Безликая Невестка

Пальцы мужчины белеют, кости выступают из кожи. Порой туман касается кистей, расслабляет руки и позволяет отпустить эфес. Странно… окружение помогает видению существовать, но что им движет? Может… может, страх стать ничем? Лицо мужчины на мгновение изображает гримасу агонии и злости. Бунт… Сущность легата, его воспоминания, всё естество кривится от этого слова. Настоящий Кос бы не предал. Никогда. Чтобы ни случилось.

— И что вы предприняли?

— Мы собрали всех мужчин, что способны сражаться, стражу, отдали оружие… я вновь обратился к друзьям, те отдали свои долги броней и клинками. Но ворота по-прежнему не шелохнулись. Никто не вышел с нами на связь. Даже напротив, немногие патрульные, что стояли на стенах прежде, исчезли. Мы не уверены, живы ли Чтецы… покуда мы держим осаду, в городе спокойно. Но сняв её, мы можем снова начать терять людей.

— Но откуда здесь вообще взялся полк Агонии? Это невозможно. Мы на территории Полка Истины, это наша вотчина, всегда была. Ты уверен, что во главе стоял именно кто-то из свиты Тревелья?

Маледикт лишь задумчиво оглядывается вокруг, ударяя пальцами по стальной челюсти. Уроки истории не дают солгать, древние воспоминания об удушливых кабинетах и монотонном, скучном голосе раздаются внутри. Полк Агонии всегда вёл войны сильно восточнее остальных, их кампании даже получили собственное наименование — Войны песка и грязи. В отличие от полков Истины и Потерь, исконно сражающихся рука об руку, люди Тревелья бились не за часть побережья и не за джунгли. Их территорией боя стали равнины и пески основной части южного континента. Им помогали в боях авгуры Марии и все без исключения жрицы калистианы. В частности… Архикалистианка. Но, несмотря на это, гарнизоны и аванпосты Агонии исконно располагались вдалеке от столицы. Вдалеке от подкреплений… вдалеке от привычных северных владений. Лизастрия на мгновение испытывает сострадание к воинам Тревесья. Климат юга, верно, представляется для них сущим адом.

— Он так назвался… а остальное мне неведомо. Но выглядел он как их гадский магистр. Рослый, обросший шерстью, с клыками и раскраской, похожей на медведя. Чем-то напоминает тебя, Чемпион. Только куда хуже…

— Не кори имя его зазря… Быть может, ошибаешься ты, легат.

Кос лишь угрюмо хмыкает, отпивая из кружки хмеля. Интересно, как это выглядит в реальности… алкоголь просто исчезает? Или расплескивается по земле? Отчаянно хочется заглянуть за ширму, но Лизастрии удаётся унять своё любопытство.

— Ну что же… такая у нас обстановка. Что вы собираетесь предпринимать дальше?

— Возвращайся на позицию, легат. Мы встретимся с Гастоном.

Невестка жаждет обговорить ситуацию с Маледиктом… в отсутствии призрака под боком. Чемпион смерти кивает и, подобно ей, встаёт из-за стойки. Кос на мгновение замирает, после чего опускает голову и практически сразу исчезает во вспышке бледного огня. Верно… он всё же манифестация, в реальности напротив сидел обыкновенный сгусток чистой магии. Пусть и сгусток до трепета прекрасный…

Удивительно, что у них получилось отделаться от него так просто. До последнего казалось, что волей местности или чьей-то силой, но легат будет преследовать их вплоть до цитадели. Возможно, даже придётся пробиваться к ней с боем. Подобное послушное поведение фантома приятно разнообразило типичное невезение, с которым Невестка сталкивается, кажется, всю свою жизнь.

— Ты начинала что-то вспоминать, пока он не объявился с мёдом… ты знаешь, в каком месте мы очутились, Сноха?

— Нет… но я вижу неоднородную структуру местных призраков. Кос сохранил в себе воспоминания и опыт. Я видела поля сражений, его детство и юность, ощущала запах пепла и ошейник, который давит на шею. Но остальные… такие пустые. В них нет ничего. Это может означать, что некто лично строил здесь это видение. Он собирал образы тех, с кем был знаком, наполнял их смыслом и сутью. А остальных просто лепил из чего попало. Ты знал Агнасия?

