Безликая Невестка

— Маэстро не написал мне ни строки,

— Но и не отвернулся от грешника.

— Я не могу предать его вовек,

— И пытки прекрати свои, молю я…

— Я не могу, не могу…

Стих завершается жалобным плачем. Лизастрия продолжает улыбаться.

— Правда? В таком случае нам придётся продолжать эксперименты, а после — ещё раз и ещё раз… Я впервые сталкиваюсь с таким металлом, нужно провести опыты. Ты рад за меня, демон? Ты ведь хотел даровать мне знания… так вот же, я их получила. Скажи… ты рад?

— Да…

В глазах демона вьётся первобытный ужас, прежде чем Невестка успевает стереть его рот, внутри видения раздаются строки молитвы Безымянного, но он не успевает завершить её. Маска стекает по голому лицу. На её бесформенных, лишённых глаз очертаниях Невестка смерти насмешливо выводит собственное имя, растягивая удовольствие от пыток. Но уже вскоре агония демона окончательно наскучивает.

Отворачиваясь от твари, Лизастрия с наслаждением разглядывает пораженное хаосом сознание. Она медленно садится на твердую землю, покрытую рануми. Глаза вздрагивают и закрываются. Отдых… Нет слов, нет видений, нет кошмаров! Она свободна, она победила. Из уст вытекает молитва Смерти, она глухим эхом проносится среди разрухи. Пальцы ритуально чертят символы своей Матери на собственной броне, а после и на лице. Кажется, что касания Смерти отзываются на коже: нежность, граничащая с жаждой владения… Беспрекословное служение. Она готова к Ее милости. Больше нет никого, кроме Ее и Матери. Нет никого... кто мог бы помешать ей во снах.

На лице проявляется улыбка, светлая и глубокая, не похожая ни на что иное… Мгновения медленно тянутся средь пространства. Губы кривятся и нашептывают гимны мары. Порой, позади дрожит обмякшее тело, словно подыгрывая. Даже несмотря на остатки хаоса и разрушения, внутри сна необыкновенно умиротворенно. Но ей не дает покоя одна мысль, навязчиво возвращающаяся вновь и вновь. Можно ли теперь изменить весь остальной сон?

Разумеется, каждое движение меняет кошмар, но способна ли она что-то создать, а не разрушить?… Мысли обращаются к воспоминаниям, пытаются найти средь разрозненных отрывков ее жизни нечто, что хотелось бы узреть вновь. Выбор падает на комнату, где она жила в столице. Их родной дом… Улыбка медленно появляется на губах — улыбка не фанатичная и не безумная, а теплая, практически человеческая. Да… Запах древесины, улыбчивые слуги, первоклассные повара и учтивый дворецкий. Дворецкий... Она вспоминает свой первый вечерний раут, помнит их толстенького слугу — Валентина. Пусть сохранят душу его Близнецы. Он волею случая погиб во время восстания форийцев, защитив своего господина, ее отца, Тиера. Она заново глядит на их первую ночь с Ксивом, в обрывках памяти любуясь своим еще живым, не испорченным телом. И рисунки на нем выглядели совсем свежими... и шрамы не опорочили грудь и ребра. Но среди кошмара не появляется имение Рихтер, нет ничего… Только вдалеке, средь окрашенной в алый цвет темноты, что-то колышется, бурлит и старается вырваться наружу.

Невестка оглядывается вокруг… постоянные потоки хаоса внезапно сходятся вокруг нее. Остатки Близнецов взирают на нее из океана магии, пронзая взглядом. По телу проходит дрожь, пальцы замирают, не решаясь разжаться. Нет… нет! Почему она боится? Откуда взялся этот чужеродный страх!? Закрыв глаза, Лизастрия беспокойно распевает молитвы, но они утопают в биение сердца. Нужно проснуться, тело в реальности умирает. Нужно заставить тропы отпустить ее... импульс. Нужен импульс. Перед ней, вонзенный в землю, проявляется неизвестный меч, с грубой кожей обмотанной вокруг рукоятки и грязной от крови стали. Вздрогнув, тело инстинктивно подается вперед. Пришло время просыпаться. Пришло время разорвать медитацию... так, или иначе.

