Берег другого мира
Именно в эту секунду умиротворения, саванна показала мне свое истинное лицо.
Тишина наступила мгновенно – будто кто-то выключил звук. Пение птиц оборвалось внезапно, цикады замолкли разом. Даже ветер, шелестевший травой, замер. Воцарилась звенящая напряженная пустота, в которой слышался только негромкое потрескивание угольков догорающего костра.
Я неожиданно вздрогнул, рука непроизвольно дернулась к рукоятке мачете, но замерла, парализованная новым чувством - чувством древним, как сам страх – когда ты ощущаешь что на тебя кто-то смотрит.
Я медленно, преодолевая скованность в шее, поднял голову и посмотрел на противоположный край поляны, где высокая трава образовывала золотистую стену.
Из этой стены вышел...лев. Хотя не так – из стены вышел... ЛЕВ!
Я даже предположить не мог, насколько огромен может быть этот зверь! Его плечи были мощными, холка – высокой. А грива... Грива была не просто пышной – она была густой, черно-бурой, покрывающей не только голову, но и часть спины и груди, сливаясь с рельефом мускулов. Грива делала голову льва несоразмерно крупной и невероятно величественной. Это была не украшающая шерсть – это был знак власти и статуса. Настоящего царя зверей, чей вид стер не человек, а время.
Лев вышел не спеша, с невозмутимым, абсолютным спокойствием хозяина, проверяющего свои владения. Его лапы, размером с тарелку, бесшумно ступали по земле. Он даже не взглянул на меня. Он просто вышел на открытое пространство, остановился и повернул свою тяжелую, обрамленную гривой голову к ручью. Солнце отливало золотом на его шкуре, а грива отбрасывала тень на могучие плечи.
Я практически перестал дышать. Время остановилось. Я видел каждую деталь: шрамы на боку, порывы ветра в густой густой шерсти гривы, усы, шевельнувшиеся у влажного носа. Я чувствовал запах – теплый, звериный, смешанный с пылью и сухой травой. Не вонь, а запах дикой, неограниченной силы.
Лев, наконец, повернул голову. Его глаза, цвета старого янтаря, встретились с моими. В них не было ни злобы, ни голода, ни любопытства. Был лишь холодный, безразличный апломб. Взгляд существа, которое стоит на вершине пирамиды этого мира и знает это. И оно не видело во мне угрозу или добычу. Скорее всего, оно видело во мне некий ... объект, часть пейзажа. Меньше чем куст, но больше, чем камень. И это было гораздо страшнее любой агрессии.
Лев фыркнул, раздув ноздри – короткий влажный звук, похожий на презрительное пыхтение. Затем, не меняя своего царственного темпа, он отвернулся и медленно, неспешной, раскачивающейся походкой направился к ручью. Он опустил голову и могучие плечи вздыбились, когда он начал пить. Звук лакания воды казался невероятно громким в гробовой тишине поляны.
Только тогда, я решился сделать первый, дрожащий выдох, пальцы судорожно вцепившиеся в рукоятку мачете немного разжались – я не собирался нападать на льва с мачете – это было настоящим безумием, кроме того, любое мое движение могло привлечь внимание льва уже по настоящему - я понимал это на уровне инстинкта, гораздо более древнего, чем разум и уж точно не желал этого. Я просто сидел, завороженный и парализованный, наблюдая, как эта легенда животного мира, символ мощи, пьет воду в двадцати метрах от меня.
В этот момент, я вдруг ясно почувствовал, что это был не зоологический курьез и не «странное животное» – это было некое «доказательство». Неопровержимое и осязаемое.
Наконец, лев напился, поднял голову, с мокрой от воды гривой, еще раз окинул взглядом поляну – и также бесшумно, как появился, растворился в золотой стене травы, больше не оглянувшись ни разу.
Тишина продлилась еще несколько мгновений, а затем. Будто по сигналу, снова запели птицы, затрещали цикады, зашелестел ветер. Мир снова вернулся к обычной жизни, только не для меня – для меня этот мир был совершенно чужим!
Я медленно разжал пальцы на рукоятке мачете. Сегодня я остался жив только потому, что лев не был голоден, или потому, что странное существо, именуемое Дмитрием Рубцовым, не вписывалось в его меню... Или потому, что в этом мире, куда я попал, человек еще не стал хозяином. Он был всего лишь одним из многих – слабым, странным зверьком, без клыков и когтей, случайно забредшим во владения истинного царя.