— Волхв, бился далеко, но честно. Любил испивать вражью кровь… Славился обрядами да плясками у костров. Пропал десятилетия назад… И так и не возвратился на передовую.

— И пропал он, видимо, здесь. Это видение достаточно сильное, Маледикт, и поглощает в себе все местные тропы. Я могу попробовать разорвать его отсюда, но опасаюсь, что реакция окружения станет непредсказуемой. А это чревато многим… и даже демоническим восстанием. Главное вот что: тот, кто создал это, жив. Скорее всего, он по-прежнему в цитадели и ждёт нас.

— Душа легата молода, слишком млада… На момент той сечи легату уже стукнуло пятьдесят лет от роду. Значит, некто, кто трусостью заперся в башне, может вообще не ведать о судьбе вожака дюн. Если гадать по перьям, то тогда Кос нёс тяжбу службы всего десять зим, в полк пепла берут с шестнадцати… двадцать шесть зим. Крайняя встреча упрятанного с легатом. Бывал это, кажись, шестнадцатый созыв Матушки Смерти, возможно, именно оттуда сюда перебрались части делегатов из полка Агонии.

— Но откуда этот Кос знает о событиях в родном городе, если на тот момент уже служил на Востоке? Я узнала некоторые татуировки контрабандистов на его коже… может ли это означать, что этот Мартин — просто глупая выдумка здешнего безумца?

— Вполне… но я не ведаю о судьбе Мартина большего, чем ряд кампаний на Востоке и блистательная сеча в карьерах. Ежели тот возвращался в родной дом, то мог стать свидетелем пропажи людей. Но не могу я даже думы думать, во имя чего полку Агонии понадобилось бы воровать местных…

— У меня есть одно предложение: это объясняет то, что он молодой и помнит только часть.

— Глаголь, сейчас добрая дума куда лучше, чем ничто.

— Возможно, местная лерия совершила обряд, который известен как «Пески Времени». Случайная ошибка расчётов или намеренный грех… но местный понтифик нечаянно связался с аномалией внутри троп. Порой встречаются земли, где время гибче, чем в других. При достаточном воздействии реальность может расколоться. Для остальных всё идёт как надо, но люди внутри песков… практически не стареют. Но мельчают душой. И если это произошло в момент, когда Кос был здесь, то его сущность частично могла остаться внутри этого города. Возможно, потому образ неполный.

— Но ведь мы здесь, и остальное не выглядит замедленным.

Словно подтверждая свои слова, Маледикт бьёт молотом по земле. Спустя некоторое время вздымается облако пыли, и вверх подлетают камни. Мужчина задумчиво поглаживает стальную челюсть.

— Иль взаправду стало медленнее…

— Не знаю сама, Маледикт. Здесь переменных слишком много, неточностей и подавно. Мы не местные, это первое, что приходит в голову. А ещё я лерия, и тропы ведут со мной иначе. Или же город практически добрался до конечной точки песков и готовится рассыпаться. Только туман… не даёт ему пасть.

Невестка хмуро отдёргивает от белой пены подолы своего плаща, опасливо отступая. Ну конечно… лерия из полка Агонии замедляет процесс. Ещё сильнее. Значит, намеренная диверсия, но зачем?

— Хм… да будет так, звучит разумно… Пойдём. Ежели внутри ещё живы Чтецы, мы должны допросить их о былом и вынести приговор. Если позволишь, старый воитель поведает о том, что есть судилище Матери Смерти.

Лизастрия прекрасно знает, что такое судилище, но молча кивает, позволяя Чемпиону высказаться. Видно, что образ мудрого старца веселит Чемпиона, огонь внутри зрачков разгорается ярче, практически как при упоминании седьмого легиона.

— Судилище — это кара для отступников и тех, кто не справился со своей миссией. Каждому члену ордена, ранг которого равен или выше легатового венца, даётся святое право казнить центурионов и легионеров смерти за неисполнение долга, отступничество или дезертирство. И судилище это не знает милосердия, ибо те нарушили главные заветы Матери Смерти. Не обращай оружие против воли Её. Не загуби волю Её. Не беги от воли Её. Исполни волю Её. Любой ценой.

— Выходит, что независимо от мотивов и того, что ждёт нас внутри, Чтецы будут умерщвлены?

— То решится их приказом. Если они нарушили его… то да. Матерь Смерти не знает милосердия к слабым. И знает всё о детях своих. Они поведают о цели своей, ибо то есть долг каждого Чтеца.

