листа - «Вояджер» как будто усмехался.
Закон, говоришь? Для старых, жирных лайнеров или адмиральских яхт – да! Но мы с тобой – рабочие лошади. Наш закон один – доставить груз. Или просто – выжить. Ты свой груз доставил. Себя. Последний и самый ценный.
Наступила пауза, из трюма донеслось бульканье – вода находила новый путь внутрь судна. Я немного подумал и сказал:
Я не смог спасти тебя.
«Вояджер» словно раздумывая, ответил:
Спасти? От чего? От старости? Или от гранаты какого-то пирата? Я не девушка в беде, капитан. Я – корабль. Я принял удар и выдержал. Довел тебя до... куда там мы с тобой добрались. Это хороший и честный финал. Гораздо лучше, чем гнить у причала, разворовываемым на части или тонуть в порту от безнадеги. Вот, видишь вон ту звезду, правее? С нее свет идет двести лет. Я прожил – дай бог каждому – хорошую жизнь. Перевез горы грузов. Выстоял в десятках штормов. А в конце – принял бой. Что еще нужно старому железному корыту? И не смотри на меня так и не хорони раньше времени. Пока я тут стою – я твой маяк. Твоя точка отсчета в этой... новой навигации. Но придет день – большая волна, или еще один шквал и я лягу на борт и тогда... отдохну, а ты – ты должен идти.
Но куда? Здесь... нет карт!
Снова раздался металлический скрежет, словно одобрительный кивок:
Тем лучше. Значит будешь рисовать свои. Ты же капитан. Штурман. Глаза у тебя зрячие, а руки – рабочие. Этот берег... Он не похож на те, к которым привыкли мы с тобой, но ты же знаешь, что море – оно везде море, а земля – везде земля. Ты еще найдешь свои течения и свои ветра!
Наступило долгое молчание. Было слышно как где-то далеко кричит незнакомая птица. Наконец, «Вояджер», тихо, но твердо произнес:
Теперь слушай мой последний приказ, капитан. Возьми все, что сможешь взять, слей остатки топлива из баков, забери все – инструменты, приборы, оборудование, документы. Забери даже старую посуду с камбуза. И иди. Не оглядывайся на меня. Ты носишь меня с собой – в каждой царапине на руках, в каждом знаке, который ты прочитаешь на этом небе. Помни, что корабль из чего бы он не был сделан – это не простой кусок железа, дерева или пластика. Корабль – это, прежде всего, путь. А твой путь... Он еще только начинается. Понял меня, капитан?
Я кивнул, ощутив неожиданную теплоту в груди и странную легкость.
У тебя есть еще два-три дня, чтобы перевезти все на берег. Потом я уйду, мой последний рейс завершен и я счастлив, что он завершается именно так! Прощай, мой последний капитан, попутного тебе ветра и счастливого плавания! Пусть у тебя всегда будет семь футов под килем! Я был счастлив, служить под твоим руководством!
Звуки стихли. Осталось лишь привычное, убаюкивающее бульканье воды и тихое поскрипывание корабля - уже лишенное боли, как будто корабль устало укладывался ко сну. Неожиданно, ветер чуть колыхнул старый судовой колокол – как последнее благословение старого корабля.
Утром я проснулся и долго не мог понять – приснился ли ли мне этот странный разговор, или я вел его наяву, или все мне привиделось в странном наваждении.
Внезапно мне вспомнилась фраза – «у тебя есть еще два-три дня».
Я поднялся и начал работу. Я, как заведенный, не чувствуя усталости и голода, просто забирал все что можно забрать, грузил в ялик и перевозил на берег. Затем возвращался на борт и все повторялось сначала. Рефлексия ушла, я знал, что нужно делать и больше не сомневался. Я должен идти вперед, не оглядываясь. Но теперь я знал, что я не один – за моей спиной незримо стоял страж, тихо несущий свою последнюю вахту, охраняя мой тыл, пока не придет его последний час. А меня ждет новая навигация.
А еще через день, я отметил существенное изменение положения судна. Оно еще больше накренилось, судя по всему – воды в трюме стало больше. Положение стало из умерено опасного – откровенно угрожающим. Следовало немедленно эвакуироваться на берег.
В свой завершающий заход я забрал даже пустые ящики, плававшие в трюме. Больше на «Вояджере» не осталось ничего
Глава 3
3. Высадка
К концу второго дня, погода испортилась – надвигался шторм. Я стоял на берегу и смотрел на море, автоматически отыскивая знакомые очертания судна. Небо заволокло тучами, приближалась гроза. Когда небо освещалась вспышками молний, я мог разглядеть свой корабль. Он также стоял, накренившись бортом, но не опрокидываясь. Волны все сильнее ударяли в его борта. Шторм набирал силу и наконец достиг пика своей ярости.
Неожиданно, за ревом ветра, я смог расслышать громкий треск и при очередной вспышке я увидел, как «Вояджер» расколовшись надвое, быстро уходит под воду.
Тогда, я непроизвольно приложил руку к краю своей панамы, прощаясь с уходящим кораблем. Так прощаются с боевыми товарищами, отдавая им последний долг.