Я поднялся с места, тело слегка потряхивала мелкая дрожь – адреналин зашкаливал, собрал вещи, затоптал костер, нацепил рюкзак. Усталость сняло как рукой. Я шел к Порт-Саиду, уже подсознательно понимая, что, скорее всего, никакого порта я не увижу. Осознание накрывало меня постепенно, но неотвратимо, настойчиво подталкивая к единственному логическому объяснению всего случившегося со мной.
Я шел, придерживаясь прежнего курса – на Порт-Саид, просто потому что внезапно осознал – в этом мире мне больше некуда идти!
Глава 5
5. Следы иного времени.
Дальнейшее мое путешествие можно было охарактеризовать, как странствие по страницам зоологической энциклопедии. И каждый новый день, ломал очередное привычно представление.
На рассвете второго дня я увидел стадо слонов. Они медленно, с достоинством шли к воде, поднимая тучи пыли. Впереди шел крупный самец – вожак, его мощные бивни изгибались, доставая почти до земли. Следом,чуть сзади, шли слоны – самцы и самки, составляющие как бы свиту вожака стада, в середине двигались самки-матери с маленькими слонятами, которые смешно семенили, пытаясь не отставать от взрослых, мамаши бдительно следили за своим потомством, своевременно подталкивая детенышей хоботами, возвращая их в общий строй. Зрелище было завораживающим, спокойная мощь этих слонов-великанов была гипнотической. Слоны, двигались совершенно естественно – не нервничая, не выставляя часовых. Они были дома.
Следующая встреча была менее приятной. Переправляясь через небольшую протоку, я чуть не стал добычей крокодила. Не мелкого, нильского, а настоящего чудовища.
Крокодил лежал на отмели и поначалу я принял его за полузатопленное бревно, правда, бревно длинной не менее семи метров. Я допустил оплошность, слишком близко приблизившись к нему. «Бревно» вдруг ожило и с необычным проворством бросилось на меня разинув пасть. Я даже представить не мог, насколько быстро могут двигаться крокодилы, а этот негодяй, видимо решил всерьез пообедать мной. От неожиданности я отпрыгнул в сторону. Но поскользнулся на камне и упал. Крокодил, радостно ощерившись, уже предвкушал сытный обед, но я нарушил его кулинарные планы, изо всех сил, огрев его палкой по носу. Подобной подлой штуки крокодил, видимо, не ожидал и остановился. Я же не теряя времени, бросился бежать - не оставив шансов меня догнать ни одному, даже самому быстроногому крокодилу.
Таковы были мои первые уроки выживания в дикой природе. То, что я сумел выжить после них, позволило мне приобрести первый, бесценный опыт и сделать необходимые выводы.
Так я начал заранее выбирать маршрут, стараясь избегать мест, потенциально пригодных для засад, тщательно изучая в бинокль подозрительные заросли, холмы и скопление камней. Высокую траву я шевелил палкой, стараясь отпугнуть всех ползучих гадов. И конечно же я обходил каждую встреченную лужу. На ночь я тщательно готовил место для сна. Вырывая траву вокруг себя, разводя костер, по возможности я старался избегать спать на земле – и если ночевать приходилось в зарослях, старался изготовить себе нечто вроде подвесного гамака – из куска брезента и паракорда, имевшихся у меня.
Между тем, наступил пятый день моего похода. Людей по-прежнему не было. Зато, по части животных – царило полное изобилие. Кроме того, я стал замечать некоторые изменения в окружающей среде – после дней пути по саванне, где каждый холм казался копией предыдущего, земля под моими ногами неожиданно стала мягкой и влажной. Воздух, до этого сухой и жгучий, наполнился тяжелой, солоноватой свежестью, хорошо знакомой каждому моряку. Где-то рядом был большой и судя по запаху - соленый водоем.
Стали чаще попадаться солончаки. У одного из я повстречал еще одного яркого представителя местной фауны - носорога. Он стоял пощипывая жесткую траву и громко сопя. Два его рога – массивных и прямых, расположенных один над другим, казались оружием титана.