— Но что мешает им солгать?

— Солгать Матери Смерти!? Немыслимое святотатство, ересь худшая, чем демонопоклонничество, худшая, чем убийство своего легата, худшая, чем посягательство на святыни и молитвы! Нет… Чтец, что был закалён Ею, что был вскормлен молоком Её… никогда не солжёт о своей цели, никогда не укроет от брата, что поручили ему.

— Будем надеяться, что заточение в этом месте не стёрло верности Чтецов по отношению к Матери Смерти. Если то наследники Тревелья… наследники вашего проклятья, то не означает ли это, что они могут впасть в безумие, лишь бы не погибнуть от судилища?

— Лишь самый отчаянный из нас обречёт свою душу на гибель, на кровавую жатву, в попытках избежать справедливости Её. Нет ничего хуже нашего обращения, нашего греха и чёрной крови. Полон крови дух оголяет своё естество, извращается песнью, которую Он напевает нам из своей тюрьмы. И песнь эта тревожна и гнусна, песнь эта полнится безумием, которое присуще зверью. Но я готов к тому… не раз и не два мне приводили одичавших братьев и сестёр, заблудших в кровавом бесновании без нежности Её. Без прощения Её. Я убил их всех. Среди Агонии кличут меня Зверобоем… Правдиво то звание.

— В таком случае… предлагаю выбираться отсюда. До цитадели шагать немало, видение кажется стабильным, думаю, обойдёмся без лишней возни.

— Никогда не отказываюсь от добротной сечи, но думаю, ты права. Лучше сохранить силы на казнь наших братьев. Именем Матери Смерти… молюсь, чтобы у них нашлось добротное оправдание своим прегрешениям…

Дорога до крепости действительно не вызывает никаких проблем. Более того, по пути становится заметно, как пространство ломается на части, самостоятельно отбрасывая ненужные фрагменты и продвигая их вперёд. Это не похоже на волю понтифика или предавшей лерии… Зачем кому-то приближать крах того, что некогда хотелось сохранить? Путь из-за этой помощи становится сильно короче. Менее чем через полчаса они видят ужасное столпотворение. Длинная колонна из сотен людей, которые с первого беглого взгляда кажутся абсолютно одинаковыми, загораживает проход к воротам цитадели. Но уже вскоре открывается отвратительная истина. Тела жителей слишком непропорциональны. Здесь видение сталкивается с рунами на стенах цитадели. И силы эти вовсе не сливаются воедино. Они бьются в ужасающей схватке мутаций.

Некоторые мужчины похожи на огромные туши плоти, практически без ног и рук. Словно шары из гниющего мяса, чьи маленькие ладони, похожие на плавники рыб, трепыхаются из стороны в сторону. Они загораживают пространство и порой пожирают бедолаг перед собой при помощи россыпи чёрных щупалец, которые вырываются из их груди, вталкивая новую жертву в мясо. Их кожа мертвецки бледна, с вздутыми чёрными венами и бледно-жёлтыми струпьями. У иных горожан уши растянулись и реют за спиной, словно знамёна, разукрашенные чёрными рисунками. Зачастую у подобных тварей громадные, широко раскрытые глаза. У ног «тощих» отсутствуют колени. Из-за этого создаётся впечатление, словно их голени просто воткнуты в туловище, как спички. Часто на глаза попадаются «люди» с пальцами, размер которых сравним с нормальными руками, носами, в ноздрях которых горят живые зрачки, волосами из чешуи или такое количество глаз, абсолютно слепых и пугающе однотонных, что лицо фантома становится похоже на улей.

— Что ж это за лунны такие… Много мерзости я в жизни убивал, но чтоб такое месиво…

Маледикт впервые, с момента знакомства, не испытывает от боя удовольствия. Туши не сопротивляются, не кричат и не молят о пощаде. Рукгард сминает их тела, но те, словно глина, остаются на земле. Лицо Чемпиона всё сильнее искажается гримасой отвращения, темп замедляется.

— Мерзкие аберрации… творения магического избытка.

Лизастрия бьётся рядом, крови внутри оболочек нет, магия не отзывается. Приходится тратить силы, пользуясь огнём. Поняв, что их слишком много, Невестка принимается спихивать тела с тропы. Впрочем, некоторые из тварей слишком тяжелы, и приходится прорубать себе путь.

