Багряный закат. Эпоха Тьмы. Книга 2

Лицо Эстебана, мертвенно-бледное, постепенно меняло выражение: от недоверия к ужасу, а затем к отчаянию. Я продолжил:

— В первый раз я столкнулся с ними на границе с Набелитом, когда служил в Девятом Легионе. Мы участвовали в приграничной стычке вместе с небольшим отрядом из Семнадцатого. После этого я… я решил, что должен остаться в строю. Мы обязаны истребить это на наших землях и защитить людей от этой… нечисти.

Я боялся назвать то, с чем столкнулся, по имени. Иногда хотелось верить, что глаза подвели меня, а разум сыграл злую шутку. Даже говорить об этом было крайне опасно. Если меня не сочтут сумасшедшим, то за разглашение тайн и нарушение присяги могли лишить головы.

Однако отрешенное выражение ужаса на лице отца говорило само за себя.

— Понятно, — задумчиво произнес он, похоже, сделав неутешительные выводы. — Если ты осведомлен об этом, бесполезно уговаривать тебя оставить службу и вернуться домой.

— Ты действительно на это надеялся?

— Да, — признался отец. — Даже без титула ты остаешься моим сыном, моей кровью. Пока ты заложник Империи, я не осмелюсь предпринять что-либо… Жаль, что Валентин этого не понимает.

— Он не в курсе? — осторожно спросил я. — Ну… об этом.

Отец покачал головой.

— Я сомневался, что он станет слушать и поверит мне… Если бы я сам не столкнулся с этой напастью, посчитал бы безумцем того, кто рассказал бы мне об этом.

— Возможно, знай он правду, он стал бы более сдержанным?

— Я больше опасаюсь, что он увидит в этом возможность... И тогда нас ждет участь, подобная Амашито.

Эстебан поднялся со скамьи и медленно подошел ко мне, глядя оценивающе. Он жадно пытался отыскать во мне что-то, что было ему нужно, но, судя по разочарованию на сухом морщинистом лице, не нашел.

— Я понимаю, зачем ты здесь, Лео, — тихо начал он. — Почему именно тебя, а не кого-то другого из Золотых гвардейцев они притащили сюда.

— Я здесь потому, что выполняю приказ, который мне поручили Трибунал и Император, — резко ответил я.

Но мужчина лишь невесело усмехнулся.

— Валентин убежден, что ты шпионишь в пользу Империи, собирая информацию против нас. Альберто же видит в тебе того, кто должен разобщить и показать, что при желании нас можно поставить на колени.

Пока я не услышал ничего нового.

— С ними ты не согласен? — спросил я, нахмурившись. Я был готов к недовольству, но вместо этого увидел лишь… печаль.

— Это послание. Живое напоминание мне о том, что может произойти… И о том, что уже когда-то произошло, — Эстебан утопил лицо в ладонях.

Я в растерянности ждал, пока он продолжит. Когда он снова посмотрел на меня, я удивился: никогда не видел его таким потерянным.

— Я должен был стать залогом мира. Угодить всем — и Империи, и Малым Домам. Я позволял Фальконе и Ареланам забирать Торговый флот, который они так хотели. Обещал Каррону и Гарсии укрепление наших позиций. Дюфорам дал возможность утопать в своем желании мести, Бланчи заполучили место при дворе… Я говорил им все, что они хотели услышать. Но к чему это привело…

— Ты и нам говорил только то, что мы хотели услышать?

Эстебан стыдливо отвел взгляд.

— Я надеялся, что, показав себя заботливым и понимающим отцом, справедливым и милосердным правителем, который прислушивается к желаниям каждого, смогу добиться того, к чему стремились Эрнест и Грегор, без кровопролития и жестокости. Но что в итоге? Мои подданные считают меня безвольной марионеткой Империи. Империя считает меня слабаком, который потакает капризам аристократов. А моя семья, ради которой я пошел на все, ненавидит меня и презирает за попытки уберечь от беды.

— Почему же тогда ты позволяешь Валу настраивать всех против имперцев? — возмутился я, не в силах видеть отца таким. — Почему бы тебе просто не взять все в свои руки и не подавить любое неповиновение?

