Бессветные 3

Интерлюдия 8. «4»

Его держали в комнате без окон, а значит, без неба, дневного света и дуновения ветра. Здесь Он обитал в одиночестве. Любой человек нуждался в воздухе и в другом человеке, но только не Он. Ему нельзя было покидать комнату. Он никогда не нарушал это правило: знал, что оно продлевает ему жизнь и спасает от боли. Тихий и послушный, Он наслаждался покоем и ждал конца, пусть и надеялся, что это случится не скоро.

Иногда в это затхлое помещение врывались сквозняки вместе с медсестрой, приносившей еду и новые карандаши. Тех редких визитов хватало, чтобы почувствовать себя больным и беспомощным. Он лежал в постели и смотрел в одну точку, пока не возвращалась ясность ума. Под серой пижамой томилось тело, жаждавшее движения, и душа, рвавшаяся к занятиям и просторам. Однажды рождённая жизнь тянулась к свету, но Он тянулся лишь к тарелке, а затем — к листам бумаги, которых вечно не хватало. Приходилось использовать каждый сантиметр с обеих сторон, изрисовывая карандашами. Их тоже было мало, не больше десятка, и всего пяти цветов: красный, зелёный, коричневый, оранжевый и жёлтый. Раньше был ещё синий, но он медленно таял, пока в один день не исчез. Просить ещё Он не пытался, боясь получить отказ. С ним не разговаривали. Даже эти крохи внешнего мира он получал лишь по случайной прихоти.

Он знал, что в мире больше красок и оттенков, что всё не заканчивается стенами комнаты, но там Он переставал существовать, возвращаясь к себе лишь здесь — в четырёх стенах, в полной изоляции. Подобная жизнь была лишена радости, но перемены могли лишить даже такого малого богатства. Пока у него оставались мысли и карандаши, теплилось робкое представление о себе. Осознание, что Он есть, хоть и не понимает, зачем.

Никто не мог объяснить, чем именно Он болен, да Он и не спрашивал. Ответы приходили сами — не в словах, а в приступах: то жалость, то раздражение, то безразличие. Эти ощущения вгрызались в виски, бросая то в жар, то в озноб. Такими были симптомы. Так проявлялась его болезнь — безымянная, о которой вслух не говорили. Его держали на таблетках, чтобы Он оставался тихим и послушным, собираясь выгодно продать, как «материал» высшего сорта, редкий экземпляр. Потому-то у него не было имени, и с ним не разговаривали. Медсестра избегала смотреть ему в глаза: она знала, что у него нет будущего. Не хотела привязываться. Не собиралась давать ему ложную надежду.

Он что-то чувствовал по этому поводу, но не мог облечь мысли в форму. Казалось, Он смирился, но в его покорности таились горечь и страх неизвестности.

И вот однажды, проснувшись от глубокого сна, Он открыл глаза и увидел другую комнату — тоже без неба и ветра, с крошечным продолговатым окошком под потолком. Всё те же кровать, простыня да связка ремней на тумбе, но не было ни листов бумаги, ни карандашей.

Он был один, но чувствовал себя дурно. Голова кружилась, вокруг витал запах стерильной чистоты, смешанный с чем-то химическим. В двери имелось ещё одно окошко — смотровое: стекло, переплетённое тонкой сеткой. Он поднялся, пошатываясь на ослабевших ногах, подобрался к двери, придвинул стул, чтобы было повыше, и приник к стеклу. Коридор. Ряд таких же дверей. Люди в халатах. Попытаться выйти Он не рискнул, побоявшись приступа. Лучше дождаться медсестру — та объяснит или хотя бы выдаст намёк: подскажут её чувства, что всегда просачивались в него вместе с обострением болезни.

Но пришёл кто-то другой. Спустя час или два щёлкнул замок, заставив его вздрогнуть и вжаться в постель. В проёме замер человек — довольно красивый, но растрёпанный, с тёмными кругами под глазами, в небрежно накинутом халате, с канцелярским планшетом в руке. Он изучал записи, бормоча цифры. Потом его взгляд резко скользнул вверх, впиваясь в пациента.