— А ты не можешь, ну… изгнать их?

— Митей, быть может, мог бы, но я… Матерь, сбереги.

Клинок Невестки застревает в теле одной аберрации, намертво схваченный проклятой плотью. Маледикт помогает выдернуть его из туши, пинком отбрасывая шарообразное творение с тропы.

— Давай-ка этих лучше я, Сноха…

— Спасибо.

По мере продвижения воздух наполняется голосами. Аберрации продолжают невпопад произносить случайные слова из своей бывшей жизни. Названия улиц, имена детей и жен, рабочие жаргоны, хохот и плач. Это всё похоже на ад, каждый произносит что-то бессмысленное, каждый топчется на месте, как может. Любой из них покачивается из стороны в сторону в попытке двинуться вперёд. Каждый… сводит с ума своей абсурдной, несуразной натурой и сущностью. К горлу подступает тошнота. Если Кос был прекрасным витражом, то эти твари — нелепые мазки. Магические уродцы… Невестке больно за каждого из них. Внутри этих груд, скорее всего, сохранились остатки души. Матерь никогда не примет это. Это не примут даже Владыки. Поразительно, как сильно можно исказить человеческий облик и душу. Постепенно руки устают. Мясо жёсткое, и даже мелкие сущности заставляют прикладывать силы. Оглянувшись назад, Лизастрия содрогается от той бойни, что осталась позади. Конечности хаотично двигаются на разрубленной и раздавленной плоти. Глаза, если они есть, смотрят им вслед.

Немногим лучше дела обстоят с окружающим миром… Деревья цвета кожи, их ветви, на которых словно плоды, покачиваются железные столовые приборы. Реки, заполненные башмаками, и поля, усеянные конечностями, распростёрлись где-то вдалеке. Вместо земли — пыльные облака и грязь, прилипшая к ним плотным слоем. Лизастрия впервые в жизни опасается заглядывать на тропы, надеясь узнать ответы. Никому в здравом уме не захочется видеть того безумия, что захлёстывает умирающее видение в этом месте. Под ногами бегают странные сущности. Четыре конечности из дерева, блестящие клыки из глины, шкура цвета пшена. Бывшие собаки бредут сквозь конечности мутировавших хозяев, пытаясь что-то сделать. Вместо лая из пасти вырываются случайные животные звуки: то мяуканье, то писк. Псов Невестка откидывает в сторону пинками, покуда Маледикт с задорной песней прокладывает им путь. Отчего-то в нём не зреет той омерзительной, гневной ненависти, которая сотрясает душу Лизастрии изнутри.

В какой-то момент Лизастрия выдохлась окончательно, решив следовать за Маледиктом. Его молот прокладывает дорогу сквозь гущу плоти очень действенно. Рукград перемалывает в единое месиво тела и хребты, расталкивает существ в стороны и порой с звонкой трелью мнёт тех, кто по какой-то причине состоит из цельного железа. Дорога до толпы по итогу заняла в разы меньше времени, чем дорога внутри мясистых уродов. Порой к её плечам подлетают вязкие птицы из древесной смолы. В их зрачках крутятся огни города, языки состоят из миллионов мелких, коричневых червей, мягкие когти пытаются скрести, но у них не получается. Чем бы ни был материал когтей, он растекается по броне и лишь порой собирается в единую форму. Единственный плюс птиц заключается в том, что они совсем не шумят, незаметно оседая на плечах и так же незаметно улетая.

— Выходите и выдайте нам своего ужасного вожака, чудовища! Мы отпустим вас, и вы вернётесь на свою войну, но голова твари должна висеть на городской площади за каждого, кого вы бесчестно убили! Годами вы были нам верными друзьями! Мы не желали этого, были готовы даже смириться с мёртвыми, но вы не успокоились. Это ваш последний шанс, чтобы сдаться и выдать нам вожака, о, Чтецы о Смерти!

