Безликая Невестка

Над полем раздаётся щелчок кнута, Высшая Искусительница недовольно цокает. Огненная стена растворяется по велению её руки, заражение троп распространяется, магия, прежде подвластная Невестке, изменяет приказам. Переплетённые языки расходятся в стороны, над толпой проносится быстрая песнь. Лизастрия отводит от себя наваждение, в котором раздаются ободряющие речи и слова силы, пропитанные дурманящим приказом наступать. Демоницы, ощущая прилив сил, разворачиваются близ порталов и, гонимые жаждой крови, врезаются в спину Чемпиона, пытаясь пробиться сквозь шкуру и языками примыкая к оголённым участкам кожи. Смертные отказываются бежать, порталы заново вспыхивают, порождая новые орды. В это же время Лизастрия окончательно преодолевает защитные барьеры Искусительницы и проявляется позади неё, сверля взглядом. Демон в ответ остервенело шипит, с наслаждением улыбаясь. Слуги вокруг, ласкающие её плоть, загораются и погибают по воле Невестки. Их плоть подступает к ногам, омывая кончики ботинок.

Маледикт внизу крутится с молотом в руках, переламывая кости ближайших демонов, но постепенно утопает в телах. Яд затекает в его пасть, кровь смешивается с ним, в глазах мужчины блестят нехорошие огни порочного наслаждения… Истребление и бойня превращаются в искусство… это раскрепощает его. Невестка беспокойно прикусывает губу. Она не знает, насколько Маледикт устойчив к порокам и магии… и не потеряет ли она его в этой бойне.

— Слишком самоуверенно для той, кто проигрывает всего лишь двум детям Матери. Умолкни навсегда, твой приговор — смерть.

— Тебе ничего не изменить, моя милая… лучше присоединись и хоть раз в жизни испробуй сладость запретного плода… может, тогда ты умрёшь от истинного наслаждения в плену у одной из нас. Поверь, мы умеем делать приятно даже таким, как ты…

Голос сладок и порочен. В нём слышится Сойка... и мужской тембр, ей неизвестный. Это сводит с ума. Оградив разум от порчи при помощи молитв, Невестка пытается атаковать её пламенем. Но огонь соскальзывает с кожи и одеяний, перекидываясь на остатки последователей.

— Я хочу тебя, маленькая актриса Безымянного, я хочу опорочить тебя Ему назло и во славу Тёмной Госпожи… хочу понять, что же такого в твоей жизни, ради чего стоило переписать столько сюжетов...

— Я не служу владыкам, ни Безымянному, ни кому-либо ещё!

— Верь в то, сколь пожелаешь... марионетка.

— Ты будешь молить меня о пощаде...

— Значит, тебе нравится быть главной, моя актриса?... Не хочу тебя разочаровывать, но обычно танец веду я.

Демоническая тварь напротив ни на секунду не перестаёт улыбаться. Четыре расписанных кровавыми письменами руки: одна — белая, словно снег, другая — чёрная, подобно углям, третья — мужская, четвёртая — женская. На каждой — набор когтей, скрученных в форме серпов. Обнажённая грудь маняще покачивается из стороны в сторону. Всё тело расписано извращёнными молитвами и изображениями лиц, запечатлённых в припадке наслаждения. В центре груди зияет раскрытая пасть, из которой лезут несколько щупалец и отростков. Из спины, на мясистых отростках, покрытых чешуёй, клацают хитиновые клешни, чьи резцы остры, как лезвия мечей, и волнисты, словно кинжалы Воронов. Ещё две клешни тянутся к Лизастрии из раскачивающихся бёдер; вместо костных образований они вооружены сросшимися саблями. В их отражениях Лизастрия видит чужие глаза и длинные языки, украшающие лезвия, словно руны.