Руки не дрожат и глаза не моргают. Вытащив из земли оружие, Лизастрия разглядывает лезвие после чего подносит его к груди. Ни мгновение сомнения. Клинок ударяет в сердце, пробивает толщу мяса и доходит до своей цели. Боль заставляет согнуться, вгоняя острие еще глубже в мясо и оставляя порезы. Глаза опускаются вниз, глядя на меч, пронзивший ее насквозь. Руки медлительно проворачивают лезвие, стараясь загнать клинок по рукоять. Больше, еще немного, и он закончится! С каждой секундой эти слова все сильнее кажутся ложью.

Захлёбываясь кровью, Лизастрия продолжает вгонять в тело лезвие, пока перед глазами не осталась одна только рукоять. Ее не остановить слабостью, нет... Лезвие рвет связки и нервы, доходит до позвоночника, практически насквозь пробивая тело. Фонтан гранатовой крови вырывается из грубой раны. Перед глазами все начинает покрываться рябью и двоиться. Кашель перерастает в хрип и стон. Тело падает на бок, но девушка не просыпается… Ее естество горит, облик изнутри истекает кровью, корчась в муках… Распахнутые в ужасе глаза поднимаются наверх, где средь небес на нее глядят чужеродные сущности. Они не могут пробраться внутрь, но на их мордах проступает голод… Они рвутся внутрь, хотя проход был запечатан. Они жаждут ее смерти… но их не существует.

— Почему…

Хрипит Лизастрия, пальцы последним рывком вырывают из груди лезвие, бросая его в сторону. На него насажено ее черное, гнилое сердце, украшенное символами владык и порчей. На ее сердце — грязные акафисты, на которых красуются обезглавленные тела ангелов. Внутри ее сердца — осколки стекла.

— Мать Смерти… подари покой…

— Нет. Ибо ты извратила свой долг, мой клинок.

Голос, чей-то голос отвечает ей. Пальцы одержимо сжимаются в кулак. Опершись о серебро, Лизастрия приподнимается, кровь заливая все вокруг. Разорванное сердце бешено бьется напротив, открытое порывам жесткого ветра. Вокруг никого, но голос… голос здесь.

— Ты оставила в живых демона. Ты испорчена. Ты должна страдать.

— Нет… Госпожа, я верна вам!

Лизастрия срывается с места, ноги не держат ее. Упав, ей приходится ползти к оружию. Пальцы стискивают насаженное на меч сердце, вторая рука ощупывает грудь. Внутри — пустота. Тело насквозь продувают ветры мары. Только кровь вытекает из разорванной плоти.

— Я готова отдать все, что у меня есть! Забери меня к себе, узри намерения!

— Кому есть дело до твоих намерений, когда твое тело осквернено знаками демонов!? Ты лишь прикрываешься мной, как прикрывалась Ими. Я пришла за тобой, но не для спасения… Я здесь для последней казни.

В сознании раздаются чьи-то сотрясающие разум шаги, мир трещит под ногами, раскалываясь на куски. Сердце в руке разрастается в ужасающую груду синеватой плоти, из него выползают черви и летят оводы. Символы владык выступают на нем… ее сердце... Ее собственное сердце вот-вот готово разорваться на части. Не думая ни секунды, Лизаатрия вкладывает его в грудь, пытаясь излечить себя при помощи огня.

— Нет… Нет!

