Безликая Невестка

— Сноха! Что за напасть с тобой случилась, ежели так ты решаешь поднять нас среди ночи?!

— О Близнецы, пощадите вы слугу своего и раба своего, не дайте мне пасть в небытие… спасите от забвения…

Параноидально шепчет молитвы Митей, держась за грудь и сдавленно вздыхая. Мия… ведёт себя странно. Она подходит к мужчине и обнимает его за плечи, а после с силой прижимает к груди, поглаживая своими когтистыми лапами по голове. Это зрелище сбивает с толку и Чемпиона смерти, и Невестку. Маледикт удивлённо опускает плечи и лезвие ножа к земле, второй рукой почёсывая затылок. Невестка, с прикованным к этой картине взглядом, нечаянно сует внутрь подсумок вчерашний ужин, перепутав его с целебными травами. Впрочем, долго замешательство не длится. Лизастрия резко отводит взгляд, вытряхивает из подсумок мясо и вытаскивает из ножен свой клинок. Пальцы в предвкушении стучат по кромке эфеса, порой соскальзывая на калёное лезвие. Наконец выпала возможность испытать его в настоящем бою… и насытить сталь кровью.

— Я… не приказывал ей этого, не смотрите Близнецов ради, я не знаю, что происходит!

— С этим разберёмся потом… Кат, в каком направлении Таркация? Мы должны быть неподалёку, сколько нам ещё идти?

Маледикт громко кашляет и отпивает из котелка теплую воду, после чего одной рукой поднимает с земли упавшую лошадь. Она до сих пор оглушена и лишь иногда глухо ржёт, вздрагивая копытами.

— Час… максимум два, если бегом, можно успеть за полчаса. А зачем тебе?

— Прекрасно, хватайте сумки и пошли, я услышала крик.

— Да неужели тот самый?

Лизастрия кивает.

— И чего же он тебе кричал?

— Это сигнал бедствия, Маледикт, от потерянного полка легиона Пепла в сопровождении целого хора жриц, я слышала их. Мы должны оказать им помощь.

— И ты по правде веришь этому, сноха? Простецкая ловушка для глупого охотника, чай на него время тратить...

Маледикт прячет кинжал и поднимает с земли Рукгард. Прелат вырывается из рук воскрешённой, странно поглядывая на неё из-за плеча и вытаскивая из сумки свой молитвенник. В нём он находит свернутую карту и медленно проводит пальцем по рисунку.

— Вам отсюда на северо-восток, по прямой через леса. Городок Намит, тот что у крепости, весьма оживлённое место, судя по заметкам нашего картографа. Но им не первый десяток лет, так что...

— Спасибо, Митей. Ты предлагаешь остаться здесь, Маледикт? Даже если это ловушка, мы убьем тех, кто посылает сигналы… а если нет, то придем на помощь попавшим в беду верным.

Невестка накидывает на спину плащ, бросая взгляд на прелата.

— Митей, ты со мной?

— Конечно, я не вижу проблем в помощи нуждающимся… и готов к предательству с их стороны. Нужно только взять с собой наши вещи… Чемпион смерти?… Ты против?

Маледикт хмурится и спустя несколько секунд качает головой, выходя вперед.

— Оставайся сторожить лагерь, прест, и лошадей. Ежели у нас угонят кобыл, то дорога растянется на месяцы. Я обязан сопровождать Лизастрию во всякую сечу, в которую та решит отправиться… пусть и считаю, что мы дорогу держим на глупость страшную. Пойдём, сноха, я отыщу путь. Ежели некто и вправду посмел окружить дружину местную, то Рукгард приведёт меня к ним. Ибо не избежит наследник седьмого легиона новой крови.