Но тело Искусительницы ничего не стоит, оно меняется каждую секунду… оно нереально. Голос — самое страшное оружие, голос убивает и отвлекает. Взгляд цепляется за прозрачную вуаль, которая покрывает всё тело демоницы. Она не скрывает ни единого изгиба тела, не пытается добавить тайны извращённой фигуре, а лишь подчёркивает всю глубину падения и безумной похоти. А также она соткана из человеческой кожи. Ткань живая, люди, из которых было создано одеяние, продолжают молить о Её пришествии, о Её поцелуях и многом другом… чего Лизастрия предпочитает не слышать. Молитва в мыслях и сердце заглушает пришествие Истерис, но внутри мыслей постепенно нарастает томный стон. Ноги демоницы стремительно меняют свой образ: то проявляясь на тропах как змееподобный торс, то копируя латы Лизастрии, то имитируя жилистые ноги демонеток. Гремят золотые цепи, тело кружится в танце, протягивая вперёд одну из человеческих рук, приглашая Невестку на бой, но стоило только Лизастрии ударить по ней разящей тьмой, как демоница исчезла, появившись на краю арены.

Театрально вздохнув, Искусительница мановением одной из рук посылает в сторону Маледикта несколько ласковых слов. Порхающие бабочки её воли проникают в тело сквозь тонкие порезы, оставленные на броне. Розовато-жёлтое облако на мгновение скрывает лик Чемпиона Смерти, а после мужчина начинает двигаться куда-то вдаль, растворяясь среди орд и не прекращая орудовать молотом. Только вот хриплый вой и гогот превращаются в тяжёлое, влажное дыхание, словно звериная натура одолевает людское сознание… а тело медленно растворяется в изнанке, всё чаще мелькая и загораясь розовыми символами Истерис.

— Твой маленький дружок не поможет, он слишком занят, утопая в наслаждении, что я подарила ему. А вот с тобой мы поиграем, котик. Всегда было интересно, каковы на вкус бездушные… ты будешь моей первой. Это великая, великая честь… Сначала я отведаю твои губы, когда-то они знали тепло… На вкус они как цветки смерти. Потом предамся греху с шеей, оставлю на ней свои метки… А после доберусь и до твоего тела, оно уродливо, но эта грязь так возбуждает…

— Ты тоже будешь моей первой… первой из искусительниц, которую я заставлю самолично вонзить когти себе в сердце. Именем Матери Смерти, ты будешь смотреть мне в глаза, убивая себя. Клянусь. Loco!

— Caecitas!

Разряды бушующей магии сталкиваются и сплетаются между собой. Вокруг разлетаются снопы разноцветных искр, запах горелых волос и жжёного сахара наполняет пространство. Ярко-розовая вспышка, которая должна была выжечь зрение, лишь временно ослепляет, заставляя Невестку быстро отступить. Руки инстинктивно чертят в воздухе багряно-чёрный щит, покрытый смесью еретических и имперских рун. Искусительнице тоже удалось избежать видения, что попыталась наслать на неё Лизастрия, ловко ускользнув в сторону и перехватив часть магии на сабли. Но уже вскоре, пользуясь слабостью Чтеца, демоница вновь пытается атаковать, врезаясь клешнями в защитный барьер. Руны вспыхивают, сливаясь в единую, раскалённую добела магму. Клешни трещат и медленно разлетаются на куски, сабли визжат и стонут. По телу демоницы ползёт магмовый след, сжигающий золотые украшения и терзающий плоть. Но злобный хохот Искусительницы только усиливается. Жар и ощущение провала лишь стимулируют её изящные движения, подстёгивая и дальше наслаждаться пыткой. Но видя, что преимущество потеряно, а щит держится, демоница не рискует атаковать вновь. Когда зрение наконец возвращается, служительницы Тёмной Госпожи рядом уже нет.