Над толпой, которая с каждым метром приближения к воротам выглядит всё более и более нормальной, проносится самодовольный и глубокий мужской голос. Лизастрия поднимает хмурый взгляд наверх. Веко дрожит, из глотки вырывается стылое дыхание. Волосы сползли на глаза, измазанные смолой. Её латы залиты кровью и разноцветными внутренностями. На теле нет ни одного места, которое имело бы привычный цвет. Чёрный доспех стал похож на шутовской наряд. Лицо разукрашено будто в гриме, даже око на эфесе Убийцы с глубоко медного стало… ярко-зелёным. По зрачку клинка бежит рябь пылающих, огненных вен, вздутых от гнева до такой степени, что держаться за рукоять становится попросту больно. Маледикт останавливается чуть позади, спихивая новых уродливых тварей в бездну. Его наряд мало чем отличается от цветастого ужаса на теле Невестки. Разве что, почему-то, больше розовых оттенков. Одежды Чемпиона покрыты ещё большим количеством плоти и кожи, а также стальной стружки, от которой исходит резкий запах серы и ржавчины. Сталь верещит, ломано и фальшиво. Говорящий металл становится последней каплей. Лизастрия в отчаянии молит Матерь Смерти избавить её от созерцания всего этого кошмара. Но она молчит.

— Самодовольства ему не занимать.

Замечает Маледикт, пытаясь вырвать Невестку из молитвенного угара. Удар молота сбрасывает в бездну сразу двадцать горожан, открывая возможность обогнуть всю оставшуюся толпу и выйти непосредственно к воротам.

— Покончим же с этим…

— Ты как?

— Омерзительно… это всё… всё… очень тяжело.

— Крепись, Сноха. Ради Матушки.

— Во имя Её.

Внезапно люди вокруг впервые начинают реагировать на них, расступаясь от ужасающего и непонятного зрелища. Чтецов о Смерти — в ярких, разноцветных доспехах, на которых куски плоти и разорванные органы. Практически все взоры сосредоточены на Маледикте, но живой глаз на рукояти также собирает немало подозрительных шепотов. Отряхнувшись, по мере возможностей, девушка делает шаг вокруг и рассматривает Гастона, пытаясь понять, имеет ли смысл вести с этими призраками диалог вовсе.

— Ещё одни предатели! Как вы смогли пробраться сквозь эти стены незамеченными… и чего желаете? Нашей крови? Так знайте, что не сдадимся мы без боя, не взять вам наши души задаром! Или нечто иное ведёт вас? Может… вы здесь, чтобы помочь нам?

В руках Гастона простая рапира, которая отливает серебром под мелькающим светом. Вокруг него клубится туман, это место разделяет выдумку и реальность. Дальше — нечто ужасное, извращённое, созданное из осколков настоящего мира и этих испорченных троп. Дальше — смерть, безумие и гибель. Полк Пепла не мог выжить… внутри они найдут лишь их остатки. Но Чтецы… может, шанс найти их ещё есть.

— Лизастрия из полка Истины, мы… жаждем встретиться с нашими братьями. Вы нам вовсе не враги. Вы нам будете лишь мешаться. Отступите.

Голос уставший, но ровный, меч скрывается в ножнах. Взгляд Гастона затуманен, бледный пар скрывает реальность, подменяя её видением. Мужественные руки убирают шпагу за пояс и разводятся в стороны, словно ожидая объятий. Невестка пытается углядеть в нём тот же яркий свет жизни, который был внутри Коса, но Гастон… пустой. Да, ей видна вся его жизнь, чувствует дуновение ветра, томные вздохи девиц, с которыми тот развлекался в свободные от охоты дни. Но это… так пресно. Не ровня горечи Коса, даже не близко тот уровень восприятия. Смерти охотника ей ничуть не жаль. Он был никем и умер пустышкой. Даже сейчас от него нет никакого прока. Руки уже готовятся убить его, но сдержавшись, Лизастрия расправляет плечи, возвращаясь к разговору. Возможно… удастся понять, насколько совершенна поделка лерии.

— Внутри наши жены, сестры, дети! Откуда нам знать, что вы не одни из них?

Доносится сливающийся воедино крик толпы. Гул больно бьёт по сознанию. Он исходит не из их душ, он течёт из сущности тел. Всё, чем они являются — древняя жажда крови и насилия, заключённая в склепы из мяса. Исполнив свою волю, в них не остаётся ничего. Существа уже начинают осыпаться на землю, от тел отваливаются куски плоти и конечности, объятые чёрным пламенем. Те из фантомов, что выглядят нормально, делают шаг вперёд. Остальные, булькая и стеная, начинают падать на колени и истошно визжать. Их тела разбухают от тумана, он выливается из рта и ушей, глаза наполняются им и взрываются. Каждая из мерзостных аберраций позади изнемогает от проклятья. На счастье Лизастрии, твари умирают в агонии мук, даже не пытаясь уползти.