Вспышка силы слепит… Что-то назревает, бурлит и копится. Над головой разрастается ад. Холодные порывы срывают плоть и мясо, кости сгорают в ледяном пламени… Тьма и кровь ничего не способны сделать, их образы срываются и улетают в небытие. Голодные твари в осколках кошмара, завывая во все горло, наседают на нее, сжирая тело… Она остается одна, почерневшее и разбухшее сердце внутри покрылось кристаллической корочкой и практически не бьется. Мертвый взгляд устремляется вниз, на собственную грудь. Обгоревшая до связок рука протягивает костяные пальцы и резко сжимает сердце в кулаке, разбивая оболочку на куски. Она будет жить. Она никогда не умрет!

— Нет, я сказала… Нет!

Глаза распахиваются, покрытые холодной водой и коркой засохшей крови. Над ней стоит обеспокоенный прелат, позади него бормочет что-то Маледикт, держась за голову. Мия покачивается из стороны в сторону недалеко от двери, в взгляде демоницы видно… сочувствие? Не может быть… демон вообще не должен знать это слово, он не может знать его.

Утерев со лба и глаз воду, заодно промыв их от грязи, Лизастрия поднимается с нескольких шкур, на которых уснула, и содрогается от холода. Над головой — открытое окно, откуда рвутся порывы горного ветра. В руках у Митея кувшин с водой, наполовину пустой, и несколько мешочков с травами, зажатые между костяшками пальцев. Оперевшись о стул по соседству, где лежат накидка и часть белья, девушка окончательно становится на ноги, пошатываясь из стороны в сторону.

За окном идет дождь. На небесах сверкают вспышки пурпурных молний. Аколиты маршируют по колено в грязи, на них покрикивает декан. Не говоря ни слова, Маледикт протягивает кожаные меха, от которых разит вином. Недолго думая, Невестка делает несколько жадных глотков, утирая пойло с разбитых губ. Судя по всему, они лопнули во время кошмара. Через несколько секунд, посещение озаряют вспышки пламени, лечащие усталую после долгого сна плоть.

— Что вы слышали?

Тихо спрашивает Лизастрия, пытаясь скрыть от Маледикта россыпь розовых вен на шее, при этом не глядя в глаза прелата. Мужчина кажется до глубины души разозлённым, пусть и сдерживается как может. А видеть злым Митея… кажется чем-то практически стыдным.

— Только твои крики, сноха… Не думалось мне даже в кошмаре, что такая дева, экая ты, может так истошно верещать. Впрочем, мне знакомы ужасы дремы.

Видно, что Маледикта мучает похмелье, и ему не удается скрыть это, как бы Чемпион Смерти ни старался. Мужчина постоянно прикладывается к мехам и бормочет нечто невразумительное, отдаленно похожее на рычание медведя.

— О чём ты только думала!? Смешать яды Ангела Слёз с… с благословенными отварами вашего ордена!? Так ещё и всё это в окружении ритуальных благовоний? Ты хоть представляешь, сколько канонов нарушила, только тем, что додумалась выпить весь флакон?

— Я ведь жива, значит всё в порядке. Не делай из этого трагедию, Митей.

— Ты была близка к затяжному сну… Если бы не твои крики, из-за которых мы решились выбить дверь, ты могла погибнуть в собственном разуме или от болезней троп. Между прочим, заражение от…

— Сама знаю, в отличие от некоторых училась в академиях, а не по запискам мёртвого прадеда.

— Тогда почему ты не посоветовалась со мной? Я обучался этому с детства… мог наставить и помочь выбрать нужное!

— По той же причине, по которой ты отказываешься открыть мне истины. Некоторые вещи никому нельзя доверять.

Прелат резко отводит взгляд, отходя назад. Словно только чей заметя, что Невестка полностью Нагая. Лизастрия оглядывается вокруг и начинает поспешно одеваться.

— Вскоре выдвигаемся. Кендерик не передал мне моё оружие? Я не желаю больше вступать в поединки с голыми руками… особенно в местности, где тропы покрыты туманом и могут быть менее отзывчивыми, чем обычно.

