Безликая Невестка

По вину бежит рябь, силы вырываются из-под контроля, глаза слезятся. С трудом контролируя пульсирующую боль, Лизастрия овладевает собой. Лишь тик правого глаза, похожий на быстрое моргание, выдаёт внутренний страх. Кайрат кивает, отпивая вина. Уловка сработала, понтифик даже не попытался проникнуть в её мысли.

— Орден не мог потерять тебя, он и не собирался терять тебя из-за такой глупости. Кендерик, всё семейство Лессеров, даже, упаси Близнецы, Тревесья, и тот явился к Императору с одним единственным требованием — отмена твоей казни.

— Только они? Не были ни моей семьи, ни...

— Ещё среди посланников стояла Гончая… сама Гончая Империи уверила Императора, что ты должна жить. Все они требовали изменить приговор. Потеря Чтецов для Него была невозможна, голос вернейшего соратника, возможно, стал решающим… ты ведь ему тоже нравилась. До сих пор помню, как магистр передавал слова Его о тебе… “Минутная слабость свойственна слабым и нищим духом, она таковой не является… казнь состоится, но вместо неё умрёт другая. Семья будет оповещена, но для Империи судьба Лизастрии Рихтер останется триумфом справедливости… и порчи, способной извратить каждого.”

— Кто еще знает что я жива?

— За пределом столицы? Мало кто. Верховные члены орденов, приближённые Императора, столичный матриарх крови... Обыватели считают тебя мёртвой. И стоит оставить их в этом блаженном неведении. По крайней мере, за исключением тех, кто будет состоять в твоей свите.

— Но когда я встретилась с Митеем, он не признал во мне еретичку, что покушалась на жизнь Императрицы! Неужели все паломники, все скитары и члены ордена, что встречали меня при посвящении, будут способны сохранить тайну?

— Кха… разумеется, нет. Потому что единственные, кто присутствовал на посвящении помимо совета, были калистки и прелат, находящиеся в трансе. Та толпа Чтецов и скитаров, которую ты видела, была лишь галлюцинацией из-за всех токсинов, которые в тебе оставались. А Митей… О Близнецы, до чего же нелепое имя!

Кайрат искренне зол на мужчину за тот факт, что имя несуразно и принадлежит простому люду. Невестка даже видит ненависть в его зрачках.

— Ты хоть представляешь, как мы далеки от столицы и как далека от собора деревня этого плебея? Он слышал о тебе только в этом месте… а ныне здесь о тебе не говорят. Ты мертва для всех, кроме примерно двух сотен человек. Думаю, лучше оповестить об этом твоего нового знакомого, дабы не возникло… проблем.

— Но почему Кендерик ничего не рассказал мне об этом? Ни о чём из этого?

— Понятия не имею. Но вот что — сегодня ты наговорила лишнего. Я распущу слухи, что когда-то ты работала на Рихтер, постарайся впредь и дальше придерживаться этой легенды. Нам ни к чему сейчас создавать лишнюю смуту внутри Чтецов более осведомлённых, чем вчерашние деревенские пахари.

— Разумеется, Кайрат. Спасибо вам. Что касается моей семьи, она…

— Ни одного письма. Ничего. Но была какая-то странная записка от неизвестного лица. Кендерик не счёл нужным отдать её тебе. Я его понимаю, прошлое у всех нас не лучшее… лишние воспоминания — это порок и слабость. Многие намеренно просят избавить их от памяти. Если понадобится, обратись к одному из понтификов, мы все способны избавить разум от гнёта былого.

— Почему я сделала это? Что я рассказала наставникам, может, на суде? Должна же быть причина…

— Посланник Уиртмэля извратил твой разум и приоткрыл занавес грядущего, как ты считала, истинно верного. Пытки, которым ты подверглась в трущобах, пустили по душе корни греха, осколок внутри рос и питался тобой, совращал каждый миг в течение нескольких лет. На суде ты кричала, что Империя падёт, если рядом с Императором появится, цитирую: “Волк в белой шкуре, окроплённой кровью и снегом, откуда тот прибыл ко двору Его, вечно златому, а ныне украшенному алым.”

