Её доброта и безрассудство

Глава 15. Пепел.

Я проснулась и в первую секунду не поняла, где я.

Был тот короткий, милосердный промежуток между сном и явью, когда сознание ещё не успело разложить по полкам вчерашний день. Я лежала на боку, подтянув колени к груди, щекой на чужой подушке, и мне казалось, что я у себя: что сейчас я повернусь, нащупаю телефон, увижу восемь утра, записи на день и сообщение от Талиса — короткое, неловкое, каким он всегда писал, будто каждое слово выдавал под расписку.

Потом я вдохнула.

Подушка пахла незнакомыми цветами — сладко, густо, чуждо.

И всё вернулось. Сразу, целиком, без рассрочки.

Это был не сон.

В душе поднялся ураган. Нервы будто скрутило в один жгут — тугой, перекрученный, с узлом где-то под грудиной. Этот узел давил так, что дышать получалось только верхом груди, мелко и часто. Комната давила. Светлый потолок давил. Белое покрывало под моей ладонью давило своей дорогой, равнодушной чистотой.

Я так надеялась проснуться дома. Я почти договорилась об этом сама с собой вчера, засыпая: закрою глаза, открою — и будет моя пятиэтажка, облупленный подоконник, пепельница на кухне, трещина на потолке в форме кривого крючка. Я ведь всю жизнь так делала. Когда было плохо, я засыпала, и мир к утру чинился сам.

Но нет.

Я проснулась в той же комнате, куда меня отправил мой любимый мужчина. Отправил на глазах у десятка чужих мужчин, расплатившись мной за собственное спокойствие.

И ничего с этим сделать я не могла.

За дверью слышались голоса.

Я замерла, потом медленно села и опустила ноги на пол. Мрамор был холодным даже через носки. На цыпочках, стараясь не дышать, я подобралась к двери и прижалась к ней плечом. Мне нужна была информация. Хоть какая-нибудь. Хоть крупица о том, что происходит за этими стенами и чем закончилось собрание. Человек может вытерпеть почти что угодно, если знает — что именно. Невыносимо только неизвестное.

— …и зачем эту странную человечку вообще сюда притащили? — женский голос, молодой, недовольный. — С чего они решили, что она не шпион? Свалилась посреди совета — и ничего, сидим, кормим.

— А ты не знаешь? — второй голос был старше и спокойнее, с той ленивой снисходительностью, с какой опытные нянечки объясняют новеньким очевидное. — В зале действует магия высшего порядка. Любой, кто шпионит, кто замышляет что-то против короны или против кого-то из потенциальных принцев, сгорит в огне на пороге. Это древние руны, они наложены на все залы советов, ещё до войны. Чтобы ни одна живая душа не смогла узнать, что там обсуждают и чем торгуют. Если она вошла и не вспыхнула — значит, в ней нет угрозы. Просто попала под очередную волну. Магия даёт прорехи, ткань ветшает. Не первый раз такое.

— И часто?

— Раз в несколько лет. С людьми — чаще. Их мир к нам близко лежит.

— И что с ними делают?

— Да по-разному. Иногда развлекаются, если случается такое. Иногда кто-то спасает — не все потенциальные правители сплошь звери, есть и приличные. Но обычно спасают, когда среди собравшихся есть кто-то старый и при смерти, кому надо себя хоть как-нибудь обелить напоследок. Карму чистят. Марают и чистят, марают и чистят, вот так и живут.

Пауза. Звякнуло что-то металлическое — кажется, поднос.

— Думаешь, принц Талис спас её из благих побуждений?

Я перестала дышать совсем.

— Нет, конечно, — ровно ответила старшая. — В их гареме разнообразия никакого. Я полгода назад там была, помогала с уборкой перед праздником. Все однотипные, как из одной формы литые: гладкие, тихие, обученные. Ни одного живого лица. Вот принц и захотел эту. Попользуется — отдаст другим. Или память стёрет и выкинет обратно на землю. С людьми всегда всё просто.

— Жалко её.

— Жалко, — согласилась старшая без всякой жалости в голосе. — Понеси воду, остынет.