— Да, передал… А ещё я зашёл на ваш почтовый пост и забрал то неизвестное письмо. Держи. Мы с благословенным Чемпионом будем ждать тебя возле восточного проезда.

Прелат всем сердцем страшится подозрительного взгляда Чемпиона, но, кажется, он связан скорее с вчерашним поражением, чем с интересом к секретам мужчины.

— Нет… Нам нужно несколько скорректировать маршрут, один из легатов попросил меня заглянуть в одно место.

— Раз такова воля твоя, Лиз, я неплохо разбираюсь на местности, с детства изучал карты бывших владений, думаю, смогу проложить его.

— Легат? Ах… Лисья морда из числа моих северных побратимов, знакомо мне место, что он жаждет посетить… Я введу нашего прелата в курс дела, тот не раз пробовал направить Рукгарда на ту деревеньку. Неудачи постигли его в этом. Айда на волю, прелат, заодно промочу горло родниковой водою, не помнится мне о вчерашнем вечере ни перста…

В руки Невестки опускается свёрток и конверт из дорогой бумаги. От него не исходит запаха и не видно опознавательных знаков, кроме её имени, грубо вычерченного на пергаменте с помощью… лезвия? Верится в это с трудом. Пальцы нерешительно комкают бумагу, тревожит то, что внутри. Она не понимает, от кого письмо и почему никто не подписал его… Конверт шуршит, играючи и привлекательно мелькая перед глазами. Что делать? Прошлое не могло вернуться к ней. Семья отвернулась от нерадивой дочери, все, кто был в столице, считают её мёртвой. Всё, что было в прошлом, сгорело. Кошмар окончательно подтвердил это, не вернув даже комнатку былого дома. Прошлого нет, прошлое разорвано на части, и прах его развеян по ветру времени. Но что, если это письмо от названной сестры… то может ли девушка получить в нём прощение? Или она зашла слишком далеко? Насколько сильно порча проникла в тело? Может ли Гвин простить её после того, чем она стала?

Разбитая после кошмара душа бьётся в мучительной нерешительности. Внутри словно на самом деле разрывается чёрное сердце, прорастая ледяными шипами. В параноидальном трепете Лизастрия осматривает свои руки, но те привычно бледны, линии вен слегка почерневшие, но так было и вряд ли когда-нибудь изменится. Слишком много ереси, слишком редки молитвы Им, слишком сильна ненависть к Богам.

Что же делать? Если там письмо от Гвин… ей удастся узнать что-то о сестре, возможно, получить прощение или с доблестью принять грех, который та совершила. Грех ли? Гордость пробуждается в душе, своей уродливой властью собирая осколки воедино. Это была правда… Волчица приведёт нас всех к гибели! Истины были произнесены внутри великих залов, в безумных ликах Уиртмэля жила правда. Сжечь его. Нельзя позволить себе испытывать слабость. Только не сейчас. И пальцы на мгновение загораются, тут же стихая под трепетным вздохом, граничащим с тихим, собачьим скулежом.

Она может больше никогда не узреть ни отца, ни мать, ни братьев… Улыбка Гвин трепетным воспоминанием мелькает перед глазами, её смех, её голос. Не та, что у Ката, нет… Святость, что присуща роду Грау, Великим крестоносцам Империи. Святость… что заставляла верить в Них даже её… потому что верила Гвин. Пальцы ломают друг друга, словно пытаясь вырвать кости из сустава. Лёгкий надрез ногтем вспарывает восковую печать, письмо балансирует на грани, готовясь выпасть наружу.

— Я буду писать тебе письма, Гвин, обещаю.

— Когда ты уедешь на юг…

— Но пока я здесь! Ты… ты не хочешь, чтобы я писала тебе?

— На севере сейчас неспокойно, кто знает, кому в руки оно попадёт.

— У нас же есть другие имена… Сойке и Асоль пора вернуться, ты не находишь?

— …Хорошо… но не больше одного в две недели, ладно?