— Я пала… так просто? От одного высшего демона и… пророчества?

— Два года наедине с демонической тварью, два года, которые ты слушала шёпот Владыки Горечи, ты описывала то существо, что являлось к тебе, на допросе у Клеймящих. В нём мы опознали не высшего демона. Сам Уиртмэль, по крайней мере, некоторая его часть, говорил с тобой. И, со слов наставников, не первый раз… удивительно, что ты сопротивлялась так долго.

— Что-нибудь ещё?

— Чего бы тебе хотелось знать?

— Что в итоге с Императрицей… я успела навредить ей?

— Нет, на защиту пришла младшая Гончая, Эскаль де Вир. Ты сдалась при её виде, замерла… словно демон в мгновение отпустил тебя, показав всю полноту греха, что произошёл. Она, кажется, успела ударить тебя в грудь…

— Не она. Это стилет… Ксива.

— Мелкая, мещанская тварь очернила твоё тело? Мерзость… я давно говорю, что непозволительно давать черни оружие, вот к чему это обыкновенно приводит.

— Я пыталась убить Императрицу, у него не было выбора!

— Полно тебе, Лиз, наш Император — фальшивка… последний истинный наследник Близнецов пал во время ереси. Единственная заслуга нынешнего владыки стали… это скорость, с которой его род вцепился в трон. Впрочем, неважно… пожалуй, сейчас я сболтнул лишнего. Если это всё, думаю, тебе всё же стоит отдохнуть перед дорогой.

— Откуда ты знаешь так много, легат? Судя по всему, Тревесья должен ненавидеть тебя не меньше, чем меня. Да и от тебя я не слышала о нём ни одного лестного слова. Вряд ли он доверил тебе тайны, которые сопровождают всю эту историю.

— Твой путь показался мне удивительно интересным, и я лично изучил все документы. Немного обмана, немного шантажа столичных бюрократов, пару трупов… и вот передо мной вся твоя жизнь. Никогда не знаешь, что пригодится на войне, может, то, что я рассказал тебе, изменит ход истории. Может, и нет.

— Я… пожалуй, вернусь в зал, Кайрат. Мы продолжим путь до твоей деревни, клянусь.

— Превосходно, я знал, что с тобой можно будет сотрудничать… Долг будет исполнен.

— Любой ценой. Ибо это завет Матери Смерти… ещё один вопрос, если позволите.

— Предлагаю перейти на более личное общение, всё же ты не шавка из тюрьмы, попавшая сюда как расходный материал, мы равны в ценности крови… и пользе, которую приносим ордену.

— Хорошо, Кайрат… где сейчас Коренс? Я… обязана увидеться с ним.

— Лорд без земель? Ах, точно… ты его любила, помню, помню. Он в соборе последней надежды, туда стянули всех высших легатов и их представителей, Коренс заменяет Агнессу Пит, если когда-нибудь слышала. Он её фаворит.

— Впервые в жизни. Спасибо, Кайрат.

— Значит, тебе повезло, канонисса Смерти очень не жалует новоприбывших фламменов, помнится, в первый же день службы под её началом меня высекли плетьми как какого-то жалкого бедняка, и за что! За смешок над скитаром, упавшим от собственной мантии. Но не суть, с этой женщиной лучше не пересекаться… поверь.

Лизастрия лишь отстранённо кивает и уводит взгляд в сторону. Сердце не покидает тягучее, гадкое ощущение порока, ереси… которые возникли внезапно, но словно тяжкая стальная тень встали за спиной. Почему она пошла на это? Что сподвигло на поступок, который полностью отделил её от прошлого? Очнувшись от смерти, на мгновение показалось, что началась новая жизнь, которую та выбрала самостоятельно… которую хотела избрать. Но что, если это всего лишь наказание? Её вечная пытка за то, что девушка посмела покушаться на жизнь Императрицы? Тогда… чего она хотела на самом деле? Этой ли жизни? Тяжёлые шаги раздаются в тишине монастыря, путь не имеет смысла, ноги сами ведут к главному залу, откуда её бесцеремонно вырвали. И всё лишь для того, чтобы извратить всю жизнь, быть может… избавиться от воспоминаний было бы верным решением.