— Потому что за ним стоят люди, — он мрачно посмотрел на меня. — Я поздно понял, что Валентин успел завоевать достаточное признание среди веасийцев. Они видят в нем Грегора и того, кто продолжит дело Эрнеста. Не титул делает правителем, а уважение последователей. В глазах аристократов он правитель Веаса, а не я. Слишком поздно пытаться отстранить его и держать рядом. Остается только направить и научить терпению, чтобы он не совершил непоправимых ошибок… — Эстебан замолчал, будто бы сомневаясь. — Я думал, что и тебя удастся образумить.

— Меня? — я был ошеломлен, глядя на отца. — Как? Теми сухими письмами, которые ты мне отправлял?

— Ты же сомневался в своем выборе, не так ли? И до сих пор сомневаешься. Тебя мучает чувство долга, и ты пытаешься доказать свою преданность… вот только кому? Империи, для которой ты всего лишь удобная фигура на шахматной доске?

Мои глаза забегали. Где я умудрился так подставиться?

— Откуда ты знаешь? Это только твои догадки…

— Неужели ты думаешь, что за тобой не следили, пока ты был в Столице?

Я лишь с несколькими людьми делился своими переживаниями. Мои сослуживцы, которых я считал друзьями, не имели к этому отношения. Но кто же тогда? Камилла? Или…

Сердце рухнуло в пятки ледяным осколком.

— Ты… ты использовал Каталину? — выдохнул я, пораженный догадкой.

Он равнодушно пожал плечами.

— Ну, она должна была быть полезна. Она всегда была моими глазами и ушами там, где для меня не было доступа. Благодаря ее навыкам я избавился от многих ненадежных людей в окружении, которые могли представлять угрозу для Дома Кустодес.

Мечи глухо упали на землю. Я схватил Эстебана за грудки камзола.

— Как ты мог так поступить с ней?! — почти закричал я. — Она человек, а не вещь, чтобы ты распоряжался ею по своему усмотрению!

— Все ради безопасности семьи, — спокойно ответил он, не реагируя на мой гнев, чем взбесил меня лишь сильнее. — Если ради этого нужно подложить женщину кому-то в постель, я сделаю это столько раз, сколько потребуется.

Кулак рассек воздух прежде, чем я успел это осознать. Возможно, я слишком сильно ударил, а, может быть, отец просто не ожидал такой реакции, но удар сбил его с ног, и Эстебан тяжело рухнул на песок. Однако даже это не вывело его из себя — он лишь провел тыльной стороной ладони по губе, стирая кровь. Пока я пытался успокоиться, тяжело дыша, он с трудом поднялся и стряхнул грязь с одежды.

— Ну что, выпустил пар? — его голос остался невозмутимым.

— Ты это заслужил, — прошипел я сквозь зубы.

Он лишь усмехнулся.

— Возможно.

С этими словами герцог, оставив тренировочный меч, взял трость и неторопливо удалился, оставив меня наедине с бушующим гневом.

Я уже давно не был так разъярен. В каждый удар по манекену я вкладывал всю свою злость, пока лезвие не рассекло кожу, обнажая внутреннюю набивку. Этот мерзавец… за что он так с Каталиной? Все ее осторожные разговоры о том, как она хотела покинуть Мар-де-Сеаль, как искала свое место и хотела сбежать от Кустодесов, приобрели новый смысл. Она столько раз пыталась предупредить меня о своей роли по приказу Эстебана, а я, глупец, ничего не понимал.

Это точно началось после моего отъезда, ей тогда было лишь двенадцать. Мы еще поддерживали с ней общение те два года, что я служил в Кадетском корпусе, а после… Чувство вины накатывало едкими волнами. Я в который раз вспомнил, как поступил с ней тогда, перед отъездом в Столицу.

Мне не следовало быть таким жестоким. Я долгие годы не мог себе этого простить. Но мысль о том, что я своей жестокостью мог подтолкнуть ее на этот путь, теперь терзала меня каждый раз, стоило вспомнить улыбку, предназначенную только для меня…

А что, если… и отец что-то сделал с ней? Что если он воспользовался ей?..

Очередной удар мечом, и голова манекена отлетела в сторону.

Нет, я не прощу ему этого. Эстебан мог казаться добрым, но я знал, каким его помнили сослуживцы. Жестоким. Беспощадным. Покорным воле Императора. Именно так он заслужил уважение в рядах гвардии, не оставляя места сомнениям в своей преданности. Я верил, что смогу стать таким же, но теперь меня тошнило от мысли, что я пытался равняться на этого человека.