Зеркало напротив зеркала — иначе это было не объяснить. Будто отражения множились, создавая бесконечный тоннель, а каждое ощущение перетекало между ними. Нет, этот человек тоже был болен. Может, он вовсе и не доктор? Волосы светлые, давно нестриженые и нечёсаные, почти касались плеч. Халат расстёгнут, под ним — футболка с неразборчивыми каракулями и надписью «Nirvana». Что это? Он не знал такого слова. Название учреждения?

— Слишком молод, — констатировал незнакомец с небесно-голубыми глазами. — Ещё не сформирован. — И, не добавив ни слова, исчез, захлопнув дверь. Какофония общих эмоций стихла, оставив после себя пустоту.

«Как он существует снаружи?» — Эта мысль теперь не давала покоя. Неужели есть лекарство? Это клиника? Его действительно вылечат? Он лихорадочно перебирал вопросы, но странный доктор так и не вернулся.

Позже приходили санитары, проводили осмотр, приносили ужин, и никаких уколов и таблеток, будто он выздоровел, но присутствие людей вымывало из него ощущение себя, превращая сознание в мутный поток чужих впечатлений. К счастью, санитары не задерживались, как и та медсестра.

Подкралась ночь, тихая и одинокая. Сон не шёл: странно было лежать без привычного лекарственного дурмана. Когда веки наконец отяжелели, тишину разорвал оглушительный грохот. Затем последовало несколько секунд затишья, и раздался новый удар. Бах! Эхо раскатилось по коридору, мечась между стенами. Так звучат выстрелы.

Он медленно свесил ноги с кровати. Босые ступни коснулись ледяного линолеума. Реальность казалась чужой, ненастоящей. В палате обитала тьма, лишь смотровое окошко источало призрачное свечение. Мелкими, дрожащими шажками Он подобрался к двери, придвинул стул и прильнул к стеклу. Сначала — ничего, затем грохот повторился.

Из дальней палаты в коридор вырвалась тень — массивная, пугающая. Двигалась она неспешно, но неумолимо, как приливная волна или катящийся валун. Миг — и её уже не было видно. Щелчок дверного замка. Глухой удар. БАХ! Выстрел поставил кровавую точку. Не финал, лишь новая строчка в кровавой партитуре.

Всё внутри сжалось, обесцветилось. Мир потерял объём и значение. В паническом отчаянии Он нырнул в глубь себя, застыв в глухой, беспомощной отрешённости. Выхода нет, Он умрёт, так и не поняв причины болезни, не узнав, возможно ли исцеление, не услышав, что скажет тот доктор.

Выстрел вырвал его из оцепенения, но не из ужаса.

Внезапно в сознание ворвались голоса, неестественно громкие, будто кто-то прижал динамики к тонким стенам палаты.

— Хардли, ты что творишь?! — донёсся крик издалека.

Хлопанье дверей. Топот. Если прежде шаги напоминали катящийся валун, то теперь — частые удары метронома.

— Им здесь не место, — прозвучал ответ. Голос был подобен удару топора по льду — резкий, беспощадный.

Скрип замка. Чей-то вопль. Оглушительный выстрел.

— Да остановись ты!

Сердце бешено колотилось, когда Он затаив дыхание приподнялся на цыпочках и впился взглядом в мутное стекло. Он не хотел смотреть, но что-то сильнее страха заставляло его видеть.

— Ты за них не платил, — продолжил противостоять кто-то другой — силуэт в деловом костюме, — это раз. И два — здесь последняя партия.

— Тем лучше, — отозвался человек с пистолетом, проходя мимо, точно ледокол. Его невозможно было остановить — только наблюдать, как он идёт к следующей цели.

Щелчок замка. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Нет! Нет! Отойди!

БАХ! Гильза звякнула об пол, обрывая чью-то истерику.

— Хардли! — Силуэт в костюме бросился вслед за убийцей, пропадая из поля зрения. — Они безобидны! Несчастные больные. Разве ты не видишь?

— Вижу, вот и помогаю. — Ответ прозвучал, как скрежет металла по камню. — Убирайся, если не хочешь это видеть!

— Остановись и выслушай меня! — В голосе собеседника странным образом сочетались сталь и шёлк, создавая гипнотическую убедительность.

— Зачем? — Хардли фыркнул, перезаряжая пистолет. — Мёртвых выносить проще.

— Они никуда не убегут. Дождись приказа. Если Лорквелор разрешит, я спорить не стану, но готов поклясться: ему это не понравится.