— Хорошо… мы с Мией останемся здесь. Дайте я только благословлю вас на битву перед дорогой. Благослови слуг своих и кровь их силой своей, Матерь Смерти, убереги души их и плоть их силой своей, Матерь Смерти, ибо клинки Твои они, благословлённый тобою, на жизнь во имя Твоё отданные, на битвы предначертанные Тобою закаленные. Сохрани чистоту их силой Своею, Матерь Смерти, ибо в кошмарах троп и блеске искушений не должны они забывать… не забывать Лик твой. Варти.

Прелат возносит руки и чертит перед собой несколько символов Смерти, которые порой подсматривает в раскрытом молитвеннике.

— Варти.

Невестка складывает руки в молитвенном жесте, склоняя голову. Легкая прохлада и незаметные капельки ледяной воды выступают на шее и плечах, под броней и одеждой. Она смотрит на нее. Матерь рядом… даже после недавнего кошмара.

— Вархат.

Отзывается Маледикт, коверкая святое слово. Митей косится на него с подозрением, но все же повторяет святые символы на груди Чемпиона, после чего кивает, медленно отступая назад. Мия ждёт его, тело воскрешённой слегка подёргивается. Впервые со дня воскрешения с ее губ не срывается согласие с молитвой. Но спустя несколько секунд, словно вспомнив что-то, Мия складывает свои когтистые пальцы в змеиный хват, кланяясь молитве Митея. Если слово могло просто быть отражением речи Митея, то символ… символ она сложила сама. Причем не тот, что очертил Митей, а привычный ей. Лизастрия на мгновение замирает близ края лагеря, раздумывая, стоит ли запускать когти в разум девушки.

— Хороша работа, прелат, я чувствую Ее взгляд на себе, нежность стылых губ Матушки на моих щеках, словно умывает Она меня стылым снегом…

— Что за наречием ты крестишь слова их? Я впервые слышу… такой вариант, хотя видел тексты староимперские и даже те, по которым проповедовали на юге. Но даже их «ВаРтаАс» не столь сильно режет мне слух.

— Волчья верность тоже верность, прелат… Я не терзаю вопросами, откуда у твоей суженной коготки да хвосты животны, кои не видел я и у иных демонов, так и ты не терзай старого воина за слово, коим славишь ты идолов наших.

— Пусть… пусть так. Матерь Смерти хранит души ваши, направляет клинки ваши, бережет тела ваши.

Прелат смиренно кланяется, явно опасаясь того, что однажды Маледикта утомит присутствие Мии под боком.

— Ибо мы оружие Ее, ибо мы слуги Ее, ибо мы воля Ее. Выдвигаемся, Маледикт, не будем заставлять их ждать. Кем бы они вообще не были. Волею Ее.

— Волею Матушки. Ибо воля Ее будет исполнена.

Маледикт взваливает на плечо Рукгард и на прощание чертит на пепле костра одну из рун. На мгновение Невестка замирает, глядя, как черные клубы, гонимые ветром, сметают символ. «Дом» — вспыхивает в сознании, не по воле Невестки, не из ее знаний, само по себе… Может, с ней пытается связаться молот? Взгляд стремительно впивается в рукоять Рукгарда. Почему-то на некоторых отпечатках пальцев стали видны различные руны, которые вспыхивают под блеклым светом луны. «Преданность. Жертва. Кровь. Кровь. Кровь.» — Слова должны отражать сущность… должны что-то значить, иначе это ничего не значащие символы, иначе руны, в которых заключен смысл, давно бы стерлись с белых отпечатков пальцев. Может… это последние мысли Чтецов? Но почему крови так много? Почему их отпечатки покрываются рунами лишь при свете полумесяца? И почему она видит их только сейчас… Маледикт не обращает внимания на ее интерес к молоту и, как ни в чем не бывало, устремляется в лес. Обернувшись на прелата, Лизастрия замирает. Его глаза тоже прикованы к рукояти, руки покачиваются под ветром. Их взгляды пересекаются. Практически незаметно мужчина кивает ей, делая шаг назад.

— Я тоже слышу их. Отпечатки, они изменились.