В отголосках их боли чувствуются глубокие, древние следы магии. Их убили кровью и пламенем, превратив в единую груду тлеющей плоти. Часть скалы позади обваливается под громогласным раскатом грома. Туши мяса, фонтанирующие кровью, проваливаются в пенное море белизны. Туман пожирает их, кровавые разводы на скалистой тропе приближаются к Невестке. Бесхозная магическая сущность… странно. Почему четверо живы? Почему только они?

— Они забрали мою дочь, мою бедненькую Баэль… Я обязан спасти её! Вы не помешаете мне… уйдите, уйдите, иначе я… я… вынесу приговор.

Едва шепчет седой старик. Его тело содрогается от печатей и ошейника. Лерия, не воспитанный в церкви или орденах. Проще говоря, колдун. Дряблая кожа усеяна пометками, акафисты выглядят словно насмешки. Тропы должны были свести его с ума уже давным-давно. И, вероятно, свели. Глаза закрыты стальной маской языка, с которой стёрли все язвительные замечания и вместо них написали молитвы. Пламя жизни в нём уже почти не горит, зато мрачно отливает бронзой страх. Страх… который подведёт его.

— Братья не согласятся говорить с чужаками. Не мешайте нам. Убирайтесь. Пока не поздно.

Маледикт хмуро сжимает рукоять молота и шагает вперёд, становясь ближе к Лизастрии. Девушка готовится ударить в сознание старика, подчинить его себе… он слишком слаб. Магия в нём непослушна и своевольна. Гастон не боится Маледикта… туман не видит, что перед ним. Туман показывает что-то другое… что-то, что было в реальности.

— Всех нас вам не одолеть! Уступите, и ваша кровь не…

Удар Маледикта прерывает горячую речь Гастона. Рукгард бьёт по оголённой черепушке и проламывает её насквозь. Чёрные волосы перемешиваются с осколками костей, мозгами и связками. Мгновенно реагируя, Лизастрия берёт под контроль сознание старика. Лёгкая рябь проносится по воздуху, она рассекает его мысли, подменяя их приказами Невестки. Акафисты покрываются коркой из крови и огня. Воля проблесками тёмной багровой молнией врезается в глубину души старика. Раздаётся обезумевший крик. Внутри него уже не так пусто… Душа пытается сопротивляться, но Невестка уже рассматривает её внутренний мир. Он занят лишь одним… черноволосой девочкой с его глазами и белоснежной улыбкой. Она видит книги, что старик трепетно нёс своей дочери, гордость и редкие разочарования. Тень страха, что позволила так легко взять контроль над видением, изнутри сожрала колдуна. Баэль пропала одной из последних в городе… может, поэтому он здесь?

Кожа мужчины то наполняется жизнью, то крошится, вздохи и выдохи похожи на кузнечные меха, что раздувают тело и сжимают его до состояния тряпки. Направив силы старика против трёх выживших, Лизастрия отдаёт приказ. Мгновение — и с его дрожащих пальцев, питаемые волею Невестки, срываются чёрно-пурпурные молнии. Вспышки силы сжигают тело мужчины. Кожа сливается с кровью и плотью, растекаясь у его ног. Вены взрываются кровавыми лучами, падая на колени, он изнемогает от жара и молит о пощаде. Но голос видения скрывается в потустороннем треске сил. Оставшиеся трое, что по глупости вышли вперёд, разрываются изнутри, не издав ни звука. Ошмётки их лиц и тел стекают с окровавленной головы старика. Его горящие, облезлые руки падают на колени, сливаясь с ними воедино. Невестка отдаёт безумцу последний указ. Пламя его собственной силы охватывает тщедушное тело и рвёт на части хрупкую душу. Чёрные языки мелькают среди бесцветных одежд. Лишь несколько секунд — и на коленях стоит обгоревший до костей труп, от которого исходит практически нестерпимая вонь. Маледикт усмехается, поддевая тело Гастона краем молота и откидывая его в сторону.

— Красиво. Они, признаться, стали меня утомлять… Двигаемся дальше, Сноха, нас ждут падшие братья.

— Именем Её… Принесём же им покой.

— Именем Её.