Треск. Визг. Шёпот мольбы. Выстрел. Глухой удар тела о пол. Медный звон гильзы.

Силуэт в костюме в бессилии отступил, оказавшись прямо перед смотровым окном. Он стоял спиной, не видя испуганных глаз позади. Тёмный затылок, верх пиджака незнакомого оттенка — цве́та между синим и серым, которого Он никогда не встречал в своей скудной палитре карандашей.

Дверь перестала быть преградой. То ли через щели, то ли прямо сквозь стекло просачивались чувства, запустившие припадок. Внезапно Он увидел коридор чужими глазами: фигура в чёрном с бритым черепом и лицом, обрамлённым жёсткой бородой. Кожаная куртка, тяжёлые ботинки, в руке пистолет. Убийца окидывал взглядом два ряда одинаковых дверей.

— Их было восемь. В какой палате последний? — спросил он. — В четвёртой?

Силуэт перед окном начал поворачиваться. Ища номер палаты, он внезапно встретился взглядом с наблюдателем. Взрослый мужчина и мальчик. Первый смотрел на второго, а второй — на первого и на себя самого. Едва не упав со стула, Он в ужасе спрыгнул на пол и отпрянул, но успел ощутить нечто большее — целый водопад чужих эмоций, обрушившийся на него. Слишком много, слишком ярко, слишком больно для его хрупкого сознания.

— С дороги! — потребовал Хардли.

— Он же ещё ребёнок, — попытался возразить человек в костюме.

— Он телепат. — Каждый слог звучал как приговор. — Последний раз говорю, Кристиан: уйди с дороги.

— Иначе что? Пристрелишь и меня? — Названный Кристианом не сдвинулся с места, только развернулся лицом к опасности.

Губы Хардли искривились в подобии улыбки.

— Нет. Просто подвину.

— Ты сам себя слышишь?! — Кристиан резко всплеснул руками. — На сегодня достаточно крови. И не вздумай переть на меня! Два психа за вечер — мой предел!

— Вот и отлично! Больше не будет. — Ствол пистолета плавно описал дугу, указывая в сторону. — Отойди. Нам они не нужны: Лорквелор в их мозгах копаться не станет.

— Ты кое-что упускаешь, дружище. — Кристиан намеренно замедлил речь, настаивая на своём. — Решать не нам.

— Так было при Аделарде. — Хардли резко переступил с ноги на ногу. — Теперь всё по-другому.

Он оттолкнул собеседника грубее, чем намеревался. Тот, уступая в массе, не имел шансов остаться на месте. В смотровом окошке возникло жестокое лицо с холодными глазами, в которых не было ни капли сострадания. Щёлкнул замок, дверь распахнулась, сметая стул, и тот с грохотом отлетел в сторону. Дуло пистолета устремилось на пациента.

А Он просто стоял в широкой полосе света, понимая, что спасения нет. Пробил час неизбежного. Это знали все: врачи, медсестра. Их мысли давно просочились в его сознание. Он давно смирился, лишь где-то в глубине души надеялся, что этот день никогда не настанет.

— И это твой способ чтить его память? — Голос Кристиана донёсся из коридора. В нём звенело что-то контрастное — случайная нота, испортившая весь аккорд.

В воздухе будто вспыхнула молния. Хардли резко развернулся.

— Ты на что намекаешь? — Эти слова были произнесены с угрозой, нешуточной, настоящей.

— Я пытаюсь сказать тебе, что сначала «думают», а только потом «делают». — Кристиан шагнул вперёд, став тёмным силуэтом на фоне света. — В тебе сейчас говорит злость и жажда мести, но есть интересы важнее своих и моих. Разберись сначала с ними, а потом уже стреляй во всё, что движется.

— Если я отложу до утра, это что-то изменит? — Хардли скривил губы. — Мусор нужно выносить вовремя.

— Я не лезу в твои методы дознания. — Кристиан сделал паузу, подбирая слова. — Но всё, что касается моей зоны ответственности, прошу оставить мне. Разве не так мы работали при Аделарде? Или при его сыне ты решил заняться самоуправством?

— Их смерть — вопрос времени. — Хардли постучал пальцем по корпусу пистолета.