Демоническая тварь искусно прячется средь складок реальности, выжидая момента, чтобы нанести удар, играясь с жертвой, насылая видения и насмешливо шепча пошлости, в красках и со смаком описывая каждую позу, в которой будет наслаждаться телом Невестки. Наугад пытаясь попасть в высшего демона длинными всполохами грубо вырванного из тел пламени, Лизастрия замирает, видя вдалеке силуэт Маледикта.

Чемпион Смерти всё дальше и дальше отходит вглубь демонической орды, начиная постепенно выдыхаться и пропускать удары. Его лицо в неровных шрамах, часть шкур порвалась, повиснув разодранными клочьями. В один из моментов фигура Чтеца исчезает в фиолетовых щупальцах, и раздаётся крик агонии. Пальцы Невестки пробивает дрожь — неужели… конец? Опустив пальцы, она растерянно смотрит в фиолетовую дымку, где видит один только блеск Рукгарда, потерянного среди тел.

Но он не мог умереть. Вдалеке звучит его радостный клич, это всё бред, видение от Искусительницы, которое всё же попало в цель. И достигло своей цели. Хлопок и скользящий шорох — лезвие проклятых клинков проникает сквозь раскалённое сплетение рун. Магма испаряется и осыпается на землю, больше не имея в себе магической искры. Словно чувствуя укол сомнений, поразивший сердце Невестки, служительница Её врезается в тело со всей яростью, жаждой и нетерпением раскроить рану. Возникнув во вспышке света, тварь истомно вздыхает над ухом, пробивая барьеры. Лезвие сабли срезает с головы девушки ещё одну прядь волос. В последний момент раскусив обман, Лизастрия успевает пошатнуться в сторону. Искусительница промахнулась, ударив мимо шеи. Но, вмиг осознав свою ошибку, демон незамедлительно бьёт клешнями в тело, роняя Невестку на землю. Клешни и руки мнут сталь, часть тела опускается на заражённые порчей тропы, начиная покрываться липкой жижей.

Недолго думая, Лизастрия устремляет свой взор в распахнутые от экстаза зрачки искусительницы, устанавливая желанную ей ментальную связь. Теперь они равны... и каждый оказался заперт в разуме иного. Великий холод и застой души, что благословлена Матерью, соприкасается с развратным, пылающим миром наслаждений, который обещала демону Истерис. Вокруг пустота… Всё замедляется, безумная пляска стали и огня сходит на нет. Они равны, они видят друг друга, их разумы сплетены в единую канву, где каждый читает противника… Только вот Невестка знает, как силой ломать разумы, а искусительница нет.

Демону ведома тонкая нить соблазнов, обмана и вожделения, в то время как работа Чтецов груба и действенна. Искусительница падёт, если не сумеет разорвать связь. И демон понимает это. Тонкие, практически незаметные проблески чёрных, когтистых лап врезаются в открытую душу демоницы. Клешни Искусительницы царапают броню Лизастрии, стараясь найти новую брешь. В мыслях у демоницы проносятся бесконечные оргии, восхваления от одурманенных людей, ласки и пороки всех веков. Воспоминания медленно гаснут под молитвой Матери, растворяясь в пустоте. Силы проникают глубже, видения рушатся, подчиняются воле Смерти. Восхваления становятся молитвами и часами одиночества, боль, что вызывала сладострастные вздохи, перестаёт приносить удовольствие… Бесконечные смертные умирают в воспоминаниях прежде, чем успевают сделать Искусительнице комплимент.

Искусительница же видит внутри Лизастрии только смерти последних дней, тяготы и лишения, которые прожила Невестка. Боль, убийства, голод, потерянность… В душе Чтеца пусто. Сознание закрыто. Не за что ухватиться, нечего извратить, нечем манипулировать, кроме мрачной решимости довести дело до конца. И ни одна попытка демона не венчается успехом. Её голос заглушен, её прекрасный, нежный и столь страстный голос утопает в могильном, заунывном пении заветов Матери Смерти, которые твари неподвластны. Искусительница не способна изменить волю Матери, ибо Матерь Смерти не оставляет своё оружие без присмотра… Чего нельзя сказать о покровителе Искусительницы.