Помня о своих предыдущих встречах, я постарался осторожно обойти носорога стороной, но тут ветер донес до него новый запах – носорог, не спеша, тяжело переставляя столбообразные ноги, развернулся в мою сторону. Его маленькие, подслеповатые глаза искали источник запаха. И нашли. Он меня увидел. И тогда он издал звук – не не рев, а низкий, угрожающий гудок, как пароходная сирена. Он не атаковал. Он просто предупредил. Наконец, ударив ногой по земле и подняв облако пыли, носорог, с тем же неспешным достоинством повернулся и удалился. Он не боялся человека – он приказывал ему удалиться с его территории.
Каждая встреча с новым животным, оставляла в моем сознании глубокую царапину. Мой разум, все еще отчаянно цеплялся за обрывки логики, пытаясь выстроить все более шаткие мостики объяснений.
«Глухой заповедник... Научный эксперимент по восстановлению вымершей фауны... Значит, где-то должны быть ученые, ограждения, камеры...». Но я не находил – ни проволоки, ни вышек, ни следов шин. «Галлюцинации... от одиночества...». Но палка ударившая крокодила – отскочила с очень реальным, твердым стуком и земля, дрожавшая под ногами слоновьего стада и сами слоны, так же как и лев в двадцати шагах от меня, носорог, поедающий траву, быки-бизоны, встреченные мной, все были чертовски материальны для миража.
Осознание приходило не озарением, а как медленное, холодное ползучее чувство – как вода, сочащаяся в трюм обреченного корабля. Я уже не спрашивал себя - «Где я?» – мой вопрос теперь звучал по другому - «Когда я?».
И все же, до конца принять это было невозможно. Принять это - означало признать, что все мое прошлое – бандиты, «Вояджер» вся моя жизнь – все осталось где-то в непостижимой дали, не только в пространстве, но и во времени. От этой мысли можно было сойти с ума. И поэтому я продолжал идти - уже не к мифическому Порт-Саиду, а просто вперед, движимый инстинктом выживания и смутной, почти детской надеждой: «вот за следующим холмом..., вот за тем ручьем, я увижу, наконец, дымок костра. Человеческого костра. И все встанет на свои места».
Мои съестные припасы практически подошли к концу, приходилось экономить. Мой мир сузился до простых целей – вода пища и безопасная ночевка. И еще – тихое, почти молитвенное ожидание. Ожидание увидеть, наконец, не просто след зверя на песке, а просто след ноги обычного человека.
К вечеру пятого дня пути я вышел из последней рощицы тамарисков и... замер.
Передо мной лежала водная гладь, уходящая до самого горизонта. Это было не море – вода была спокойнее и мельче, ее цвет менялся от изумрудного у берега до глубокого синего вдали. Это было озеро, но озеро фантастических размеров, настоящее внутреннее море, запертое в чаше плоской болотистой равнины.
Берег был не песчаным пляжем, а целым лабиринтом жизни. Бесконечные заросли папируса – не чахлые кустики их ботанического сада, а настоящие джунгли. Толстые трехгранные стебли вздымались на четыре-пять метров вверх, увенчанные пушистыми коричневыми султанами. Между ними стлался ковер из водяных лилий с огромными, почти метровыми в диаметре, листьями и нежными белыми цветами.
Воздух гудел от мириад насекомых: стрекозы, размером с небольшую птицу, мошкары, кружащихся целыми облаками. И повсюду – птицы. Их были тысячи, десятки тысяч. Белые цапли, стоящие неподвижно, как статуи, розовые фламинго, вышагивающие на своих нелепых ногах по отмелям, окрашивая воду в персиковый цвет, Яркие зимородки, нырявшие за рыбой, крикливые чайки и крачки, пронзавшие воздух, стремительными атаками. Шум от их гвалта был оглушительным – живым, первозданным гимном изобилию.
Но это были только первые впечатления. Присмотревшись, я увидел и животных – на дальних отмелях, подобно живым скалам, нежились на солнце гиппопотамы, в зарослях папируса мелькали силуэты крупных антилоп, а в прозрачной воде у самого берега медленно патрулировали крокодилы, не те, чьего собрата я встретил в пути, а обычные нильские крокодилы, но в невероятном количестве. Крокодилы явно не испытывали никакого страха перед человеком. Они медленно плыли вдоль берега или просто лежали на отмелях и их спины сливались с корягами и илом.