Одними губами шепчет священник, его голос доносится до Лизастрии, ведомый ветром, и вмиг затихает. Значит, то не происки ее дара. Кат тоже видит их, хотя не должен, символы действительно говорят с ними. В реальности.

— Следи за лагерем… я не чую в них ереси или порока. Когда-нибудь… мне удастся разгадать секрет Рукгарда.

Лизастрия отворачивается от лагеря и быстрым шагом нагоняет Чемпиона. Мужчина размашистыми ударами молота прокладывает себе путь сквозь деревья и небольшие овраги, которые легко перешагивает своей могучей поступью.

— Опасайся его, Лиз… я чувствую в нашем спутнике кипящее зло. Оно рвется наружу… как и все эти руны, сияют не просто так.

Слышится голос прелата, хотя она отошла от него очень далеко. По телу пробегает тень страха. Остановить Маледикта невозможно. Остается надеяться, что Чемпион знает о том, что с ним происходит…. Иначе этот поход может закончиться провалом.

Десяток-другой минут они идут в молчании. Лизастрия отвела свой разум на тропы, позволяя телу самостоятельно следовать за Чемпионом. Но, оказавшись на тропах, она видит лишь глухой туман и шёпот, едва различимый за биением её сердца. Шёпот сладкий и вожделенный… но слишком далёкий. Нет привкуса шоколада, нет запахов. Сложно понять, Темная Госпожа следует за ними или нет. Но больше нет ничего. Ни пурги, ни демонов, даже кристаллы, и те не растут. Демоны не могли бы выжить в таком месте, но их следы — распластанные тени, выделяющиеся в темноте, — они здесь. И спят.

Лишь одну сущность удаётся почувствовать. Тот же интерес, что и в последние секунды пребывания на кристаллических тропах. Но это тварь идёт за ними, а вовсе не наоборот. И в нём нет никаких черт, присущих демонам. Он не испорчен Владыками и не обладает разумом, но при этом его ведёт колоссальная воля, чей след тянется из веков. Лизастрия старается избегать его взгляда, скрываясь в темноте и среди шкур мёртвых демонов. В конечном итоге… она не знает, кто охотится за ней, что ждёт их впереди и, главное, почему ближе к Таркации хор не доносится до неё? Все эти вопросы тяжким грузом преследуют её, но ответов нет. Продолжая изучать тропы, Лизастрия всё сильнее углубляется во тьму, изредка прячась от охотника.

В реальности тело неизменно и послушно следует за Чемпионом. Глаза распахнуты, но разум витает далеко. Полагаясь на инстинкты, Лизастрия ловко перепрыгивает ямы, избегает веток и порой находит время, чтобы отпугивать диких животных редкими вспышками кровавого пламени. Но внутри… ничего не меняется. В темноте всплыли очертания некоего города, чьи-то останки и заключённые в ловушку мысли. Но импульсы слишком слабы, чтобы сказать, что происходит. Магии становится всё меньше… черпать её неоткуда, находиться на тропах становится расточительно. Раз почерпнуть силы неоткуда, придётся полагаться на внутренний резерв. Вернувшись в реальность, она замечает, как Маледикт сурово взирает на распростёртую перед ним ложбину, где мирно дремлет небольшой городок. По крайней мере, так Невестке кажется с первого взгляда.

— Там. Глупцы штурмуют то, что возводилось руками люда, выкованных сталью Отца Железа. Их убаюкает бесславная смерть. Мы не утратим здесь и толики дорогого времени...

Маледикт указывает клином молота вдаль. Где-то далеко, за пределами города, виднеется длинный, густой ряд горящих факелов, словно река из пламени, которая восходит к древней, укреплённой крепости, покрытой защитными рунами такой силы, что их тусклый, кроваво-чёрный свет пробирает тело даже за сотни метров. Невестка вздрагивает — вот что она видела. Очертания крепости, им нужно туда, любой ценой и любыми методами. Ковен ждёт их… ждёт её.