Плечи помнят касания её рук. С краешков глаз стекает слеза, Лизастрия, дрожа, оглядывается, надеясь, что она появится за спиной. Ничего. Сделав тяжёлый вдох, Невестка заставляет бумагу соскользнуть в ладонь, бережно разворачивая сухой пергамент.

«Волки следят за тобой, изменница».

Кровь, которой написаны слова, давно высохла и отказывается отвечать воле, несмотря на все усилия. Внизу листа покоится пришитый мешочек. Не думая ни секунды, Лизастрия раскрывает его, от нетерпения сжигая ткань дрожащими пальцами. На ладонь падает потёртый талисман — серебряный клык медведя, от которого исходит приятный холод. Её талисман. Но ведь… Гвин… Нет, нет, это не её почерк, не её слова! Нечаянный магический всплеск заставляет груду шкур сгореть за секунду, не оставив после себя даже кучки пепла.

Но если это не слова Гвин… то чьи? Письмо притягивает взгляд. Может, невидимые чернила? Магические пасы раскрывают штамп императорского двора, но больше ничего. Императорский дворец и волки… Вряд ли Императрица пишет ей. Та, верно, молит Их забыть о Лизастрии и её попытках покушения навсегда. Тогда это может быть другой волк, тот, который пленил её. Эскаль де Вир, младшая гончая Империи. Мелкая, самоуверенная выскочка… И замена Невестки смерти. Боги предпочли Лизастрии её — совершенную, покорную рабыню Их и своего внутреннего Бога, что наделил её силами столь совершенными, что вся сила Лизастрии не стоит и крохи божественности, которая течёт в жилах Эскаль.

В ярости сжигая письмо, девушка бережно осматривает драгоценность, ожидая увидеть там печати слежки или даже проклятья, но серебро лишь игриво поблескивает в пальцах, обнажая плеяду воспоминаний столь тёплых, что невольно приходится сдерживать новый поток слёз. Первая охота. Первый подвиг. Первая смерть кого-то значимого. Амулет оказывается на её шее, покачиваясь из стороны в сторону. Лизастрия… Это имя по-прежнему её, это действительно до сих пор её жизнь, и прошлое ничего не меняет. В нём были триумфы и падения, было пламя страсти и горечи. Шрамы на теле ноют, но боль приятна как никогда. Она напоминает ей, что жизнь ещё не покинула изувеченное тело.

На стойках покоится её броня, в ней отражается уродливый облик, весь в следах от пламени, порчи и тёмных ссадинах… Словно она не человек, а сшитый по частям монстр, ничуть не лучший, чем Мия. Но в отличие от демоницы, она хотя бы частично, но помнит историю этих неровных линий. Это всё ещё она… та маленькая девочка, что отправилась на свою первую охоту, та девочка… что победила. Без ереси, без воззвания к запретной силе, не внимая безумству и собственным порокам, собственной одержимости. Так что же изменилось?.. Враги стали сильнее, но и она всё это время не прозябала в упадке. Она стала совершеннее… И шрамы, все эти удары, что не убили её, служат этому доказательством.

Пальцы с силой сжимают кулон. Внутри что-то рождается. Воспоминания насыщают кровь. Не хаотично, упорядоченно и словно намеренно. Не всё… но многие. Не всё, что хочется знать, но достаточно, чтобы звать себя Лизастрией Рихтер. Пусть пройдут века, пусть разум сломается под гнётом пыток или ереси. Пусть однажды… Они окажутся по разные стороны. Лизастрия будет помнить о названной сестре, будет помнить, кто такая Лизастрия Рихтер и кем она была в прошлой жизни. Ибо смерть — это не конец… Смерть — это продолжение пути. Дыхание выравнивается, пальцы, поглаживая клык медведя, опускаются к груди и режут кожу, проливая немного крови. Клятва отдана в руки Их, теперь это выжжено на её душе. Взгляд отходит от доспехов, падая на второй свёрток — новая жизнь… Новый клинок. Новая роль. Роль Её палача и Её искателя. Но старое не забыто. Старое с ней… Болтается на шее малым кулоном, источающим холод.