И тут до меня дошло. Я не просто вышел к озеру – я вышел к дельте. Там, где должна быть узкая, знакомая полоска Суэцкого канала и побережье современного Порт-Саида, раскинулась гигантская, дикая, не знающая дамб и каналов водная система. Это было не озеро Манзала ХХI века – осушенное, загрязненное, изрезанное дамбами. Это была его прародительница – дельта Нила, в ее первозданной мощи, часть гигантской водно-болотной системы, которая в моем времени существовала лишь в палеонтологических реконструкциях.
Никакого Порт-Саида здесь не было и быть не могло, как не было каналов, кораблей огней. Только буйство дикой жизни, шумный, дышащий, абсолютно первозданный рай.
Я сидел и смотрел, как над озером садится солнце, окрашивая воду и небо в цвета расплавленного золота и кровавого рубина. Крики птиц стали тише, уступив место стрекотанию лягушек и таинственным всплескам в зарослях папируса. Воздух наполнился ночной свежестью и запахом цветущего лотоса.
Похоже, что первая часть моего похода завершилась безрезультатно – я вышел к намеченной точке, но цели цели так и не достиг, теперь нужно было прокладывать новый курс.
Часть третья. Глава 1
Берег, которого нет на картах
Пост Уаджет (Интерлюдия).
Пост назывался Уаджет – Глаз Гора и представлял собой насыпной холм из утрамбованной земли и глины, обнесенный плетнем из тамарисковых ветвей и тростника. В центре поста высилась сторожевая вышка – небольшая платформа укрепленная на четырех столбах, на которую вела деревянная лестница. Сверху открывался вид на северный рукав Великой реки и бескрайние тростниковые заросли, за которыми лежало Уадж-Ур, или - «Великая Зелень» - так жители земли Кемет называли море, омывающее страну на севере. При взгляде в другую сторону, раскинулись те же тростниковые заросли и бесконечные, непроходимые болота постепенно переходящие в Большое Соленое озеро, которое, правда, отсюда было не видно. С юга к территории поста подступали густые заросли колючего кустарника и небольших деревьев. Это была граница Нижнего Египта.
Служба в береговой страже считалось сравнительно легкой и выгодной, хотя и далеко не такой престижной – по сравнению с «настоящей» военной службой. Здесь не было изнурительных маршей по пустыням или долгих утомительных тренировок с оружием, когда палка старшего мгновенно опускалась на спину нерадивого воина, разукрашивая его в рисунок подобно шкуры зебры. С другой стороны, в береговой страже не было того, что делало жизнь простых воинов интересной, почетной и прибыльной – во время войны, воины были вправе рассчитывать на долю в общей добыче и доля эта была весомой, окупающей все страдания и побои полученные во время тренировок. Правда, так было не всегда, но у каждого воина, выступающего в поход была святая уверенность в возвращении домой настоящим богачом. Конечно, на войне могут убить, но и здесь - воинам гарантировалось достойное погребение. (По крайней мере – так им всем обещалось!)
Но главное, служба в береговой страже была лишена какой-то ...жизни? Здесь не было настоящего «военного» запаха – запаха пыли бесконечных ливийских дорог когда ноги втирали в подошвы песок – острый, как битые глиняные черепки, не было пота, стекавшего из под толстого парика, сплетенного из волокон растений и овечьей шерсти, в предрассветной засаде у нубийского оазиса, не было то ярости, которая охватывала воинов в отчаянной схватке с толпой хеттов, прорвавшихся к твоему лагерю. Да, наверное, служба в береговой страже была лишена...смысла. Она пахла гнилью и болотной сыростью!
Так думал старший воин Па-Нахт, проводя точильным камнем по лезвию бронзового меча-хопеша. Эту работу он проделывал машинально, по привычке, навсегда вбитой в его сознание и руки еще в учебном лагере, куда он попал в десятилетнем возрасте. С тех пор прошло уже больше тридцати лет, закончилась его военная служба, а привычка обращения с оружием – осталась.
Мерный скрежет точильного камня, делал мысли Па-Нахта, густыми и тягучими – как ил Нила после разлива и горькими, как пустынную полынь. Старый воин точил оружие не для остроты – оно и так могло рассечь буйволиную шкуру или плотно связанный пучок сухого тростника с одного удара. Успокаивающий металлический скрежет заглушал ворчание внутри самого Па-Нахта.