Все разговоры о чести и долге, которыми он пичкал меня с детства, теперь казались пустыми и фальшивыми. У меня был шанс сбежать от этого, но Вал и Камилла… Мне искренне жаль их обоих.

Встреча с отцом испортила мне настроение так сильно, что дурное расположение духа отразилось на моих обязанностях. Двоих преторианцев, стоявших на страже покоев Клестуса, я отчитал за неподобающий вид только потому, что один из них был в мятой после ночной смены униформе. Белые гвардейцы смотрели на меня с удивлением, но возразить не посмели.

Даже Клестус был поражен моим поведением.

— Все в порядке, Леонард? — осторожно спросил он после того, как я доложил последние новости. Информацию о тайных ходах намеренно утаил.

— Прошу прощения, эмиссар, — я попытался скрыть эмоции за маской невозмутимости, но безуспешно. — Просто… Личное. Простите. Это не должно влиять на мою работу.

Клестус внимательно посмотрел на меня.

— Возьмите-ка сегодня выходной, Леонард, — сказал он наконец. — Завтра состоится Консилиум, важный день. За эти десять дней мы проделали огромную работу, и вы внесли в нее не меньше вклада, чем я и Валериан. Тем более что у веасийцев сегодня праздник, последний день Весенних Волн…

— Я не имею к этому никакого отношения… — начал я, но Кайрос мягко положил руку мне на плечо.

— Отдохните, — повторил он, — я справлюсь со всеми делами сам. Завтра вы будете нужны мне со свежей и незамутненной головой… Так что пейте, но в меру.

Я с подозрением смотрел на эмиссара, ожидая подвоха. До этого он не проявлял ни капли сочувствия, и его сейчас озабоченный взгляд только усиливал мои опасения.

Имперец, видимо, понял это и вздохнул.

— Я знаю, вам сейчас нелегко. Я не чудовище и все понимаю. Тем более, что уравновешенный и рассудительный вы мне нужнее. Можете считать это приказом, если вам так будет удобнее.

— Вы уверены? Легат Агорикс еще не передал бумаги и…

— Боюсь, легат может пострадать, если встретит вас в таком состоянии, — усмехнулся Клестус. — Его придушить хочется, а сейчас не уверен, что вас получится удержать…

Хотя мы с Клестусом во многом не соглашались, однако презрение к напыщенному и самовлюбленному Горацию у нас было общее.

— Обещаю сам поговорить с ним. Его участь уже предрешена. А теперь, — Клестус указал на дверь, — жду вас завтра утром в Зале Совещаний.

Оказавшись в коридоре, я испытал странное смятение. Преторианцы, которых я недавно обругал, быстро отдали честь и вытянулись по стойке смирно, явно не желая снова попасть под горячую руку. Теперь мне было неловко перед сослуживцами за свою вспыльчивость, и я торопливо направился в свои покои.

Когда кожаные ремни расстегнулись, я с облегчением снял свой доспех — никогда раньше он не был для меня таким бременем, как сейчас. Эстебан, как обычно, умел вызвать чувство вины даже за то, чем гордился. Но сейчас любые мысли об отце провоцировали у меня лишь приступы гнева, которые я не мог подавить. И чем заняться, я тоже не знал. Взгляд невольно упал на стену, за которой скрывалась сеть тоннелей, пронизывающих замок. Что ж, пожалуй, этим и займусь.

Облачившись в легкую рубаху и штаны, я все же решил взять с собой мечи. Так сразу стало спокойнее. Подойдя к стене, провел рукой по кладке и деревянной обшивке, пытаясь нащупать механизм открытия. Я водил рукой по стене, пока не почувствовал небольшую, едва заметную выпуклость. Дверь медленно открылась передо мной, и я шагнул вперед без страха.

Когда проход закрылся, я пожалел, что не взял с собой источник света. Ариана, вероятно, ориентировалась здесь лучше, зная эти коридоры, но мне пришлось ждать, пока глаза привыкнут к темноте. Я шел на ощупь, доверившись случаю, пока не заметил свет впереди. В полумраке он казался ослепительным маяком. Приблизившись, я понял, что свет исходит от небольших отверстий в стене, а наклонившись, увидел, что это были глазки́, позволяющие наблюдать за помещением. В комнате горничная наводила порядок.