Клинок из красной, волнистой стали поглощает свет. Кровосток богато украшен символами, несколько секунд и становится ясно, что они означают. Это очистительная молитва… Часть крови, что стекает по лезвию, умиротворяет тропы, вторая же переносится к лерии. Чары столь сильны, что руны блестят, подобно драгоценным камням. Их бледно-синий свет достаточно яркий, чтобы освещать пространство вокруг. Гарда клинка выполнена непосредственно из двух кусков демонического металла, крестовина похожа на листья, что скрывают значительную часть кисти. На двух киллонах Кендерик вычертил могущественные руны подавления — любая магия извне просто растворяется. Меч использует кровь мечника, сам очерчивая рунический щит, а удары ослабляются, замедляясь в небольшом пространстве возле гарды. На листах виднеются следы чьих-то когтей, в глубоких выемках сверкают рубины. Меч скорее напоминает палаш, в то время как стандартные оружия лерий, как правило, это фехтовальные клинки, но только с чуть более округлым и тонким лезвием. Навершие в форме руки — той самой отрезанной у коменданта руки — сжимает в себе загнанный в оправу из меди глаз, живой глаз, что двигается в разные стороны. Весь эфес украшает россыпь небольших листьев из разнообразных металлов, чья симфония умиротворяет грубую демоническую сталь. Они прилегают к некоторым участкам крестовины и киллонам. Лизастрия берёт клинок в руку. Как и полагается мечам лерий, вес чувствуется ровно в том состоянии, которое требуется для комфортного фехтования, ибо во многом зависит от воли и магии чародея. Но с этим клинком всё как-то иначе… Девушка делает два рассекающих взмаха, наслаждаясь тем, как после удара в воздухе остаётся практически незаметная россыпь алых искр. Он прекрасно режет как тропы, так и реальность… Его руны в форме древних имперских письмен вспыхивают разноцветным огнём, подстраиваясь под силы Невестки. В конце концов синева меняется на тьму, что льётся вниз. Гарда клинка живая — во время быстрой тренировки девушка чувствует, как крестовина меняется и перемещается, словно ожидая удара со всех сторон. Глаз — не просто декорация… Будто бы ощущая ход боя, тот порой направляет руку, помогая Невестке бить смертельнее и ловче. Но ведь сила таких клинков вовсе не в самом лезвии… Ей нужна жертва, над которой можно издеваться, изучая силы клинка.

В каком-то роде оружие лерий может заменить стальные тома — в зачарованном металле остаются частички силы хозяев… а значит, со временем её клинок станет только опаснее. В комплекте с Убийцей Охотников идут ножны из хитинистой кожи, у которых нет крепежей. Но стоит только Лизастрии поднести их к доспеху, как те сами по себе находят ремни внутри брони и привязываются к ним плотными, мясистыми связками. На алых, словно грязная кровь, ножнах вычерчен пеплом символ полка Истины и имя девушки. Клинок ложится идеально. Девушке не терпится опробовать его в бою… Кажется, что сталь способна чувствовать малейшие её приказы, связавшись не с разумом, как обычные клинки лерий, а с кровью, с пульсацией её вен. Глаз на рукояти, оказавшись в ножнах, закрывается, обращаясь неживым медным изваянием, а листья замирают в произвольных местах, словно засыпая. Вдохнув полной грудью, Лизастрия выходит на улицу.