Музыка и веселье внизу уже давно стихли, скитары в пьяном бреду валяются на столах и между скамейками, калистки и чтецы удалились, единственными, кто остался за столом, Маледикт, хмурым, плывущим взглядом смотрящий на невозмутимого Митея, продолжающего выпивать из огромной деревянной кружки. Остановившись неподалёку, Лизастрия на мгновение улыбается этому представлению, облокотившись на столешницу и внимательно вслушиваясь в несильно содержательный разговор.

— Ты… ты маленький, щуплый квиннес… какого… какого Хьорда ты до сих пор… держишься…

— Что-то случилось, о могучий Чемпион смерти? Голова болит?

— Не может… быть, чтобы ты, сопляк, да перепил… меня, наследника седьмого легиона, Чемпиона смерти! Хранителя… молота богов, я не мог проиграть… какому-то… священнику в выпивке.

— И тем не менее, проиграли.

— Еще хмеля!

Могучий удар сотрясает дубовые столы и пробуждает нескольких ученых. Пьяными движениями откручивая с бочонка крышку, Маледикт подхватывает последний запас своей водки и, наклоняя, разливает по кружкам. Прелат истощённо вздыхает, но не сопротивляется. Девушка видит, что тот ничуть не пьян, но от запаха хмеля нос мужчины подергивается и кривится. Он не выпил бы и капли, значит, каким-то образом обманывает. Продолжая с интересом следить за соревнованием, Невестка медленно подходит, рассматривая с разных сторон тощую и ломкую на фоне Маледикта фигуру прелата. Мужчина поднимает кружку и с силой ударяет ею о кружку Чемпиона смерти. Чтец резко задирает голову вверх, начиная жадно хлебать хмель. Прелат же едва заметно отдаляет от дна сжатые пальцы, струйка золотистого меда вытекает и попадает в стоящую рядом пустую бадью, которую Чемпион не замечает. Как только мужчина напротив начинает опускать кружку, то же самое делает и Митей, имитируя тяжкое дыхание. Глядя в пустую кружку мужчины, разозлённый и явно пьяный в усмерть Маледикт хмуро пилит прелата взглядом, после чего внезапно сползает на стол, закрывая глаза. Раздаётся медвежий рёв, храп мужчины заставляет алкоголь в бадье прелата трястись, выливаясь за края, кажется, что даже стены чуть покачиваются от этого громогласного звука. Устало вздохнув, Кат поворачивается к Лизастрии и приветственно кивает, протягивая руку, словно те видятся впервые.

— Приветствую, сестра моя! Помоги перелить алкоголь в бочонок, прошу тебя, пока он тут всё не заляпал. Даже запах этого пойла мне мозги жарит… Как он только выхлебал три бочонка, даже ума не приложу.

— Остальные тебя не сдали? Бадью-то хорошо видно со стороны.

— Я думаю, им надоело постоянно смотреть на бахвальство нашего соратника, а ещё тот забавно злился, начиная с половины второго бочонка. Надеюсь, что сегодняшний вечер ещё долго будет преследовать Маледикта.

— Где ты оставил Мию? Не боишься, что с ней что-то случится?

— Я могу видеть её глазами… Мне нет нужды постоянно следовать за ней. Мия сейчас рядом с конюшнями, я решил дать ей возможность… отдохнуть перед дальней работой.

— Думаешь, ей нужен отдых?

— Не уверен, но если я перестану относиться к ней как к человеку… то всё это зря. А людям свойственно отдыхать, как оказалось, даже Чтецам… Мне всегда думалось, что вы все лишены чувств и желаний, но, видимо, я ошибался.