— А ты ждал ловушки.

Лизастрия обнажает клинок, предчувствуя сладкий аромат кровавой бойни. Глаз на рукояти оживает, начиная оглядываться вокруг; в нём видится абсолютно идентичное желание, жажда боя и новых смертей.

Город впереди выглядит умиротворённо: ни следов городских стычек, ни баррикад. Либо все жители, включая контингент стражи и несколько гильдий наёмников, как один присягнули южанам, либо они одержимы, либо все вместе. Но… может, ошибаются сами Чтецы? Внутри крепости был виден сильный разлад: музыка расстроена и глуха, она практически не звучала. И никто не откликнулся ей. Странно…

— Что будет делать с населением, Маледикт? Ты в ордене куда дольше меня, какие стратагемы предписаны подобной ситуации?

— Безгрешных здеся уже не найти. Стратегемы предписывают убиение всех, кто осмелился противостоять воле Матушки Смерти, её отпрыскам благим, Империи и Близнецы.

Отзывается Чемпион, хмуро глядя вперёд. Тяжкий вздох перекликается с животным воем, протяжным и печальным. Из-за облаков выступает полумесяц, освещая лик Маледикта. По телу бежит рябь трепета и неведомого ужаса, который сковывает конечности тяжкими цепями. Отчего-то сложно не улыбнуться, хотя ничего, что заслуживало бы улыбки, не произошло. Но улыбка эта — не добрая, скорее кровавый оскал, который вырезается на бледном лице.

— Порою лгать тебе, Сноха, нет веры у меня в твоё видение. Сложно принять, что так просто мы заслышали зов наших братьев… но не верю, что всё и вся здесь заслуживает погибели.

— Я не ошиблась, Чтец просил о помощи… Но я понимаю, о чём ты.

Лизастрия разжимает пальцы, на мгновение прикрывая глаза. Око клинка закатывается и вновь погружается в сон, покрываясь медью; меч скрывается в ножнах. Если это восстание, кто-то должен был быть против, но город мирно спит. Если это ересь, она бы заметила её по пути. Далёкий шёпот… он исходит не от города. Город вообще едва ли виден на тропах, просто пустота. Если это восстание против Чтецов… можно попробовать убить зачинщиков, не уничтожая весь город.

— Стража… хоть кто-нибудь должен был сопротивляться захвату или помешательству; церкви не разграблены, аванпосты стоят, на городских стенах шествуют ночные дозоры. Если бы город пал…

— Он бы выглядел иначе. Радостно внимать твоим речам, не заслуживают обычные неповинные городовые гибели. В своей жизни я видал многих, кто уже резал бы без разбору, упиваясь кровью и сжигая то, что строилось чужими руками, чужой кровью и потом. Мы другие, что радостно.

Маледикт взваливает Рукгарда на плечо; руны на блеклых отпечатках исчезли, хотя лунный свет освещает рукоять даже лучше, чем прежде. Пытаясь выкинуть надоедливые вопросы о молоте из головы, Невестка чертит над городом святой символ Близнецов, заранее читая заупокойную молитву. Возможно, всё обернётся бойней.

— Орден важнее, чем жизни крестьян и стражи. Я буду готова к бою и без колебаний предам всех живущих здесь смерти. Но в душе… я надеюсь, что наши сомнения не напрасны, Маледикт.

— Я тоже, Сноха…

Маледикт едва заметно ухмыляется, его лицо переливается разными тонами, словно лунный свет сливается воедино с кожей. Но моргнув, Невестка теряет из виду это сочленение. Что-то здесь не так… что-то не так с Чемпионом. Но она в порядке… взгляд опускается на тропы, но ныне там не видно ничего. Тьма. Тьма, которая скрывает от пронзительного взгляда нечто, лежащее внутри древней крепости и всего города. Это вовсе не туман ковена, нет. Наверное, некая аномалия, может… может быть, даже намеренное сокрытие. От иных Чтецов… или всего мира.