Маледикт пьёт словно лошадь. Первое, что возникает в мыслях, стоит только выйти под проливной дождь. Чемпион Смерти грубо лакает воду из колодца, опустившись головой в глубокое деревянное корыто. Сколько для него требуется пищи, даже страшно представить. Митей стоит с раскрытым молитвенником Смерти, вокруг него грудится толпа аколитов — молодой крови, в рясах и с самым первым своим оружием. Некоторые на коленях, иные в праведном экстазе подпевают прелату. Никто даже не обращает внимания на облачённую в доспехи, изуродованную порчей и мутациями Мию, которая в такт пению мужчины покачивается и порой повторяет какие-то слова, связанные с Близнецами или, что более странно, с Матерью Смерти. Возможно, тайна, которую скрывает прелат, — это обучение девушки. Когда тот уснёт, стоит обязательно подчинить её себе и узнать, что происходит в сознании монстра. Или… или нет? На мгновение девушка осекается и мотает головой. Только в крайнем случае… её мысли наполняются трепетным ужасом и болью. Что-то внутри сломалось… что-то стало чужим. Более… человечным. Кулон на груди теплеет. Стараясь не придавать этому значения, Лизастрия приближается к Маледикту.

— О Смерти матерь, храни своих сынов от гибели бесславной!

— О Смерти матерь, узри же жертвы, что несут сыновья твои во славу твою!

— О Смерти Матерь, надели нас силой сломать себя, силой калечить себя, силой стоять до конца, ведомые волею твоей!

— О Смерти Матерь, ниспошли на нас свой взгляд, О Смерть, Госпожа смерть, сокруши волю врагов наших, как наши оружья сокрушат плоть их!

— О Матерь наша… подари нам покой объятий твоих, как дарим тебе мы плоть и души врагов наших. Ибо нет в нас сострадания, нет слабости.

— О Смерти Матерь, яви же врагам нашим лик свой прекрасный, пусть видят красоту истин твоих, воли твоей, власти твоей! Варти

— Варти! Варти! Варти!

Аколиты как один вскрикивают святое слово и начинают стучать о землю, пребывая в искреннем восторге. Лизастрия тоже ощущает странный подъём духа, словно взор Матери Смерти блуждает где-то рядом, направляя покорных слуг и благоволя молитвам Митея. Руки сами по себе складываются в символ Смерти, пальцы сплетены и выгнуты, прилегая друг к другу в форме короны Её. С губ срывается практически неслышное «Варти», и колени подгибаются, норовя пасть ниц. Но воля оказывается куда сильнее. Отводя от себя наваждения, взгляд устремляется в сторону. Маледикт и вовсе не реагирует на призыв к поклонению. Оторвавшись от воды, мужчина вытирает тыльной стороной ладони губы и хмыкает, поглядывая на ножны Невестки. Прелат раздаёт благословения Смерти, часто поглядывая в молитвенник, боясь ошибиться. Аколиты Смерти один за другим удаляются обратно на свои посты или тренировки. Маледикт слабым толчком в бок привлекает внимание девушки и кивает в сторону, отходя в небольшой переулок между бараков. Та следует за ним, лишь изредка разглядывая поведение Мии, которая, кажется, стала чуть выше.

— Сноха, прелат поведал мне о твоем недуге… Бой с девой-искусительницей не прошел даром… Ты получила метку порока.

— И что ты планируешь с этим сделать, Маледикт?

Слова Лизастрии невольно звучат как вызов, но сражаться с Чемпионом Смерти у нее нет никакого желания. Она проиграет, Рукгард насытится ее душой, и не помогут Невестке ни силы троп, ни владыки, ни Близнецы. Знает это и Маледикт, что лишь усмехается, глядя в никуда. Он выглядит… расстроенным.

— Я твой хранитель, страж. И я знаю, что ваш полк далеко не святое воинство… Думаешь, я не вижу, что за… тиген следует за нашим святошей? Он мне рассказал о твоей первой сече, нелегкая эта задача была… Я молил целыми летами, чтобы меня отправили в бой, на поединок с охотником на смерть, но трусы решили, что я не справлюсь… Вздор. Но не о том речь моя. Я буду защищать тебя до смерти… Но не позволю демону очаровать твой разум. Никогда.