Голоса стали удаляться. Шаги, шелест ткани, скрип где-то в глубине коридора.

Я выдохнула — тяжело, натужно, будто выталкивала воздух из придавленных плёвких лёгких, — и съехала спиной по двери на пол.

Вот, значит, как.

Вот почему никто даже не попытался меня обыскать. Вот почему они так спокойно сели обратно за стол и принялись обсуждать меня вслух, не понижая голоса: я прошла проверку просто фактом того, что не сгорела. Я была безопасна. А безопасное и бесполезное в этом мире, судя по всему, автоматически становилось развлечением.

Привычная схема. Чистая, отработанная, как технологическая карта: попала — развлеклись или спасли — попользовались — выбросили. Передача из рук в руки, как товар. День, может, два — и потом новая хозяйская подпись в накладной.

Дикий мир. Дикие законы. Дикие правила.

И только теперь, сидя на мраморном полу в красивой светлой комнате, я наконец поняла, почему Талис никогда, ни разу за год, не пускал меня сюда.

Я ведь просила. Я канючила, я обижалась, я один раз даже расплакалась — мне хотелось увидеть его мир, его дом, его небо, понять, куда он уходит и откуда возвращается с этими своими пустыми, выжженными глазами. Он всегда отвечал одинаково: «Там нечего смотреть». Коротко, глухо, с таким лицом, что я замолкала.

Он не хотел, чтобы я это увидела.

Он не хотел, чтобы я знала, в каком мире и по каким законам он живёт.

И он был прав.

Для меня это и в самом деле дико. Я человек, у которого всю жизнь главным хобби было коллекционировать чужие проблемы. Я таскала домой котов, выслушивала клиентов часами, подвозила незнакомых людей, давала денег в долг тем, кто точно не вернёт, и чинила чужие жизни охотнее своей. Это было моё — моё сострадание, моё вечное, глупое, навязчивое желание помочь.

А здесь всё это не нужно никому и даром.

Здесь это слабость. Здесь на этом ездят.

Я не хочу здесь быть. Я хочу обратно. К себе, на землю. В свою Москву — пыльную, злую, серую, с пробками на Третьем и хамством в метро. Туда, где мне всё понятно. Где можно вызвать полицию и она, может быть, даже приедет. Где нет вот этого.

Да, я знала, что их двор — серпентарий. Он сам так говорил. Но я думала, это метафора. Образ. Я не думала, что всё так буквально.

Обессиленная, я поднялась и доползла до кровати, села на самый край, опустив руки между колен.

Всё.

Это конец.

Моё восприятие мира трещало по швам — я почти слышала этот треск, тонкий, сухой, как рвущаяся по косой ткань. Бардак, который творился у меня в голове с вечера, вдруг начал укладываться — и именно от этого стало невыносимо. Потому что всё встало на свои места.

Мой любимый жил в мире, где женщины — красивое украшение, расходный материал или способ развлечься. Где «гарем» — это не древняя экзотика из книжек, а ресурс, который можно предложить в обмен на услугу, как предлагают вино или лошадей. И он не был в этом мире случайным, чистым исключением. Он был его принцем. Он был его будущим королём.

Сюда мне путь был заказан с самого начала.

И если бы я знала год назад — если бы я хоть краем глаза увидела этот зал, этот торг, это спокойное «разница несущественная», — я бы оттолкнула его. Честное слово, оттолкнула бы. Я бы задушила в себе всё, что к нему чувствовала, своими же руками, молча, как душат котёнка в ведре, и не дала бы согласия. Я бы не стала делать эту ошибку.

А теперь — теперь я почему-то уже не верила, что он придёт и всё исправит.

Вчера верила. Вчера я тридцать минут лежала и уговаривала себя, вспоминая трещину на подлокотнике, его побелевшие костяшки, короткий нажим пальца на моей коже. Я вытаскивала из памяти доказательства, как адвокат — бумажки из папки.

А сегодня я проснулась — и поняла, что он сделает мне больно.