Так началось мое небольшое приключение. Благодаря сквозняку я понимал, куда идти, и он приводил меня к следующему проходу в очередной комнате. Тоннели действительно соединяли весь замок, даже между этажами. Я видел личные покои, комнаты слуг и церемониальные залы для приемов. Тот, кто знал эти ходы, знал все секреты Каса-де-Вентос и его обитателей. Неясно, для чего же наши предки построили их.

Не знаю, сколько времени я провел в изучении, но в конце концов столкнулся с неожиданной проблемой — я не понимал, как выбраться из тоннелей. Мне попалось несколько пустых помещений, однако с внутренней стороны ни одна дверь не поддавалась, как бы я ни старался найти механизм, открывающий проход.

Постепенно я погружался в панику, чувствуя, что попал в ловушку. Успев упрекнуть себя за поспешное решение, я снова и снова бился в закрытые двери, пока не узнал одну из комнат. Это были покои герцога. Самого его там не было, но мое внимание привлек огромный портрет, висящий напротив кровати.

На мгновение показалось, что это Камилла, но потом я понял: с холста на меня смотрела мама. Я не знал, кто и когда написал эту картину, но пронзительный взгляд янтарных глаз, глядящих на меня с бледного утонченного лица в обрамлении черных кучерявых волос, казался живым.

Я почувствовал, что глаза стали влажными, и быстро проморгался. Лицо матери успело раствориться в памяти, оставив лишь неясный образ, смотрящий на меня сквозь годы. Сколько бы я ни пытался воссоздать его, вместо него появлялся облик сестры, так сильно похожей на Ренату. И теперь, когда на меня смотрело лицо, которое я так хотел увидеть спустя столько зим, не знал, что чувствовать. Смятение, тоску или горечь...

Может, отец просто дорожил нами? Мы были всем, что у него осталось. А теперь, прямо на его глазах, все разрушаем своими же руками. Камилла пропала, вляпавшись в проблемы. Валентин готовится разжечь огонь в самом сердце Веаса. А я... я оставил дом по собственной воле, отвергнув семью.

Мог ли я винить Эстебана за то, что он пытается всеми силами спасти нас, пока мы сами, из-за собственного безрассудства и эгоизма, хотим утонуть в отчаянии, вызванном ложными надеждами и ожиданиями, уничтожающими нас изнутри?

Нет, не мог.

И от этого стало только паршивей.

Эстебан оставался подонком и ублюдком, умело притворяясь тем, кем требовалось, но все его мысли были сосредоточены на одном — на семье, которая была для него всем в этом мире. Все ради благополучия семьи...

Я отвернулся, не в силах выносить спокойный взгляд портрета, который словно осуждал меня за мои мысли. Проклятье. Кто бы мог подумать, что обычная картина способна вызвать столь бурные эмоции? Я был уверен, что ничто не может меня сломить... Похоже, теперь я буду топить это в вине, надеясь вычеркнуть укоризненный взгляд из своей памяти. Взгляд Ренаты... или Камиллы...

Сделав глубокий вдох, я напомнил себе о настоящей проблеме — о выходе из тайных лабиринтов. Холодный ветерок скользнул по шее, ведя меня в противоположную сторону, прося довериться и в этот раз. Я осторожно ступал по каменной кладке, пока не уперся в очередной тупик. Но, заглянув в него, затаил дыхание, узнав эту комнату...

Она выглядела такой, какой я ее помнил. И хотя бывал я там нечасто, знал — это покои Каталины. К моему удивлению, попытка вновь найти рычаг увенчалась успехом — раздался звонкий щелчок, и в глухой стене появилась щель, из которой лился солнечный свет.

Оказавшись внутри, я был вынужден зажмуриться — глаза слишком привыкли к темноте и теперь болезненно реагировали даже на тусклый свет, освещающий скромные покои фрейлины маркизы. Я огляделся, с нежностью вспоминая знакомый интерьер — те же кровать с тяжелым балдахином, небольшой комод и шкаф, а также туалетный столик... Я живо воскрешал в памяти моменты, казалось, забытые и отброшенные за ненадобностью.