— Нет... Нет, нет, пусти!

— Моли меня о пощаде, тварь...

— Отпусти меня! Я не могу умереть, не могу...

— Моли.

— Прошу, прошу тебя! Я сделаю все, все что ты можешь пожелать!

— Нет.

Клешни служительницы Её ослабевают, тело начинает дрожать. Смертельный марш движется по разуму демоницы, воля Лизастрии непреклонно проникает в подкорку сознания, стирает краски с воспоминаний, заглушает голос Тёмной Госпожи… впуская в тело жажду смерти и холодные касания Матери. Она изучает дар, ей преподнесённый. Могильный холод сотрясает тело, чёрные когтистые лапы уже глубоко внутри демоницы, они сжимаются вокруг её сердца и разума, подчиняя их себе.

Искусительница в ужасе отступает, пытается сбежать сквозь тропы, но силы покидают её тело так же стремительно, как проходила атака. Верхние клешни ломаются от конвульсий, но связь не так крепка… Одно резкое движение, и она прервётся, одно движение, и когти оставят раны, но не подчинят её. И демон сопротивляется, чувствует лёгкую, обманчивую надежду, которую сама Невестка позволяет ей чувствовать. Она кружит вокруг и извивается, стараясь вырваться из-под воли Матери Смерти. Но демонице неоткуда почерпнуть силы, вокруг нет никого... За платформой только мертвецы, никто не хвалит её и не воспевает. Поднявшись с земли, Лизастрия берётся за её пылкие плечи и ставит перед собой на колени. Холодное пламя блестит в отражении расширенных зрачков. В этом пламени вся жизнь демона, никчёмная и бессмысленная, она гаснет по воле Лизастрии. Её ничто не спасёт. Служитель вынес приговор. Таков Завет Смерти. Убить себя — единственный выход.

— Нет… нет… как можешь ты…

Голос отражается в сознании демоницы. Теперь уже голос Лизастрии захватывает разум. Только её голос звучит внутри искусительницы.

— Убей себя.

— Нет, я не могу проиграть, она обещала мне вечную жизнь, молодость, обещала что всё…

Её голос повсюду. Её голос везде. Её голос смывает волю Истерис. Её голос...

— Убей себя.

— А как же возвышение? Как же веселье, как же…

Её голос это приказ...

—Убей себя.

— Ибо таков завет смерти.

А завет должен быть исполнен. Любой ценой.

— Убей себя.

— Во имя Её.

Пара клешней поднимаются вверх, направляя лезвия клинков в сердце искусительницы. Сталь сабель неестественно сгибается и начинает медленно приближаться к оголённой груди, к затихшим отросткам и бледной коже. Пасть по центру мертва и истекает чёрной, отравленной кровью. Огонь в глазах Лизастрии гаснет вместе с последним воспоминанием демоницы — памятью о контракте, который та заключила со своей Госпожой.

Слаба… молода… бывшая смертная. Лизастрия кривится: эта победа ничтожна и даже оскорбительна, ведь Невестка была недалека от провала. А ведь Искусительница даже не одна из первородных, лишь заблудшая еретичка, что повелась на обещания Владыки наслаждений. Для неё нет ни милосердия богов, ни жалости со стороны убийцы — лишь казнь собственной рукой, пред мигом осознания тяжести грехов и того, сколь скоротечна благодать Истерис.

Клешни сгибаются из последних сил, противясь воле Невестки, но душа еретички сломана на части и горит, её уже не может спасти ни контракт с Истерис, ни сексуальная жажда, ничего. Лизастрия — есть Смерть. И Завет Смерти должен быть исполнен. Треск костей раздаётся напополам с хриплым стоном, лезвия насквозь пробивают чешую и насаживают бьющееся сердце на бледную сталь.