Не знаю, откуда во мне взялась эта уверенность. Может, человек просто чувствует, когда его уже продали. И эта уверенность ломала меня медленно, изнутри, как ломает лёд на реке: сначала трещина, потом шорох, потом — всё поплыло.

В этот момент дверь скрипнула.

Я подняла голову.

На пороге стоял Талис.

Он вошёл, закрыл за собой дверь — аккуратно, без стука — и пошёл ко мне. Шаги были медленные, величественные, выверенные. Он смотрел холодно. Он выглядел ровно так, как должен выглядеть принц и будущий король: высокий, собранный, чужой. Не так, как я себе представляла все эти месяцы, глядя на его фотографии в моём телефоне, где он выходил смазанным пятном. Не так, как он выглядел на земле, когда обнимал меня у окна и целовал в висок, забывая отнять руку.

Так, как было нужно.

Так, как, похоже, он и выглядел всегда — в своём мире, среди своих.

Видимо, таким я его и запомню.

Или не запомню. Скорее всего, память всё-таки струт.

— Уже проснулась? Отлично. Вставай, — он остановился в двух шагах. — Мне нужно возвращаться в замок. Ты отправляешься со мной. Тебе выделят комнату, будешь сидеть и ждать меня.

Он шагнул ближе. Его большая рука легла мне на плечо — тяжёлая, тёплая, слишком знакомая. Я могла бы узнать эту руку с закрытыми глазами из тысячи других.

Он наклонился и заглянул мне в глаза.

И я не увидела в его глазах ничего из того, что привыкла там видеть.

Холод.

Голый, ровный, аккуратный холод, который разбивал вдребезги всё, что я себе навыдумывала за ночь. И мне казалось, осколки моих иллюзий не падают на пол, а входят внутрь — в горло, в грудь, под ребра, — и каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть, они поворачиваются.

— Кто ты? — прошептала я едва слышно. — Этого не может быть.

Было больно. Очень. Но кричать, цепляться за него и просить вернуться, стать снова тем, кем он был для меня, уже не имело никакого смысла. Я уже услышала за дверью, что будет дальше. А значит, у меня два исхода: я вещь — или я не вспомню ни о чём.

В глазах защипало.

Спасибо. Спасибо тебе за всё, Талис.

— Я принц и будущий король, — сказал он. — А ты — моя. Теперь ты часть короны. Такая же, как и те женщины, что живут во дворце. Считай, что тебе повезло: ты попала в мой личный гарем, а не в общий. Надеюсь, ты не станешь делать глупостей. Иначе станешь общей собственностью — моей и моих братьев. А они, знаешь ли, падки на диковинки вроде тебя.

Конец.

Вот и всё. Конец всем моим иллюзиям и всем моим мечтам. Сразу, одним аккуратным абзацем, без запинки.

Он меня не узнаёт.

Теперь я в этом убедилась окончательно. Мой любимый никогда бы такого не сказал. Мой любимый никогда не сделал бы меня частью гарема — он однажды почти подрался в баре с мужиком, который свистнул мне вслед, и потом три дня ходил виноватый. Тот, в кого я влюбилась, ни за что не произнёс бы этих слов. И не стал бы вот так, спокойно, деловито, за четыре фразы вынимать мне сердце.

Прошу, скажи, что это шутка. Что это ужасный сон, что это мой кошмар и я сейчас проснусь. Верните мне моего дроу. Верните того, в кого я влюбилась.

— Ты меня услышала? — он выпрямился. — Мне нужен ответ. Не молчание и не твои слёзы.

Что-то дёрнулось у него в голосе — на слове «слёзы». Крошечная заусеница, зацепка, будто он споткнулся об это слово и тут же выровнял шаг.

Я не стала за это цепляться. Я уже один раз цеплялась. Хватит.

— Да. Услышала и поняла.

— Отлично. Возьми меня за руку. Мы переместимся во дворец. И не делай глупостей — бежать бессмысленно. Пути назад в твой мир у тебя больше нет.

Я протянула руку.