«Золото Похвалы»! Два ожерелья - тяжелых и холодных, лежали в сундуке у него дома. Первое – за первую Нубийскую компанию, когда он, еще молодой и сильный воин спас знак своего нома от нубийцев, зарубив при этом троих. Второй – он получил во время войны с ливийцами, будучи уже опытным воином-нетджеру и командиром десятка, отбив ночное нападение вражеского отряда. Кроме этого, он неоднократно удостаивался поощрений за личную храбрость и разумное командование вверенным ему десятком – о чем говорили три золотых, двенадцать серебряных браслетов на запястьях и золотое кольцо, полученное им непосредственно из рук фараона Пеопи I после особенно яростной битвы с хеттами и звание командира полусотни. Поговаривали даже о возможности перевода Па-Нахта в личную охрану фараона – Кентет-нишут.
Но главное все же было не только в наградах – со временем, Па-Нахт ощутил что-то другое, более важное, то что наполняло его жизнь смыслом. Что-то неуловимое - то, что таилось в молчаливом одобрительном кивке командира сотни, в уважительном приветствии старых воинов, безошибочно определяющих в тебе такого же, как и они, ветерана, в восхищенных глазах молодых парней, еще не познавших тяжести настоящего оружия и трудностей переходов через пустыни, в знании, что спина твоя будет всегда прикрыта, а твое слово – будет законом для подчиненных.
Но все хорошее не может продолжаться вечно – умер старый фараон, а новый - Пеопи II, видимо решил, что подлинное величие Египта заключается в строительстве пирамид и тайных обрядах жрецов. В результате пирамиды воздвигались все выше, а территория царства – постепенно уменьшалась. Откуда-то из неведомых земель приходили новые народы, каждый раз отгрызая себе по маленькому кусочку территории. Кусочки были маленькими, но и народов было много. Их оттесняли обратно, но они возвращались снова и снова. А новый фараон все возводил новые храмы и строил пирамиду, выше которой еще не бывало. В результате – средств на содержание войска стало не хватать. Это вызвало глухой ропот в войсках и тогда, всех недовольных – в первую очередь – старых, заслуженных ветеранов, стали по-тихому удалять из армии. Обычно, им выделяли небольшой земельный надел или распихивали по дальним гарнизонам в номах, или - на пограничные посты. Когда дошла очередь до Па-Нахта, его вызвали в резиденцию царского чиновника, куда он явился при полном параде – со всеми своими знаками отличия, пусть видят что значит заслуженный ветеран! Но даже до чиновника Па-Нахта не допустили. Вместо него, его встретил какой-то жеманный молодой человек, со знаками младшего царского писца, с головы до ног увешанный разными золотыми и серебряными побрякушками. Па-Нахт сразу заподозрил подвох.
Молодой человек, сладко улыбаясь, заявил Па-Нахту, что, мол, мы уважаем твои заслуги, храбрейший Па-Нахт, но дело строительства пирамиды сейчас гораздо важнее для священной земли Та-Кемет, поэтому средств на армию не хватает! Но наш божественный фараон, Пеопи II, в бесконечной своей милости и заботе о нуждах заслуженных воинов, распорядился одарить их земельным наделом, сообразно заслугам каждого. Ознакомься, храбрейший, с документом и можешь отправляться на свою землю хоть завтра! Главное не забудь воздать хвалу фараону и его скромным слугам, постоянно пекущемся о благе старых воинов.
С этими словами, писец, протянул Па-Нахту листок папируса с указанием мета расположения надела. Па-Нахт, в общем, и не ожидал какого-то особо хорошего участка, но то что ему предложили было настоящим оскорблением для него. Мало того, что земельный участок находился в заболоченном месте, так он был еще в местности на самой границе с Нубией.
В другое время, Па-Нахт, приученный к дисциплине, может быть и сдержался, но этот мягкозадый молодой писец, позвякивая золотыми и серебряными браслетами (ни один из которых, по убеждению Па-Нахта, не был заслужен им в настоящем деле!), снисходительно улыбался, чувствуя свою власть над дальнейшей судьбой ветерана и упиваясь ею! Тогда Па-Нахт не сдержался и высказал этому мальчишке все, что думал – теми словами, которыми привыкли выражаться старые воины.