Чемпион смерти с улыбкой на лице воет на полумесяц; в какой-то момент с краёв его губ вновь стекает струйка чёрной крови. Чёрной, проклятой крови — именно такая протекает по венам после еретической магии, она внутри Невестки. Больше мириться с этим невозможно, слишком велики риски, слишком боязно идти с верным телохранителем, когда он, возможно, сходит с ума. Перекрыв мужчине путь; Лизастрия медленно берётся за рукоять своего клинка. Маледикт даже не ведёт бровью, Лизастрия оскорблённо вздрагивает, его безразличие… поражает.

— Ты творишь магию, Маледикт. И магию тёмную. Но ты знаешь, что не в этом проблема, что не мне судить тебя за это… но ты что-то скрываешь. Хотя прежде был честен. Значит, это нечто, чего ты опасаешься, что скрываешь от всех.

— И что ты будешь делать с этим?

— Я требую от тебя ответа прежде, чем мы окажемся в пылу сражения, я должна понять, чего мне ждать от скорой бойни.

— Сегодня День Кропления. Он побуждает то, что крамолой стягивает наши сущности. Давнейшнее проклятие Волка. То, что ты зрел, та чёрная Кровинушка — это дух животного покидает моё тело, я буду истекать кровью всю ночь и после, но это необходимо, чтобы сохранить душу чистыми, подобно снегу. Надеюсь, я удовлетворил твоё любопытство, Сноха. Сегодняшняя ночь… священна для тех, кто изнемогает проклятьем крови.

Отвечает мужчина, абсолютно спокойно проходя возле Лизастрии и продолжая путь к воротам. Невестка выдыхает, бой с Чемпионом… ей не хотелось этого. Она бы проиграла без единого шанса на победу, и тот факт, что Маледикт спокойно воспринял её приказ, радует. Развернувшись, она стремительно догоняет Чемпиона, вновь ровняя с ним шаг.

— Что мне делать, если в результате какого-либо эксцесса, твоя животная сущность вырвется из-под контроля? У меня есть шанс…

— Бежать. Отступать любой ценой и ждать рассвета. Это твой единственный шанс выжить.

Хмуро отвечает Маледикт, изредка оглядываясь вокруг. На мгновение он останавливается, после чего несколько раз поправляет плащ.

— Ежели это случится… уже не будет иметь значения, продали ли здешние холопы души свои и тела, или нет. Они все встретят свой конец от моих дланей. И неважно… жажду я того или нет. Им не повезло встретить нас сегодня…

— Значит ли это, что сегодняшнюю ночь весь полк Агонии бьется в… кха, агонии?

Невестке невесело, тело напряжено до предела. Но улыбка опять на лице. Неужели это связано с кровью, которую пила Лизастрия в аракне? Могла ли она всё ещё быть в ней… и отзываться проклятью.

— Забавно… но я слышал это уже сотни раз…

Невеселая улыбка играет на лике Маледикта, каламбур пришёлся ему по нраву.

— Прости, так что будет с Чтецами? С одним из Великих Полков?

— Кропление болезненно лишь у высших центурионов, легатов и круга истребления. То бишь ближайшие собратники Тревелья. Среди рядовых Чтецов, по обычаям, благословленных нет. Нас и подобных мне всегда ставят в отдельные центурии… малые. Такие же, как ваш орден создаёт из еретиков и ведьм отдельного порядка.

— Вы считаете это благословением?

— В той же мере, в коей ты видишь дар в своих ведьмовских силах. Это наша ноша, но грань… грань ужасно тонка.

— Стойте! Стойте, а то стрелять начнем!