Я сделала это трясущимися пальцами, со слезами на глазах, с таким чувством, будто сама подписываю себе приговор и сама подаю палачу верёвку. Я чувствовала, как всё, чем я дорожила, рушится в одну секунду — тихо, без грохота, как рушатся старые дома изнутри, когда выносят несущую стену.

И я знала: ничего хорошего уже не будет. Мой мир перестал существовать. Всё, что я любила, стало прахом.

Как пепел, который я вытряхиваю в пепельницу, когда курю у окна.

А потом выкидываю в мусор.

Вот и меня выкинут так же, когда я наскучу.

Я моргнула.

Он сжал мою руку — и мир мигнул.

Мы оказались в другом месте.

Это был холл его дворца: огромный, гулкий, холодный. Высокие колонны чёрного камня с серебряными прожилками. Низкие кожаные диваны, расставленные так, будто на них никогда никто не сидел. Окна в три человеческих роста. И тишина — такая плотная, что собственное дыхание казалось наглостью.

Он потянул меня за собой, не оглядываясь. Я еле-еле поспевала, спотыкаясь и почти бегом переставляя ноги. Длинные коридоры. Извилистый путь. Мы несколько раз повернули — направо, ещё направо, потом вниз по ступеням, потом налево.

Я потерялась.

Я потерялась во всём этом сразу: в коридорах, в поворотах, в своей жизни. Я даже не смогла запомнить, как вернуться обратно, к тому месту, где мы появились.

Впрочем, это уже не имело значения. Мне вообще больше ничего не имело значения. Я просто шла и ждала своего приговора — и втайне надеялась, что приговор окажется милосердным и мне просто струт память.

Мне хотя бы больше не будет больно.

Он остановился перед большой резной дверью. Серебристого цвета, с чёрными узорами, которые шевелились, если смотреть на них слишком долго.

— Это дверь в общий гарем, — сказал он. — Тебя я туда не поселю. Не люблю, когда трогают моё. Но если не будешь слушаться — это станет твоим домом.

Он помолчал.

— Не делай глупостей. И скажи, как тебя зовут.

Имя?

Серьёзно? Сейчас?

Ты хочешь, чтобы я назвала тебе своё имя — после того, как обошёлся со мной как с вещью? Ты хочешь получить ещё и это? Последнее, что у меня осталось?

Сволочь.

— Анис, — не раздумывая ответила я.

И сама удивилась.

Это было имя моего отца. Не знаю, почему оно пришло первым — наверное, потому, что он всегда был моей опорой, пока был жив. И сейчас, стоя в чужом коридоре перед чужим мужчиной с лицом моего любимого, я почему-то по-детски, суеверно надеялась, что это имя защитит меня от жестокости дроу, стоящего передо мной.

Пусть он забирает что угодно. Моё имя он не получит.

— Странное имя для человека.

Он приподнял бровь — и сильнее сжал мою ладонь. Не до боли. Но крепко. Очень крепко. Так, что я почувствовала, как у него в кисти дёрнулась мышца.

Я ничего не ответила.

Он повёл меня дальше, уводя от дверей гарема, а я молчала и жалела только об одном: что не могу его сейчас ударить. А хотелось страшно.

Я хотела наорать на него. Залепить пощёчину — со всей силы, так, чтобы отбить ладонь. Добить коленом ниже пояса, как того мужика в квартире, и высказать ему всё: и о нём, и об этом мире, где не уважают не только людей, но и женщин; и о том, как он меня предал; как сделал мне больно; как за несколько фраз разбил мне сердце; и что мои мечты его стараниями превратились в пепел — тот самый, что остался в пепельнице на моей кухне, в моей квартире, в моём мире.

Там, где ему больше никогда не будет места.

Он остановился у белой двери с золотыми узорами и приложил к ней ладонь. Узоры налились светом, щёлкнуло, и дверь открылась.

— Твоя комната. Располагайся. Еду и одежду принесут. Одеваться будешь сама, слуг не дёргай. К вечеру волосы распусти, причешись, нанеси краску на лицо и встреть меня с улыбкой. Ты здесь не для праздной жизни.

