Её доброта и безрассудство

Глава 29. Четыре стены собственной квартиры.

Тишина оглушила меня.

Она обрушилась сразу, целиком, как будто кто-то выключил весь мир разом — звуки, запахи, ветер, голоса. Только недавно, были горы и бушевала вода. А теперь - четыре стены. Знакомые обои, которые я сама клеила три года назад. Шкаф. Кровать. Тикающие на кухне часы, которые я никогда раньше не слышала, а сейчас они били по вискам, как молот по наковальне.

В висках стучал пульс. Костяшки на руках саднили — я даже не сразу поняла почему, а потом осознала, что владыку воды, я избила нещадно.

По щекам покатились горячие слёзы — не те, аккуратные, которые вытирают тыльной стороной ладони, а злые, тяжёлые, бесконечные.

Мне было больно. Настолько больно, что хотелось выть в голос, по-звериному, до хрипа, до сорванного горла. И это была не физическая боль. Физическую я умела терпеть, я с ней работала, я ею жила — иглы, проколы, чужая кожа под пальцами. Физическую боль можно измерить, переждать, обезболить. А эту — нет.

Моё сердце не было разбито. Нет, всё было не так. «Разбитое сердце» — это красивые слова из песен, которые поют девочки, расставшиеся с мальчиками. Мне не разбили сердце. Мне его вырвали из груди и растоптали. За один миг, за несколько секунд — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы закончить эту жизнь.

Не страницу. Страница была до того, как я встретила колёса на мокрой трассе, до того, как меня выбросило в чужой мир, в чужую сказку, которая оказалась моей единственной настоящей жизнью. А сейчас закончилась сама жизнь. Целиком. И то, что осталось после неё, было просто болью. Болью, которую я не знала, чем заглушить.

Это было похоже даже не на кошмар. Не на сон. На фильм ужасов, в котором мне не оставили даже роли зрителя — меня заставили сыграть главную героиню. Самым большим ужасом в моей жизни всегда было потерять любимого мужчину. И он случился. Его нет. Он не просто вернул меня в мой мир — он попрощался. Навсегда. Спокойно, ровно, глядя мне в глаза, будто подписывал приговор чужому человеку.

Кое-как поднявшись с пола — ноги не держали, колени подгибались, — я посмотрела на себя. На мне была всё та же одежда. Походная. Чужая. Из того мира. Насквозь мокрая от воды в которую я ныряла "играя" в спасателя. От неё пахло им. Я поймала себя на том, что стою посреди комнаты и нюхаю собственный рукав, как собака, потерявшая хозяина.

Я пошла в душ. Наивно надеясь, что он смоет мою боль.

Стянула с себя всё, бросила прямо на кафель мокрым комом и встала под воду. Не помогло. Вода оказалась не горячей, а равнодушной. Безразличной. Бездушной.

Раньше всегда получалось. Раньше вода стирала с меня всё — усталость, обиды, чужие слова, неудачные дни. Она накапливалась внутри, эта лёгкость, и становилось проще дышать. Но сейчас всё было иначе. Я сползла на дно ванной, прижалась спиной к холодной стенке и выкрутила кран до упора — на ледяную. Обняла себя за плечи и зарыдала навзрыд, некрасиво, взахлёб, глотая воду вместе со слезами.

Тело колотило от холода. Зубы стучали так, что я прикусила язык и даже не почувствовала. Я сидела на дне ванной, сжавшись в комок, и понимала: я оказалась в кошмаре. И этот кошмар — моя жизнь. Моя жизнь, которая закончилась. Закончилась в тот момент, когда единственного любимого мужчины в ней больше не стало.

И ведь он не умер. Это было бы страшно, но хотя бы честно. Нет. Он просто отпустил меня. Отправил жить в мой мир. Возможно, спасая. Наверное, он правда думал, что спасает.

Но это спасение мне не было нужно. Не без него.

— За что мне это? — прошептала я в пустоту, и голос сорвался. — За что?

Я ведь не просила ничего особенного. Ни власти, ни богатства, ни чужих корон. Я просто хотела любить и быть любимой. Просто хотела быть счастливой. Хотела, чтобы у меня был муж, дом, его руки, его дыхание в затылок по утрам. Самая обычная, самая глупая женская мечта.

А в итоге у меня не осталось ничего. Ни той жизни, ни любимого дроу. Ничего. Только пустота. И чёртовы иглы. Иглы, которые мне больше не нужны.

Я выбралась из душа, дрожащая, с синеватыми губами. Кое-как вытерлась, размазала по лицу слёзы — они всё равно текли, их уже невозможно было остановить. И пошла одеваться.

Я знала только один способ заглушить боль. И это был далеко не тот способ, к которому стоило прибегать. Но другого у меня не было.