Вспомнил, как Каталина любила прыгать на мягком матрасе, пока София не видела — сервитуария всегда ругала ее за такое ребяческое поведение. Как она прятала в комоде украденную бутылку вина, которую мы с ней однажды попробовали, а потом плевались, потому что оно оказалось ужасно кислым и невкусным. Как прятались вдвоем в шкафу, играя в прятки с Камиллой и зная, что сестре не хватит сил открыть массивную дубовую дверцу. Как она в этот момент задерживала дыхание, чтобы ее не было слышно...

Я втянул носом воздух. Хотя понимал, что это просто самообман, был готов поклясться, что здесь до сих пор витал ее запах — жасмин и яблоки...

Теперь меня терзала другая мысль, неожиданно поселившаяся в голове: если Каталина знала о проходах, то, вероятно, знала и все пути к комнатам, куда они вели. Возможно, и Эстебан знает...

Я покачал головой. Эти мысли были лишь плодом моего гнева и пустой ревности. На сердце было тяжело и тоскливо, и я обвел покои взглядом в последний раз и вышел в общий зал, соединяющий комнаты юной маркизы и ее фрейлины.

Как и в покоях Каталины, здесь царили чистота и порядок, хотя на полках не было привычных книг, а на круглом столике посреди комнаты не лежали оставленные безделушки. Время будто остановилось, ожидая возвращения тех, кто прожил здесь всю жизнь. Интересно, вернутся ли когда-нибудь Камилла с Каталиной сюда?

Мой взгляд упал на дверь из темного дерева, которая вела в комнату сестры. Я осторожно коснулся ручки, опасаясь, что она может быть заперта, но дверь легко поддалась и скрип нарушил тишину.

Воздух в чистой комнате был затхлым, спертым. Камилла всегда любила книги и постоянно приносила к себе тома из общей библиотеки. Ее любимые произведения занимали полки напротив письменного стола. Я думал, что книги давно убрали, но полки остались нетронутыми, без единой пылинки.

На столе царила неестественно идеальная чистота, но, заглянув в ящики, я улыбнулся. Сестра оставалась верной себе даже во взрослом возрасте. В детстве она делала выписки из сказок и легенд, а теперь ее бумаги были исписаны датами, формулами и терминами.

Магия. Вот что ее интересовало. Но не на уровне детских сказок о феях и русалках. Я помню, как она получила кулон от Хусов и на следующий день отправилась в библиотеку, расспрашивая Софию. Тогда-то Камилла и увлеклась историей почти до одержимости.

Я перелистывал страницы в надежде найти зацепку, которая бы объяснила, как маленькая девочка, получившая магический камень, превратилась в девушку, готовую нарушить закон. Что могло так потрясти ее, что она рискнула всем ради чего-то? В заметках снова и снова повторялся вопрос: «Почему и куда исчезли волшебники?»

Камилла была увлекающейся и дотошной, но не безрассудной. Ее рассудительность пугала меня с детства, и иногда она смотрела на окружающих серьезным, взрослым взглядом. Но могла ли она действительно проверить, что обладает магическим даром? Это было глупо. Волшебники — лишь эхо ушедшей эпохи, оставшееся в памяти потомков на страницах книг да в артефактах, которые до сих пор использовались, в том числе и незаконно.

«Но если это лишь глупость, почему она так интересует гвардию?» — мелькнула тревожная мысль. Если предположить, что это правда, то многое становится понятным: и сделка с Синдикатом, и незаконное проникновение, и интерес со стороны Императора и гвардии, и ее побег. Та ночь снова всплыла в памяти: силуэты, бегущие к воротам Масерии, и воющие нюхачи.

Меня бросило в дрожь, а тело покрылось холодной испариной. Семнадцатый часто использовал гвардейцев, которые никогда не снимали шлемы, для обысков и проверки артефактов. Но я никогда не задумывался, как они это делают. У них не было приборов, они будто чувствовали ману…

Резкая боль вернула к реальности. Я отдернул руку, которую засунул в ящик в поисках записей: палец напоролся на что-то острое. Осмотрев его, я заметил небольшую ранку, где уже набухла капля крови. Недовольно цокнув, аккуратно поискал предмет, на который так неудачно наткнулся, и вскоре в моей ладони оказался небольшой самодельный браслет из янтаря и ракушек, который когда-то я сам помогал создавать.