Он втолкнул меня внутрь — не грубо, но и не мягко, ладонью между лопаток. И уже в спину, быстро, ровно, как зачитывают список:

— Ни с кем не спорь. Не пытайся выйти. Дверь отпирается только моей магией. Ты моя собственность, и твоя свобода ограничена этой комнатой. И не вздумай бунтовать — иначе тебе будет очень больно.

Дверь захлопнулась.

Я постояла секунду — и просто упала на колени на мраморный пол. Закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала. Слёзы катились градом, горячие, злые, бесполезные; я прижимала ладони к глазам так сильно, что под ними плыли цветные пятна, и всё равно не могла остановиться.

Мой судья озвучил приговор.

И он же приведёт его в исполнение.

Вот так, за сутки, я стала вещью — и обрела дыру в груди, там, где ещё недавно теплилась любовь к одному дроу.

— За что? — выговорила я в собственные ладони. — Я ведь просто любила.

По ту сторону двери было тихо.

Он не ушёл сразу. Я не слушала шагов.

Уходи! Ты больше мне не нужен. Я не хочу видеть тебя.

Глава 16. Гордость.

Когда моя тихая истерика наконец иссякла, я смогла выдохнуть.

Внутри осталась обида — тяжёлая, вязкая, оседающая на дне, как ил. И сердце, которое, казалось, разбилось за одно мгновение, за один короткий взгляд, за одну фразу, произнесённую чужим, равнодушным голосом. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, несколько раз глубоко вдохнула — и огляделась.

Комната была большая. И странная.

Слишком домашняя, что ли. Слишком... моя. Она до боли напоминала ту квартиру, в которой я жила, — не планировкой, не размерами, а каким-то неуловимым духом, мелочами, привычками, въевшимися в быт. Стены были выкрашены в глубокий фиолетовый, по которому рассыпались серебристые бабочки. Кровать застелена таким же фиолетовым покрывалом с тем же узором, а поверх — горы тёмных подушек с серебряной вышивкой. Пол — тёмный, под мрамор, холодный на вид, но его прикрывали несколько мягких ковров, и на них тоже вились серебряные узоры.

Туалетный столик был не тот, что стоял в прошлой комнате. Другой. Земной. Точно из тех, на которые я иногда заглядывалась в магазинах — долго, украдкой, как смотрят на чужую жизнь, — и всегда проходила мимо, потому что ставить его было некуда.

Я подошла ближе, почти не дыша.

Кремы. Большое круглое зеркало в светлой раме. Кисти для макияжа, аккуратно разложенные по размеру. Заколки, невидимки, какие-то украшения для волос. Расчёска. Ленты.

Комната во дворце не должна быть такой. Она не должна была пахнуть уютом — не здесь, не в этом холоде, который сжимал меня с первой минуты, как я оказалась за этими стенами. Я перевела взгляд на низкий столик у небольшого диванчика. И то, и другое — белое, с фиолетовыми разводами, словно кто-то пролил чернила в молоко.

И тут моё сердце пропустило удар.

На столике лежали две пачки сигарет. И пепельница.

Такие нелепые, такие невозможные для этого мира предметы. Настолько родные, настолько бытовые, что я потеряла дар речи.

Я замерла.

Мне показалось, что это шутка. Что привиделось. Что я слишком устала, слишком долго плакала, и сознание подсунуло мне первое, за что можно зацепиться.

Но нет.

Я медленно подняла взгляд на окна. У них были ручки. Они открывались. И снова опустила — на сигареты.

Протянув руку, я взяла пачку. Это были они. Те самые. Фиолетовый «Винстон». А рядом лежала зажигалка — золотисто-серебряная, тяжёлая, с гладкими гранями.

Это был удар на поражение. Выстрел в голову.

Это было нечестно. Так не могло быть. Его жестокость — и эта комната. Сигареты, открывающееся окно, пепельница, зажигалка, бабочки на стенах.

Я так не играю.

Всё ещё дрожащими руками я схватила пачку, зашелестела обёрткой, разрывая её ногтем. Взяла пепельницу, подошла к окну. Щёлкнула зажигалкой, прикурила — и посмотрела на пейзаж, который открылся мне.