Демоница смотрит в глаза Невестке, со рта медленно текут ручьи блестящей, фиалковой крови, смешанной с наркотической слюной. Человеческие руки безвольно опускаются и покачиваются над землей, с них заживо слезает кожа, осквернённая заветами Владыки Наслаждений. Клешни беснуются, потроша сердце, но вскоре отрываются, падая к ногам Лизастрии. Кожа начинает загораться чёрным огнём, с губ слетают чьи-то имена и невнятные южные слова, которым Невестка не придаёт значения. Неудивительно, что именно выродок с юга оказался достаточно глуп, дабы заключить сделку с Владыкой… Смерть его становится слаще с каждой секундой.

Оставив искусительницу истекать кровью в медленной агонии, Невестка устало приближается к краю пока ещё существующей платформы, пытаясь разглядеть среди бегло отступающих демонов облик Маледикта. И не узреть его попросту невозможно. Словно разбушевавшийся медведь, Чтец крушит отступающих тварей, передвигаясь на всех четырёх конечностях. Рукгард увяз в черепе второго слона, убитого Маледиктом. Клыки и кулаки Чемпиона с животной ненавистью перемалывают слуг Истерис в бесформенные куски пульсирующей плоти. Рев, раздающийся при каждом зверском побоище отступающих еретиков, заставляет тропы дрогнуть и подчиниться.

В последний раз обернувшись на останки искусительницы, Лизастрия ловит на себе её чувственный, внимательный взгляд. Взгляд не демона, не сломленной… Взгляд безумной куклы. Взгляд… не человека и не демона. Внезапно лицо, прежде растерянное и сломанное, искажается в ужасающей улыбке. Пальцы человеческих рук хватаются за рукояти клинков, вонзённых в грудь, и бывшая искусительница практически поднимается, захлёбываясь собственной кровью. В трепете замирая на месте, Лизастрия не может поверить в то, что видит. Глаза ищут внутри пустующих зрачков демона ответ, но там лишь отражения её души, извращённой, жаждущей насилия, крови и любви. Отражение, горящее так ярко… как душа не горела никогда. Отражение… которое осталось в прошлом.

— Думаешь, ты победила? Я веками пировала вашими душами, я замучила тысячи людей. Моя госпожа уже осчастливила меня, позволив отомстить всем этим вычурным ублюдкам…

— Убей себя. Немедленно.

— На моё место придут новые, они будут злее, они будут сильнее. Они ударят по тем, кто тебе дорог.

— Убей. Себя.

— Во второй раз не сработает, котёнок… Обними же меня в последний раз и запомни мой запах… Когда придет день, ты узришь, что я построила, и будешь молить Госпожу принять тебя в свои объятия. А она разорвёт тебе глотку, раскроит грудную клетку и вырвет позвоночник. И ты будешь плакать от счастья, ибо нет судьбы лучше, чем умереть за свою любовь… чем умереть за Нее…

— Прочь! Сгинь! Именем Ее...

Искусительница срывается с сабель, на которые сама же насадила своё тело, и делает несколько неровных шагов, заваливаясь на плечи Невестки Смерти. Из её тела выползают внутренности, слизь и кровь проникают под доспехи, обдавая кожу жаром. Демоница поднимает голову, глядя в глаза Невестке. В её зрачках крутится любовный бред... она не видит её, только свою фантазию. В лицо бьёт смрад, похожий на запах сгоревшего шоколада. Искусительница прижимается к шее, оставляя на коже символ Истерис. Отростки демонического рта режут кожу вокруг, ломкие волосы, застывшие от запёкшей крови, щекочут лицо и губы. Руки мёртвого демона страстно берутся за талию, прижимая Лизастрию к себе. Но вскоре отпускают. Глаза демоницы закрываются, смерть настигла её.