Тогда этот молоденький негодяй, не стирая с лица прежней гаденькой ухмылочки, заявил, что раз Па-Нахт пренебрегает милостью Великого Дома, он может больше на нее не рассчитывать, пусть он отправляется сейчас в расположении своего отряда, и ждет окончательного решения по своему делу.
Через три дня, старый сотник – командир Па-Нахта, имевший кое-какие связи среди придворных сановников, вручил Па-Нахту предписание прибыть в ном Буто, для дальнейшего продолжения службы в пограничной страже.
Вручая листок папируса, старый сотник, пряча глаза, пробормотал:
Извини, старый друг – это все, что мне удалось сделать для тебя! Этот молодой ублюдок, сын обезьяны и гиены, очень настаивал что бы передать тебя суду фараона и отправить в каменоломни – за непочтительное отношение к царскому указу! К счастью, я кое-кого знаю – из тех, чье слово значит больше, чем слова какого-то мальчишки и было решено просто перевести тебя в береговую стражу. И мой тебе совет – уезжай, как можно быстрее! Наступают новые времена и мы – старые воины уже никому не нужны! Прощай, Па-Нахт, я был счастлив служить вместе с тобой!»
Прощай и ты, мой командир! Я знал, что ты не бросаешь своих! Для меня было честью служить под твоим началом! Если боги дадут мне возможность когда-нибудь отблагодарить тебя – я с радостью верну тебе долг благодарности!».
На следующий день Па-Нахт уже был на пути в Буто.
Но по прибытии туда, выяснилось, что его и там особо никто не ждал – в результате ему пришлось переехать в один из дальних участков – в крепость Пер-Сопду, в распоряжение начальника береговой стражи - Амени.
Поначалу, служба не показалась Па-Нахту трудной. Начальник береговой стражи принял Па-Нахта немного настороженно, но в целом – доброжелательно. Кроме того, в пограничном гарнизоне, оказалось несколько старых бойцов – таких же ветеранов, как и Па-Нахт: лучник-педжету - Ахмос, копьеносец-нетджеру – Джеди, воин-сау- Кену, или воин-наставник Тети. Чуть позже к их компании присоединился перит-сапер - Пепи, из бывших ремесленников.
Кроме того, Па-Нахт, для которого служба была смыслом жизни, стал выделять и отбирать себе наиболее способных и перспективных молодых стражников, рассчитывая, со временем, создать нормальный, боеспособный отряд береговой стражи. Друзья-ветераны поддерживали его в этом начинании, вот только молодежь поступающая в береговую стражу, набираемая из местного населения – преимущественно из детей рыбаков и охотников, была совершенно «сырой» – они постоянно путали команды, забывали половину из того, чему учил их Па-Нахт уже на следующий день, часто засыпали на посту, не понимали значения дисциплины в армии. В общем - хлопот с ними было много и до настоящих воинов им было еще далеко - о чем им постоянно напоминал Па-Нахт. Но это еще можно было понять, в конце концов - что взять с простых крестьян, для которых попадание в береговую стражу, было почетным и главным событием в жизни. Гораздо более серьезная проблема появилась у Па-Нахта очень скоро и проистекала она от его непосредственного начальника – Амени.
Начальник береговой стражи участка Пер-Сопду (центр которого находился в одноименном поселении и небольшой крепости – тоже с таким же названием), Амени, оказался чиновником, а не воином и мало что понимал в тех делах, которыми занимался Па-Нахт. По мнению Амени, занятия Па-Нахта с молодыми стражниками – были пустой тратой времени. А главным, так считал Амени, было установление и поддержание порядка на вверенной территории. При этом, сам порядок, Амени понимал как-то странно. Будучи выпускником самой престижной школы писцов - «Дом жизни в Мемфисе», Амени от всех подчиненных командиров и начальников постов он требовал предоставления бесчисленных письменных отчетов, донесений, реестров и актов - о расходах пшеницы и ячменного пива, отпускаемых для пропитания стражников, о заготовке рыбы, о списании древок копий, сломанных в ходе обучения или старой обуви, стоптанной воинами, о количестве купеческих кораблей, следующих в Мемфис и из него, о корме для почтовых голубей – словом, на каждое действие – Амени неукоснительно требовал письменного отчета по форме, которые он сам выдумывал.