Не глядя, я натянула на себя спортивный топ, бельё, футболку, штаны, носки. Движения были механическими, чужими, будто моим телом управлял кто-то посторонний, а я просто смотрела со стороны. Сунула ноги в кроссовки, схватила сумку и вышла на улицу.

Тёплый воздух ударил в лицо, и я с трудом проглотила ком в горле.

Ровно год назад, в такую же погоду, я встретила его. Тот же запах нагретого асфальта, та же пыльная зелень, то же низкое вечернее солнце. И спустя год я стояла одна, с выжженной дырой в груди.

Я шла, толком не разбирая дороги. Волосы были ещё влажными, вода стекала за воротник, но мне было всё равно. Вокруг шли люди. Обычные люди. Не эльфы, не дроу, не кто-то из того мира — просто вечно спешащие, вечно куда-то опаздывающие, курящие на ходу люди. Они жили своей жизнью. Смеялись в телефон. Торопились домой, где их кто-то ждал.

И я. Которая уже не хотела жить.

Да, я это признаю. Не хотела. Без него — не хотела.

В магазине я сразу свернула в нужный отдел. В корзину отправились несколько бутылок вина, бутылка виски и бутылка водки. Была слабая надежда, что хватит вина. Но было и стойкое подозрение, что не хватит. На кассе у меня привычно спросили паспорт — я всегда выглядела младше своих лет, — и я молча протянула его, не поднимая глаз. Кассирша что-то сказала про погоду. Я не ответила. Взяла с запасом пять пачек сигарет, чтобы не пришлось выходить ещё раз.

Мне не хотелось на улицу. Мне не хотелось видеть счастливых людей — больше всего на свете не хотелось. Моё счастье осталось за гранью миров, и я его больше никогда не увижу. А чужое счастье вызывало только злость. Чёрную, липкую, стыдную. Хотелось вцепиться кому-нибудь из этих смеющихся в волосы и спросить: почему у вас всё хорошо? Почему у вас всё хорошо, а у меня всё кончено?

Дома я скинула обувь прямо в коридоре, прошла в комнату и села на кровать, не раздеваясь. Со скрипом провернула штопор, открыла первую бутылку вина и начала пить прямо из горла.

Бокалы были не нужны. Приличия стали пустым звуком. Закуска? А зачем она. Мне не нужно было вкусно. Мне нужно было забыться.

Хотелось снова увидеть тот мир, в котором я была счастлива. В котором мой мужчина обнимал меня со спины, держал за руку и говорил, что я буду его женой. А не прощался со мной, как с ошибкой, которую нужно исправить.

Алкоголь заполнял меня. Глоток за глотком. Я честно пыталась утопить свою боль на дне бутылки, но она не тонула — она всплывала, как масло в воде, и становилась только ярче, только злее. После первой бутылки меня начало покачивать. Зрение медленно теряло фокус, комната плыла по краям.

Я открыла вторую.

Мне хотелось уснуть. Уснуть и не думать. Стереть себе память — вот чего хотелось сильнее всего. Лучше бы он стёр. Он ведь мог. Лучше бы я не помнила ни о нём, ни о том, что он вообще был в моей жизни. Лучше вычеркнуть год — целый год, самый счастливый в моей жизни, — чем знать, что он там, а я здесь, и мы больше никогда не увидимся.

Это была правда. Чистая правда.

И я ненавидела его за то, что он этого не сделал. Он сам говорил, что так поступили бы со мной. Что мне стёрли бы память, если бы узнали о наших отношениях. Так почему, чёрт возьми, он не пожалел меня и не сделал этого сам? Почему он оставил мне память? Память о мужчине, в которого я влюбилась больше жизни — и который сам же разбил мне сердце.

Шатаясь, придерживаясь рукой за стену, я дошла до кухни, взяла пепельницу и вернулась на кровать. Я никогда не курила в комнате. Никогда. Но сейчас мне было всё равно. Пусть эта квартира пропахнет алкоголем и табаком. Теперь это мои лучшие друзья — больше у меня никого нет.

Я не хотела работать. Не хотела топить боль в работе, потому что знала: не утоплю. Ничего не изменится. Я не хотела брать в руки иглы. Не хотела видеть людей. Не хотела думать о том, что кто-то в этот самый момент счастлив, а я сижу одна, с выпотрошенной грудной клеткой.

Я ненавидела всех этих улыбающихся людей. Парочки, держащиеся за руки. Девчонок, которые пишут в сторис про любовь. Я ненавидела всех.

Ненавидела Талиса. За всё, за глубую надежду и за его поступок.

А себя? А себя я ненавидела за собственную глупость. За то, что влезла во всё это. За то, что захотела с ним отношений, хотя сто раз сама себе говорила: нельзя. За то, что поехала на тот чёртов заказ на пирсинг.