— О чем ты?

Так странно быть одним из вас. Люди подходили ко мне, хлопали по плечам, звали братом. Калистки, что прежде высокомерно шептались за спиной, приглашали в танец, Чтецы просили благословений и воодушевлённо благословляли вашими одами. Раньше они меня избегали, впервые я вижу за чёрной сталью лики людей, обычных, измученных войною людей…

— Ты же понимаешь, что члены Ордена всё же отличаются от скитаров и даже калисток?

— Да уж, Маледикт болтал об этом без умолку… Он хороший человек, но скорбь ужасным оводом стягивает его сердце, он не дышал свободно уже много десятилетий, задыхаясь гневом и долгом. Во снах видеть только смерть и бой, только лики своих братьев, умирающих один за другим… Ужасная ноша, я не выдержал и нескольких дней.

— У вас был душевный разговор, или ты принял у него исповедь, пока обманывал с алкоголем?

— Когда все уже разошлись, он рассказал мне, что где-то на севере есть роща, путь к которой устлан могилами. Всё это есть его седьмой легион. Он мечтает вернуться туда и спокойно умереть под сенью деревьев. Но не может.

— Из-за долга перед Матерью?

— Не совсем, потому что Рукград жаждет крови. Клятва его не исполнена, молот не насытился плотью и не отпускает душу Чтеца, заставляя сражаться всё дальше. Я не знаю, как он был создан… но это проклятое оружие. Проклятое и порочное.

— Молот богов… неужели Рукград действительно выкован Близнецами?

— Может быть… может и нет. Я лишь ощущаю от него ростки тьмы, охватившие практически всё тело Маледикта. Может, это траур его сердца, может, магия. Мне неведомо.

— Однажды мы исполним его мечту. Он заслужил покой.

— Да уж, заслужил…

Вдвоём взявшись за разные концы бадьи, удается, не расплескав мёд, вылить его в один из наиболее целых бочонков. Почему-то Маледикта преследует подозрительная и весьма деструктивная традиция разбивать тары, из которых тот пьёт. Рукград маняще стоит поодаль, сверкая своими белоснежными отпечатками пальцев. Любопытство подтачивает разум Лизастрии, но та в силах унять жажду знаний, помня предупреждение Маледикта. Его молота не касался даже Кендрик, это многое значило… Магистра могло удержать от исследований только нечто по-настоящему опасное, нечто, с чем Невестка не справится.

Митей выглядит подавлено, Лизастрия раз за разом кидает на него обеспокоенные взгляды, но залезать в разум не решается. И не может. Это бессилие только сильнее подталкивает к разговору. Мужчина тем временем медленно ходит от одного стола к другому, поднимая тела пьяных скитаров и сажая их за столы. В движениях видно нечто искусственное, можно даже сказать механическое… не человеческое стремление к порядку… люди так себя не ведут. Или ведут? Сомнения грызут Невестку изнутри, но та всё же решается и медленно подходит к прелату, который бормочет себе под нос молитвы, даже не замечая её. Резко взявшись за плечо, девушка поворачивает его к себе. На глазах Митея — бледная магическая дымка, губы побледнели… словно от холода, дрожащие руки разгибают застывшие пальцы и резко вздрагивают. На пол падает тело одной из учёных, что с громким стоном ударяется плечом об пол, невразумительно лепеча проклятья на староимперском. Туман комьями срывается с глаз мужчины, он стыдливо отводит зрачки в сторону и пытается вырваться из рук Невестки, но та не пускает его, медленно покачивая головой от негодования.

— Что это только что было, Кат?

Её голос слегка дрожит от негодования. Кат видит это и старается вжаться в свои одеяния, спрятавшись от взгляда.

— Не понимаю, о чём ты, сестра.

— Думаешь, лерия не заметит подобного? Ты был не в себе, значит, твой разум находился в теле Мии. И ты отдал… себя ей во власть? Её разум управлял тобой? Или она захватывает твой разум? Отвечай мне, немедленно.