— Любой вопрос требует рассмотрения, а ты убил их без разрешения. — Кристиан жестом указал на распахнутые двери коридора. — И всё это из чистой злобы. Нам сейчас не до этого. Нужно действовать без эмоций.

— Даже если Лорквелор захочет оставить одного, это будет ошибкой. Они не поддаются контролю.

— Для таких случаев у нас есть ты, — парировал Кристиан. — А теперь выйди и перестань пугать ребёнка.

— Он не ребёнок. Он телепат. Выродок.

— Как и все мы, в той или иной степени. — Кристиан пожал плечами, будто говорил об обыденном.

Хардли фыркнул и резко поднял оружие.

— Если Лорквелору понадобится телепат, ты найдёшь ему другого.

— А мне нужен именно этот, Хардли. Будь другом, сделай одолжение.

— Не после того, как он побывал у Морока.

— Он его даже не видел! Их доставили сегодня утром. И посмотри на него — мальчик явно умный. Всё на лице написано. — Кристиан шагнул вперёд, сокращая дистанцию. — Сколько ему? Он же ровесник Роланда!

Его ладонь легла на ствол пистолета, мягко, но настойчиво опуская его вниз.

— Ещё раз так сделаешь — сломаю руку, — предупредил Хардли, но имя, брошенное собеседником, застряло у него в сознании, нарушая ход мыслей.

— Ты постоянно грозишь это сделать, особенно когда я отбираю у тебя лишнюю рюмку! — Кристиан усмехнулся. — Помнишь, как мы договаривались? Порядок. Правила. Предохранители должны быть у каждого, чтобы не повторять старых ошибок.

Наступила долгая пауза. Хардли оценивающе окинул «выродка» взглядом. Ярость требовала выхода, и хотя этот маленький телепат не мог в полной мере её утолить, заслуживал смерти. Но это «ровесник Роланда», брошенное невзначай... И в самом деле одного возраста.

— До утра, — наконец произнёс Хардли. — Но, если Лорквелор будет против, ты ни слова не скажешь поперёк.

— Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне! — Улыбка Кристиана обезоруживала и могла растопить ледник, оставив ледокол без работы. — Когда ты прав.

— Когда это тебе выгодно, — проворчал Хардли.

— Когда это выгодно нам всем, — поправил его Кристиан, поднимая указательный палец.

Убийца резко развернулся и вышел. Эхо его шагов долго разносилось по коридору.

Кристиан выдохнул. Это был долгий, усталый выдох человека, у которого впереди было много работы, пусть и ночь на дворе. Одна беда миновала — уже облегчение. Он потёр переносицу между бровями и повернулся к тихому и неподвижному пациенту.

— Ну, здравствуй! — Его улыбка преобразилась, став теплее солнечного света. В уголках глаз собрались лучики морщинок. — Как тебя зовут?

Такого взгляда Он никогда не видел: не снисходительный, не жалостливый — заинтересованный, заразительный… жизнерадостный.

Симптомы болезни давили на голову, грозясь расколоть её. Мир плыл перед глазами, но сквозь этот туман пробилось нечто новое, незнакомое, что-то яркое и живое, как первый глоток воздуха после удушья. Не просто упрямство — непоколебимая воля. Не просто сила — неудержимый поток, сметающий преграды. В этом взгляде была вся вселенная, и она смотрела на него.

Он молчал. У него не было имени. Его стёрли из базы данных, словно с лица земли.

— Можешь идти? — Кристиан протянул руку ладонью вверх. Жест-приглашение, как мост между их мирами.

— Нельзя... — Он замотал головой, чувствуя, будто падает. Страхи тянули его ко дну. — Я болен.

— Послушай… — Кристиан отступил на шаг, чтобы взглянуть на табличку. — Обитатель палаты номер четыре… — Он наклонился, сокращая расстояние, разделявшее их. Его улыбка стала серьёзнее, но не исчезла. — Совершенно здоровых людей не существует, а вечно прятаться от мира не выход. Выбор за тобой, но... — Он сделал паузу. — Советую выбрать жизнь.

Услышав это, Он заморгал, перегруженный потоком чувств и смыслов. Каждое слово, каждый жест врезались в сознание, как раскалённые спицы, но сквозь боль пробивался древний, как сам мир, инстинкт. Всё живое, что ещё дышит и чувствует, неизбежно тянется к свету.

Глава 55. Изменить человека