Лизастрия поднимает взгляд наверх, Маледикт молча останавливается, опираясь всем телом на свой боевой молот. На городской стене уже собралась группа стражей во главе с местным воеводой. Он в серебряной кирасе с несколькими перьями ворона — знаками отличия за каждые пять лет непрерывной службы, а также с красным бархатным плащом, перекинутым через грудь. Мужчина не слишком стар; если бы не два пера, Лизастрия приняла бы его за кадета, но свой арбалет он держит крепко и крайне умело, целясь аккурат в шею. Один из немногих незащищенных участков тела, слегка выдвинув плечо вперед, она скрывает уязвимое место. Рядом двое кадетов, которые в немом ужасе глядят на Маледикта, их руки дрожат и ноги подкошены. При выстреле они скорее убьют друг друга, чем попадут в цель. Тем не менее, по-прежнему веря в лояльность местных, Невестка не двигается с места и даже поднимает одну руку в приветственном знаке. Маледикт и вовсе бьет по груди обеими руками, пародируя змеиную хватку. Центурион, практически незаметно, выдыхает.

— Ты… выглядишь нормально, а вот твой дружок…

— Поосторожнее со словами, ханд. Я старшин твоей семьи, я видел то, что твоему скудному умишку не явится даже в кошмарах. И я убивал это, смеясь. И убью тебя… только без смеха, ибо недостоин ты моего хохота.

Маледикт прищуренно глядит на центуриона, словно пытаясь его разглядеть. Невестка делает еще один шаг вперёд.

— Я Лизастрия из полка Истины ордена Чтецов о Смерти, центурион-фламмен, пришедшая на зов помощи своего брата из ордена. И я требую разговора с местными лендлордами или губернатором. Ибо брат мой в видениях троп поведал мне о предательстве в этих землях.

— Эти сукины дети еще смеют звать кого-то себе на помощь!? Бесчестные, лживые подонки! Давайте, созовите сюда все Небесное, мать его, воинство, дабы лишний раз измываться над нами! Треклятые, продажные безумцы…

Искренняя злость раздается в голосе центуриона. Пальцы сжимают рукоять арбалета, и кажется, словно он вот-вот выстрелит в кого-нибудь. Маледикт задумчиво почесывает подбородок. Голос воеводы звучит слегка рвано, подобно осколкам, которые пытаются собрать в единую картину.

— Следующее слово, которым твой клятый язык оскорбит братьев моих, будет последним в твоей недолгой жизни. Не смотри, что за крепостью камня ты. Я крушил те грады, что защищали некогда достойнейшие из людей. Твои стены не выдержат и толики того, на что способен Рукгард.

Маледикт говорит это без злобы, но, словно в доказательство своих слов, бьет молотом по стене. Два стражника падают с ног от тряски, каменная кладка пошатывается и стонет, мужчина с трудом, но держится на ногах. Маледикт хмыкает, глядя на то, как тот бесстрашно выглядывает вниз, осматривая место повреждения.

— А у этого ханда еще не стерлись клыки… напоминает он мне кого… но не могу вспомнить имени…

— Уж извините, но то, что творят ваши братья… Это явно не добавляет им ни чести, ни святости. Входите… за главного тут я, да Гастон. Остальные… впрочем, поговорим за кружкой пива, мы люди гостеприимные. Поднять ворота и встать с земли, сопливые твари!

Ботинок, стальной нос которого блестит от запекшейся крови, со всей силы ударяет в живот одного из стражников. Слышится протяжный стон. Лизастрия замечает, как юноша на земле начинает рвать кровью, из-за чего получает второй удар по лицу. Кадет откатывается назад, замирая, словно мертвый. Судя по бледному лицу, он вовсе не стражник, а юнец, которого затолкали в доспехи не по размеру. Второй мгновенно вскакивает и бросается к механизму, начиная тянуть за жернова неподвижного блока. Маледикт рядом громко смеется, перекладывая молот на плечо и одной рукой поднимая железные ворота над собой, проходя внутрь городка и дожидаясь Невестку.