— Ничего необычного, я просто... просто пытался успокоить её.

— Лжёшь. Я требую правды, Кат!

— Тебя это не касается, сестра! Наши отношения…

— Ты помнишь условие сделки? Мия — это мой эксперимент, моё творение и моё проклятие. Если потребуется, именно я убью её, а не ты.

В глазах прелата играет первородный ужас, который растворяется в глумящемся ледяном пламени некогда янтарных глаз Невестки. Сейчас цвет зрачков стал подобен грязному золоту или охре, смешанной со смолой.

— Ваши отношения меня волнуют меньше всего, как и твои переживания по их поводу. А теперь я требую истины, пока не разорвала связь и самолично не взяла её под контроль. Поверь, если ты скрыл от меня нечто важное…

— Я отказываюсь. Делай что хочешь, но это останется тайной.

— Я вырву это из твоей…

На мгновение Лизастрия осекается и замолкает. Её тело переполняют гнев, ненависть и жажда крови… но направленная вовсе не на прелата. Нет… жжёт прошлое, оно ранит, оскорбляет саму суть. Травит душу жестокостью. Мгновение — и пальцы разжимаются, а сила отступает. В ужасе осматривая свои руки, Невестка быстро моргает, шепча святые слова.

— Мне нужно исповедаться, Митей, немедленно.

— Если это какая-то хитрая уловка или манипуляция, я отказываюсь. Делай что хочешь, я уже высказал своё слово…

— Нет… прошу тебя, Митей, это никак не связано с Мией. Даже меньше… чем ты думаешь.

Голос Невестки надламывается, руки трясутся, взгляд покорно опускается вниз. Тело изнемогает от всего вокруг, ему слишком жарко… плоть слишком нечиста. Она должна наказать себя за слабость…

— Я… мог бы постараться найти в местной церкви ингредиенты для яда покаяния. Если ты правда этого хочешь.

Аккуратно предлагает Митей, нагло заглядывая в погасшие глаза. Перебирая пальцами по броне, Невестка внезапно кривится от ужасной боли, руки… шрамы на кистях разгораются с новой силой, словно солнце впивается в кожу прямо сейчас.

— Пойдем… быстрее. Здесь нам делать нечего.

— Спасибо… я не забуду твоего милосердия.

— Это мой долг… я рад оказать тебе помощь. Особенно видя бойню в душе…

В комнате холодно. Грубый кафельный пол со следами крови липкий и грязный. Лизастрия стоит на коленях, тело практически нагое, лишь молитвенные тряпки скрывают бледную кожу. Шрамы… шрамы повсюду: на руках, бедрах, голенях, плечах и шее… Легкий порез, оставленный демоном, щиплет; татуировки блестят матовым оттенком. Холод пробирает до костей и сотрясает стальной позвоночник. Человек… не должен быть таким. Глаза закрыты, губы отчаянно шепчут молитвы, но пальцы блуждают по телу, словно одержимые, надавливают на старые раны, врезаются в раскаленные солнцем участки собственной плоти и касаются напряженных, пылающих связок. Она заслуживает боли, она порочна, грязна… незримо, но стремительно и агрессивно, россыпь пурпурно-розовых метастаз, пульсирующих предвкушением истомы, разрастаются по дрожащей шее, оскверняя все больше и больше кожи. Они питаются ею, заставляют тело испытывать нездоровое наслаждение от происходящего. Прелат по-прежнему не явился. Перед взором мелькают разрозненные воспоминания. Ксив… она помнит его, помнит его надменную, идиотскую улыбку, первый поцелуй, безумие страсти, охватившее ее с первого взгляда на отстраненного, угловатого юношу. Пальцы скользят по влажной коже, дыхание сбивается… вот он… перед взором образ. Меховые одежды, герб ордоса на груди и запах пороха… такой чарующий, такой приятный и родной… Пальцы тянутся в пространство, пытаясь схватиться за волосы, прижать к себе. Но образ мужчины рушится. Рука видения резко поднимается, и грудь пронзает ужасная боль. Из тела торчит черный стилет, истекающий чужой кровью. От него исходит волнистая аура смерти и греха. Сладковатая патока выливается из открытой раны, обволакивая плоть словно воск. В глазах видения — презрение. В глазах… разочарование.