Единственное, за что я не могла себя ненавидеть, — это за тот прыжок в воду. Да, именно из-за него я оказалась здесь. Из-за него я потеряла всё. Но проклясть его я не могла. Ненавидеть себя за то, что спасла тонущего, было бы кощунством.

Тьфу. Не человека. Всё время забываю. Я спасла девочку. Дроу.

Нет, за это я себя ненавидеть не могла. Это было спасение.

Втягивая в лёгкие ядовитый дым, я поймала себя на мысли, что он и правда чуть-чуть притупляет боль. Какой комичный финал. Какая изящная шутка. Казалось бы, спасаешь кого-то — ждёшь благодарности, награды, доброго слова. А мне спасение утопающей принесло только пепел в груди. В самом буквальном смысле — я стряхнула его в пепельницу и усмехнулась сквозь слёзы.

Смеётесь надо мной? Давайте. Я, кажется, единственный человек, который, спасая кого-то, разрушил всё, что можно было разрушить.

Я почти слышала, как ржут его братья. Как они хохочут над тем, что я всё-таки оказалась его любовью — а он отослал меня на Землю. Да. Они будут кусать локти: так они бы ещё могли попробовать меня. А теперь не достанусь никому — ни им, ни ему.

И будут издеваться над тем, что мы с ним останемся друг у друга только в сердце.

Хотя ему проще. Я человек. Я скоро умру. Ну как скоро... лет пятьдесят ещё протяну, может, и больше. Отброшу копыта в своей квартире, пропахшей табаком. А он возьмёт своё — ему найдут жену. Он женится, у него родятся дети, он будет править. Рядом с ним будет красавица, эльфийка или дроу, с идеальной осанкой и правильной кровью.

И только я. Одна. Буду умирать в одиночестве.

Алкоголь всё-таки сморил меня. Опустевшая вторая бутылка выскользнула из руки и глухо стукнулась о ковёр. Глотая солёные слёзы, я легла на кровать, закрыла глаза — и мир тут же начал медленно, тошнотворно крутиться.

Я вспоминала всё. Его руки. Его голос. Его последний взгляд. Мне становилось плохо, физически плохо, и больно так, что хотелось расцарапать себе грудь. Я думала о том, что лучше бы ничего этого не было.

— Я не хочу жить, — прошептала я в подушку. — Хочу умереть. Мне не нужна эта жизнь, если его нет рядом.

С этими словами я начала проваливаться в сон. И знала, что просыпаться не захочу. Потому что проснуться — значит снова увидеть, что моя жизнь стала пустотой.

Глава 30. О боли тех, кто не может быть вместе.

Неделя выдалась весёлой. В кавычках, естественно.

Теперь меня знали в ближайшем магазине как алкоголичку со стажем. Волосы растрёпанные, сальные, собранные в какой-то жалкий узел, который я не разбирала уже третий день. Под глазами залегли тёмные круги — не те, что замазываются консилером, а настоящие, синие, вдавленные внутрь черепа. От меня разило перегаром за километр. И я благополучно спивалась.

Возле кровати скопились пустые бутылки, обёртки из доставки, смятые пачки из-под сигарет и мои разбитые мечты. Последние не шуршали и не звенели, но места занимали больше всего.

Раньше, глядя на алкашей, я думала, что это просто люди, которые сломались. Что они в любой момент могут встать, отряхнуться и начать жизнь с чистого листа. Что это легко. Надо просто захотеть.

Теперь я их понимала.

Алкоголь и правда топил горе. В нём было хорошо. В нём убивалось всё — боль, мечты, желания, память. Всё это оседало где-то на дне бутылки мутным осадком, и можно было наконец отключиться. Даже посмеяться. Мне как-то удалось посмотреть мультик, и было интересно, по-настоящему интересно, я даже улыбалась в экран — ровно до того момента, пока не вспомнила, что у меня был любимый мужчина.

Вот так и начинаешь понимать людей.

Ещё месяц назад я осуждала тех, кто пил у магазина. Кто сидел на лавочке во дворе и отвешивал сальные комментарии проходящим мимо девушкам. От них разило перегаром, и я думала: вот оно, дно. И я никогда, никогда туда не скачусь. Я никогда не буду там, где они.

А сейчас я была ровно на том же уровне. И мне было глубоко плевать, что это дно. Я в него упала — и мне было хорошо. Алкоголь запирал боль за дверью, где-то в соседней комнате. Я могла заснуть, увидеть красивые сны — его руки, его голос, лес, костёр — и быть счастливой хотя бы четыре часа. Да, я просыпалась с раскалывающейся головой. Пара таблеток обезболивающего, пиво — и можно было почти дышать.