Рядом лежал еще один, который Камилла сделала для меня, чуть менее изящный. Она до сих пор его хранила. Помню, как она хотела, чтобы я забрал его с собой в Столицу, но мне это казалось стыдным и нелепым, и я, чтобы не огорчать ее, попросил сохранить до моего возвращения. И вот теперь, спустя восемь долгих зим, я держу подарок сестры в руках, а ее самой здесь нет.

«Она же слабая хрупкая девушка, кто защитит ее?» — всплыли слова Валентина.

Я сжал браслет, не в силах что-либо исправить. Мог только принять это как данность. С каждым днем эти стены испытывали меня и мои убеждения на прочность, и я все больше поддавался отчаянию, которое раньше умело отгонял.

Нужно было выбираться отсюда. Хотя бы на один день сбежать туда, где ничто не напоминало бы о том, что я предал и оставил, чтобы исполнить свой долг.

Вылетев из покоев, я снова позволил ногам нести меня куда угодно. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо бледными золотистыми оттенками. Вечерело.

— И куда вы так спешите, господин Кустодес? — холодный едкий голос заставил меня поднять глаза.

Валентин и Альберто, сопровождаемые своими женами, медленно шли по коридору. Ариана делала вид, что я ей безразличен, а вот невеста Каррона, чье имя я так и не запомнил, смотрела на меня с привычным отвращением, как на прокаженного.

— Видимо, гулять мне теперь запрещено? — сухо ответил я.

Валентин не ответил, но подозрительно прищурился. Он, вероятно, снова подумал, что я шпионю. Хотя на этот раз был недалек от истины.

— Вы не в форме. Куда-то собрались? — спросил Каррон с явной агрессией. — Неужели вам разрешили гулять без поводка?

— В отличие от вас, у меня нет необходимости проводить время в унылых застольях с не менее унылыми родственниками, — ответил я в том же язвительном тоне. — Поэтому я решил заняться чем-то более интересным. Хотите составить мне компанию? Отпразднуем ваше назначение Первым клинком. Только учтите — угощать будете вы. В награду за столь стремительный карьерный рост.

Будь я в чуть более хорошем расположении, просто промолчал бы, но гнев, который я сдерживал весь день, вновь вскипел. Раз уж они видят во мне мразь, буду соответствовать их ожиданиям, чтобы их ненависть была хоть немного оправданной. И теперь с удовольствием наблюдал, как Альберто побледнел от такой дерзости.

Он уже хотел шагнуть ко мне, но невеста крепко удержала его за руку, не позволяя двинуться с места. Я злорадно усмехнулся:

— Я вижу, вы еще не женаты, а уже под каблуком. Мои соболезнования, Альберто. Говорят, семейная жизнь только из этого и состоит, — я обернулся к Валентину, который до этого спокойно наблюдал за нашей беседой. — Надеюсь, вы сможете просветить своего друга? Вы, сеньор Кустодес, наверняка знаете все секреты счастливой семейной жизни…

Ариана побледнела от этих слов. Я же впервые за день почувствовал злорадное облегчение, выпуская пар.

— Не будем больше мешать вашему... времяпрепровождению, — Валентин отступил в сторону, пропуская меня вперед, но взгляд говорил о том, что он готов придушить меня голыми руками прямо здесь. — Вам вряд ли удастся понять, что такое настоящая семья и семейное счастье.

С ухмылкой я зашагал по коридору, не оборачиваясь. Сейчас мне было все равно, чем аукнется эта выходка. Я был уверен, что ни Валентин, ни Альберто не оставят такое хамство безнаказанным. Зато теперь я знал, куда направляюсь.

Только оказавшись за стенами замка и перейдя деревянные мосты, ведущие в город, я почувствовал, как с каждым шагом сбрасываю с плеч давящий груз. Сегодня был последний день Весенних Волн, и я собирался повеселиться на полную катушку.

Деньги были при мне, а там, где есть деньги, всегда найдутся развлечения на любой вкус. И чем их больше, тем более необычные развлечения можно найти. Это был мой первый урок, когда я начал жить в Столице. Первое жалованье я спустил за пару дней, и остаток месяца приходилось довольствоваться лишь едой в казарменной столовой. Это стало вторым уроком — деньги, которые ты зарабатываешь сам, имеют свойство заканчиваться, если их тратить бездумно.