В келье хлопает дверь. Лизастрия вздрагивает, ощущая, как по щеке течет кровавая струя. Взгляд падает вниз, на свое тело, словно она видит его впервые. Нечеловеческое… Истощенное, высушенное и оживленное как инструмент. Пальцы сжимают кожу. Боли нет, тело практически не ощущает касаний… и никогда больше не ощутит того тепла, которое пожаром бьется в памяти. Почему она все это помнит? Почему боль не выжгла в ней эту жизнь!? Лицо искажается оскалом. Не обращая внимания на прелата, руки хватаются за лежащие рядом плети. Взмах — и удар по плечам… хлёсткая россыпь разрывает кожу. Она лопается и ошметками взлетает вверх. Боли нет… но кровь течет. Медленно скатываются по спине алые капли, освещенные лунным светом. Боли нет, только минутное наслаждение перед отчаянием. Прелат вздыхает и предотвращает второй удар, перехватывая плеть и удивительно грубо вырывая ее из дрожащих пальцев.

— Тебе не нужно исповедаться… тебе нужно выговориться.

Устало бормочет мужчина, грустно разглядывая следы удара и отбрасывая утяжелённую плеть в сторону.

— Немедленно.

— Я порочна! Я сломана… неправильна. Я недостойна находиться в ордене, я должна была умереть, но вместо этого подвела каждого в той жизни. Уничтожила всё, что строила семья…

— Нет… вовсе нет, тебя мучает не это, далеко не это.

Пальцы прелата уверенным хватом берутся за шею и поворачивают голову вбок. Чуткими касаниями и практически с нежностью, он следует по метастазам, рассматривая россыпь ереси, и второй рукой растягивает кожу, слегка царапая её ногтями, словно пытаясь соскрести проклятье.

— Ты не знаешь, о чём говоришь! Я пыталась убить Императрицу, меня приговорил к смерти собственный отец… а предал единственный, кого я любила так страстно, так пламенно, что была готова дать ему убить себя. И теперь я знаю это, я знаю, кем была! Посмотри на это отвратительное тело, так много шрамов, открытая плоть, выцветшие татуировки… несовершенное мясо, но ведь я не всегда была такой…

— Ты ведь понимаешь, что в тебе говорит этот яд? Вывести его будет сложно, но я знаю как… по крайней мере, догадываюсь.

Голос прелата удивительно спокоен и педантичен. Словно у матери, которая пытается успокоить упавшее дитя.

— Нет… нет. Порез искусительницы ни при чём…

— Твоя проблема — это не прошлая жизнь, твоя проблема — это твари, которых ты поселила в собственном разуме. Ты слушаешь их, ты слишком умна, чтобы не заметить их ловушек, но сама попадаешься в них, ведомая неутолимой жаждой познания. Прошлая жизнь будет тебе уроком, к чему приводит необъятное любопытство. Помни о своих грехах и борись с ними, не потакая! Выжги грехи не в плоти, а в мыслях!