— Так-то! Тряска пред лицом опасности есть грех, есть измена Империи. Вы — сталь. Вы — оружие Их! Так будьте сталью, бесхребетные ублюдки! Подняться с земли, солдат, иначе я раскрошу твою голову в похлебку!

— А он мне по нраву, Сноха… есть в нем закалка, давненько не видел я таких хандов…

— Он из легиона пепла. Я вижу на душе след их тяжкой службы… и татуировки банд, которым когда-то служил наш центурион. Он скрывает это от остальных, но мне знакома символика преступного мира. В столице они по-прежнему ведут свои дела, я охотилась на них в свободное время.

Лизастрия смотрит, как с удивительной для человека ловкостью, центурион цепляется за веревку латными перчатками и соскальзывает на землю неподалеку, отряхивая плащ от пыли. Арбалет он откидывает в сторону, на поясе блестит именной клинок с рукописными молитвами на гарде и двумя акафистами на лезвии. Промоченные воском и смолой листы источают сияние веры, обрамленные коркой крови восковые печати поют истории о бесславных боях, о резне и прахе. Прахе, что забивается в глотку и рвет ее изнутри. Прахе, который забивает ноздри и сметает разум. Песках далекого юга… который убивает всю веру и надежду.

— О Мать Смерти… его клинок подобен засушливой пустыне, лезвие выковано всеобъемлющей отрешенностью и безысходностью… святые акафисты душат, словно ошейник, они тянут свою кровавую историю через карьеры, полные грязи и пустыни, иссушающие жизнь. Что забыл этот воин вдалеке от войны, неужели жива в нем еще душа…

— Он ищет здесь того же, что и многие… мира. Не все из легиона пепла ломаются, Сноха…

Маледикт говорит это вовсе не в сторону центуриона, в его взгляде что-то резко изменилось. Он вспомнил, но молчит, отрешенный от реальности и задумчиво разглядывая окружение.

— Ну, я пока жив, мне не вышибло мозги колдовством и не сломали хребет. Думаю, это хороший знак. Кос Мартин. Бывший легат четвертого легиона Пепла.

Центурион бодро подходит к ним, его походка — идеальный марш, рука лежит возле рукояти, вторая держится так, словно в ней по-прежнему щит. Хватка, осанка, тяжелый взгляд мрачных, некогда голубых глаз… жестокий оскал, который непроизвольно выступает на спокойном, уверенном лице. Лизастрия очарована его красками, глаза с наслаждением изучают каждую деталь, каждый осколок, словно напротив стоит витраж, фрагменты которого переливаются красками золотых песков, крови и дыма.

— Скорпионы дюн. От воителей, что носят на себе его метки, не стоило ожидать иного поведения, ханд. Вы горды настолько, что сломать вас некогда было невозможно. Меня печалит то, что случилось с вами. Мать Смерть приютила в своих объятиях твоих братьев, они обрели покой. Меня кличут Маледиктом.

Маледикт траурно клонит голову, возле сердца чертя неизвестный Лизастрии символ.

— Это в прошлом. Вы прибыли не вовремя… хотя, может, именно вы сможете образумить своих братьев и сестер. Но веры в это у меня немного. Легионеры пепла отказались внимать мне, хотя некогда… один мой взгляд отправлял таких, как они, на верную смерть. И те были рады умирать под моим началом! Здешним не хватает выучки, сноровки… жажды крови. У моих ребят были жала, которыми мы травили южных выродков. А здешнее племя… позор.

— Бывших легионеров не бывает… как не бывает и бывших воителей.

Маледикт продолжает искоса ухмыляться. С его клыков слетают брызги черной крови, но Кос не замечает этого. Невестка же видит за смешком легкое недоумение — Маледикт сбит с толку, но быстро старается вернуть себе самообладание. Впрочем, это не мешает ей наслаждаться очаровательной, пульсирующей песнью, что течет по венам мужчины… Песнь далеких инструментов, флейт и арф, свист выстрелов, грохот магии и крики, толкающие на гибель сотни душ.