Невестку трясёт от отвращения и гнева, овладевших разумом. Тело демоницы с громким ударом оседает на земле, глаза закатываются, с губ срывается последний вздох облегчения. Лизастрия делает несколько шагов назад и падает на колени, не в силах сдержать порыв рвоты.

Тело ломит, как при сильном ознобе, разум теряется в смеси отвратительных вкусов, порочного возбуждения и запаха скверны. Даже попытка очиститься с помощью пламени не помогает, лишь сжигает плоть шеи, но та зарастает быстрее, чем огонь добирается до связок и мяса. Что бы ни сделала с ней искусительница, это приводит Невестку в состояние праведного гнева… и отчаяния.

Плечи дрожат, но выбора нет. Ей нужно очиститься, избавиться от клейма Тёмной Госпожи. Она не её игрушка, никогда не станет ею! Вырывая из клешней саблю, Лизастрия внимательно осматривает оружие, пытаясь учуять в нём скверну или яд, но клинок кажется чистым. Секунда… вторая рука загорается целебным пламенем, с губ льются рваные слова молитвы. Невестка на мгновение забыла все молитвы и святые слова, выученные ею с рождения. Но молитвы не помогают, а время идёт... времени слишком мало. Резкий взмах… кусок кожи с проклятым символом остаётся на лезвии, кровь вырывается бурным потоком. Ужасная боль и шум в сознании практически лишают Лизастрию сил, чтобы излечить рану, но стиснув зубы и закрыв глаза, она прикладывает ладонь к кровоточащей шее. Пламя взметается вверх столбом чистой силы, крик разносится по тропам оглушительным, пронзительным воем ненависти, который спугивает остатки демонической орды, что пытается дать отпор Маледикту. Падая на колени, Лизастрия не может сдержать слёз. На руке тлеет горелая плоть и запёкшаяся кровь, перед глазами — собственная кожа, на которой выступают насмешливые слова броского розового цвета.

— Сожги себя полностью, но ты помнишь касания, любовь, его тепло и запах пороха… вырви своё сердце, но Владыка страсти помнит твои грехи. Мы рядом. Мы здесь. Мы с тобой.

Сдерживая тихие стоны отчаяния, Лизастрия медленно поднимается с земли, продолжая держать пальцы около раны. Страх… он с ней. Впервые за эти дни он пробрался в её несокрушимую душу. Тело корчится от слабости, взгляд делает всё, только бы не смотреть на шею. Но неизменно возвращается к ней: там ли печать? Действительно ли Истерис навечно привязала её к себе? Шагая к смеющемуся во всю глотку Маледикту, Лизастрия отчаянно шепчет молитвы, едва не плача от бессилия и гнева, рождённого в душе. Но Они молчат, как и всегда. Пальцы медленно срываются с недавно зажившей кожи. Лизастрия поднимает руку и замирает, глядя на отражение. Тонкая, практически незаметная трещина, что режет белизну её плоти. Незначительный знак… которому кто-то может не придать значения. Маленький шрам, от которого разрастаются совсем крохотные метастазы ереси, пурпурного цвета, похожие на синяки. Но Лизастрия точно знает, что это, и понимает, что отныне ей не избавиться от знаков Тёмной Госпожи. Отчаяние захватывает душу, но показать этого нельзя. Спрыгнув с платформы, Лизастрия оказывается рядом с Маледиктом, который вбивает коготь в лицо одной из демонеток, не успевших бежать. На мгновение удаётся выдавить жалкую улыбку. Оглядываясь на поистине чудовищную бойню, которую устроил Маледикт, на душе становится значительно легче.

— Всё кончено.

Сухо констатирует девушка, стараясь стоять к Чтецу другой стороной лица.

— Ты доволен битвой? Седьмой легион получил свою посмертную жатву?