Жесткий тембр вовсе не похож на крик, скорее проявление воли. Жестокий приказом, который всеми силами старается пробиться к разуму Невестки. Подчинить тело святому не удается, даже если он пытался это сделать… но в сознании начинают один за другим рождаться вопросы… И главный из них вопрошает о правоте. Именно постоянная близость троп виновата в её слабости, в её одержимости… Перед взглядом мелькают обрывки прошлого, сомнения уже посещали её, не раз и не два. Первая ересь — самоуверенность, что подвела; стальной том, оказавшийся ловушкой, который практически убил её. Вторая… идея очистить город, безумная затея, словно кем-то навеянная, спуститься в трущобы, где пострадала ещё и Лисса… И, наконец, попытка убийства, которую наплёл ей сам Уиртмэль. Словно игрушка в руках демонических тварей, кукла, которой можно воспользоваться, а после ещё раз! Руки сжимаются в кулаки, злость вырывается клокочущим криком и стоном; в ненавистном порыве девушка принимается бить кулаками по земле, постепенно утоляя жажду боли и насилия. Она не игрушка! Она владыка, рождённая повелевать! Тропы не сломают её, не снова… не опять. Ментальная волна силы срывает с окружающего мира пелену ночи, яркое пламя вихрем бессвязных криков агонии и стонов бесчисленных мертвецов, чьи отголоски блуждают на тропах, ударяет в стены и двери. Языки пламени срывают покровы троп в сознании, раскаляют добела память и мысли, вычищают все грязные и гнойные закутки, в которых остались воспоминания о шепоте демонов. Только истинные, практические знания. Их слабости, победы над ними, крики ужаса от высших слуг Их, которые проигрывали ей. Кожа красна, как кровь, тело дрожит, от волос, спины и пальцев идёт чёрный дым с её запахом. Тряпки сгорели, прелат стыдливо отводит взгляд, но на его лице играет триумф и сладость победы над ересью. Поднимаясь с покрытого серой пола, Лизастрия, чуть покачиваясь, доходит до кельи перед залом покаяния, ненадолго скрываясь внутри темноты.

— Не помогло… метка искусительницы на мне. Она даже не уменьшилась.

Но нечто всё же изменилось, голос больше не дрожит, не полон безвкусной боязнью за свою жизнь. В разуме царит идиллия и забытый в миг слабости завет Матери Её. Смерть есть долг. Долг должен быть исполнен. Любой ценой. Ибо это Её завет.

— Зато ты больше не паникуешь, как маленькая принцессочка. Довольно хороший результат, учитывая, что до моего появления ты хлестала себя плетью.

Лизастрия устало улыбается и садится напротив Митея. Облачённая в одно нижнее бельё, она медленно водит пальцами по пеплу, выводя на нём гербы столичных семей. Прелат разглядывает что-то в окне, его взгляд сосредоточен и напряжён, такое выражение не идёт молодому лицу, морщины выступают, как трещины на прекрасном витраже, свет отражается блекло и мертвецки холодно. Лизастрия поднимает взгляд и медленно раздвигает тяжкие думы мужчины, пытаясь определить, что именно его тревожит, не залезая в сам разум, но пытаясь перенять часть эмоций и мыслей. Но её видение говорит лишь одно… тревожит Прелата абсолютно все.

Его сознание в пучине тягостной скорби и ненависти, единственное, что есть ценного… блеклый свет золотого лика Сивилла, что молчаливо смотрит на страдания своего слуги, беззлобно ухмыляясь безучастным взглядом золота и стали. Вихри кровавых всполохов проносятся перед глазами Ката. Тысячи остекленевших зрачков мертвецов в раскрашенных пеплом крыльях поочередно мигают — женские и мужские, старческие и молодые, — а вместо глаз Ангела — её глаза, полные истовой веры, в которой отражаются блестящие когти, что оборвали нить жизни. Крылья вздымаются перед прелатом, ангел тянется к душе мужчины, как тянулась она, жаждет прижать его к запечатанным в оперенье душам и мертвецам. Они шепчут свои молитвы не Близнецам… а Кату, их прелату, их проводнику, их надежде. Последней надежде, которая не спасла. Тонкая слеза медленно скатывается по дрожащим губам, видение гаснет, он не шагнул навстречу ангелу, пальцы остервенело врезаются в ладони. По каменной кладке течёт струйка крови, грудь дрожит, вздох проносится по залу и стихает в молитвенных словах, но они не помогут. Лизастрия знает, что не помогут… о, сколько слёз она лила, сколько крови возносила, Они ни разу не ответили ей. И не ответят сегодня.