— Доволен ли я? Оглядываясь вокруг… я вспоминаю те великие сечи, в которых сражались мои братья. Я видел их образы, врезающиеся в плоть нечестивых тварей, слышал голоса, зовущие меня в небесные чертоги, прямиком к ним… Мои длани орошены нечистой плотью, духи моей родной деревни, что преследуют меня, насытились чужой болью и готовы петь нам свои кличи. То была великая битва, о которой скальды сложили бы легенды… не будь для нас обыденностью сражаться в таких баталиях. Ты проявила себя достойнейше, сестрица… Когда придёт час проститься, я буду сожалеть лишь о том, что больше не смогу пролить с тобой свою кровь.

— Где мы вообще находимся? Этот бой… он где-то близ церкви?

— Мне неведомо… молот ведёт меня к бойне, и неважно, как далеко это место от нашего пристанища. Но не опускай носа, Сноха. Возвращаемся мы всегда туда, откуда начали… пора домой, покуда какое-нибудь младо́е дурачьё не приведёт к нашему оку всю церковь.

— Значит, молот сам выбирает себе цель? Откуда он у тебя, Маледикт? Я ведь чувствую, что это не обычное оружие.

— Это венец творения Седьмого легиона… Рукград.

Руны на клине молота ярко вспыхивают, словно оружие слышит разговор и откликается на имя, данное ему кузнецом.

— С ним в бой шёл наш великий тан, что своей грудью прорвал кольцо предательских выродков и вывел нас на волюшку… Он хранит память и силу последних ревнителей Седьмого легиона. Молот переходил из рук в руки с каждым погибшим. Тогда я был в ордене унтером и последним взялся за его рукоять. С того момента больше никто не прикасался к этой хладной стали. Мне неведомо, какими чарами ковали его, и не вижу я духов, как наши ведуны, но Рукград знает, куда вести мою ярость, и знает, как вернуться обратно, если сеча закончена.

— Было бы занятно изучить его…

— Нет. Я не позволяю никому прикасаться к нему, даже Кендерик усмирил своё любопытство, смирившись с моей волей. Подчинишься этому и ты, Сноха Смерти.

Голос Маледикта не предполагает ни спора, ни возражений, ни обсуждений. Чтец взваливает на плечо оружие и отворачивается, неспешно двигаясь к открытому порталу.

— Будет так, Чемпион Смерти… Может, наконец обсудим то, что предстоит нам в дальнейшем?

— Ты об уничтожении ковена ведьмовских ублюдков? Кендерик рассказал, что нас ждёт. Если ты по какой-то причине захочешь вести с ними беседу… лучше оставь меня позади. Нет ничего слаще, чем крошить косточки слабых ведьм. Я не уверен, что смогу удержаться от новой битвы с их жалким выводком. Не в обиду тебе, Сноха. Ты без клинка блатного или оружия иного смогла уничтожить проклятую дьяволицу, то был достойный бой… пусть и не понять мне радости битвы, если твои руки не в плоти вражин, а на клыках не журчит их кровь.

— Ты знаешь, с кем нам предстоит столкнуться, или просто обобщил все южные ковены магов?

— Догадываюсь… Не так давно бывал я в гибельных топях, отрадное место для меня и мне подобных. Вечный бой с природой, с растениями, с людьми и демонами… я был там словно на небесном пире.

— Чем ты занимался в цитадели?

— Выполнял свой долг.

Лизастрия чувствует, что это не всё. Но не решается спросить.

— И тебе удалось выяснить, чем является культ.

— Слыхал разные шепотки от разведчиков о ведьмах, что таятся среди деревень южной стороны. Женщин и девочек похищают, уродуют ритуалами, а затем те возвращаются одержимыми, подчиняя себе слабых южан. Звались они, кажется, воинствующим сестринством… но лично их плоть я не испробовал. Не успел.

— Ценно… Если они правда одержимы, вести разговор не имеет смысла. Будем держаться стратагемы уничтожения, сестринство падёт. Ни к чему уродовать лик Полка Истины их скверной. Разумеется, если они не смогут удивить нас чем-либо, кроме поклонения Владыкам.