Правда, подозреваю, что в моей квартире обычный человек дышать бы уже не смог. Я прокурила всё. Свою квартиру, свои шторы, свою жизнь. Я даже не проветривала. Было лень. И не считала нужным.

Моя жизнь — это пепел сигарет и пустые бутылки.

Хорошо, что отца уже нет. Ему не надо это видеть. Я скатилась ровно туда, куда он просил меня никогда не скатываться. Прости, папочка. Не оправдала ожиданий. Хреновая из меня получилась дочь.

Но я ничего не могу сделать. Мне больно. И я не знаю, как убрать эту боль. И время её не залечит, я знаю, я уже пробовала считать дни.

Если бы он умер, было бы проще. Господи, какая чудовищная мысль — но это правда. Я бы понимала, что это можно пережить. Люди переживают. Хоронят, плачут, ходят на могилу, потом живут дальше. А он жив. Жив — и будет счастлив. А я нет. Я буду всю жизнь одна.

Мой любимый, милый дроу. Ты будешь счастлив, а я всю жизнь буду оплакивать то, что когда-то тебя любила. Судьба сыграла со мной злую шутку. Ты говорил, что судьба связала нас. Что наша встреча — подарок небес.

Так где этот подарок? Почему его у меня забрали? Почему?

Я что, не достойна просто быть счастливой? Просто быть счастливой — больше я ничего не просила. Кто-нибудь, ответьте мне на этот вопрос.

— Мая, что ты делаешь? Боже, какой запах. Ты с ума сошла?

Я моргнула и махнула рукой перед лицом, разгоняя дым. Пригляделась — и поняла, что это Люций.

Этот чёртов титан появился в моей квартире. Зачем? Всё уже решено. Я буду одна всегда. Куда ты лезешь? Да, мы друзья. Но исчезни. Я не хочу видеть никого из вашего мира. Мир Эстер, мне больно от этого. Ты напоминаешь мне о том, что ты можешь быть там, а я нет. О том, что мой дроу жив — и он будет счастлив, а я нет. Да, я эгоистичная тварь. Я хочу быть с ним и не могу. Поэтому свали.

— Свали, Люций. И так тошно. Блять, куда я дела бутылку? Оставалась же ещё одна. Где водка? — Я стала шарить рукой около кровати, ища полную бутылку. В этот момент мою руку поймал Люц. Он навис надо мной, смотря мне в глаза.

— Вы оба одинаково себя ведёте. И он, и ты — оба спиваетесь. Вы решили себя убить? Как с вами сложно, господи. Ну пытался же сделать всё, чтобы было хорошо. Нет, блядь, не вышло. Чёртов владыка воды. Если бы он сделал так, как должен был сделать, всё было бы в порядке. Но нет, он решил проучить дроу, да? Проучил, ничего не скажешь. Мой лучший друг сидит запертый в своей комнате и пьёт безостановочно, и не может ничего сделать, потому что его заперли и потребовали, чтобы он женился на девушке из нашего мира, и только после этого он получит корону. А на его просьбу — отказ от короны и возможность быть с тобой — ему ответили отказом. Мая, ты меня слышишь? Он готов был отказаться от престола. Он готов был стать человеком и прожить с тобой твою жизнь на земле, как человек. Он тебя любит до сих пор. И он тоже не хочет без тебя жить. Не надо убивать себя, пожалуйста. Я что-нибудь придумаю.

Я застыла.

Воздух в комнате стал плотным, как вода. Талис. Что ты готов был сделать? Зачем? Ты можешь прожить счастливую, долгую, бесконечную жизнь. Зачем ты рвёшь её в клочья из-за меня? Не надо ради меня ничего больше делать. Не убивай себя. Я этого не вынесу — знать, что там, за гранью миров, ты сидишь в запертой комнате с бутылкой, как я сижу здесь.

Мы с тобой пьём одну и ту же боль из разных миров. Какая страшная симметрия.

— Так скажи ему, что я этого не стою. В чём проблема? Я сама не знаю, что ему сказать, чтобы он перестал. Пусть садится на трон. Пусть находит себе жену. Я не нужна. Меня больше нет в его жизни. Что ты можешь придумать? Мне дорога заказана. Я больше никогда не смогу ступить в его мир. И он в мой. А если и сможет, то только с женой. И с детишками в придачу. Пусть живёт!

Я перешла на истеричный крик. Язык заплетался, слова налезали друг на друга. Алкоголь в моей крови давал о себе знать.

— Мая, ты не понимаешь? Он не хочет жить без тебя. Он поставил на тебя метку. Он считает тебя своей невестой. Он хочет, чтобы ты была его женой. Ему никто не нужен. На попытку привести к нему девушку из гарема он вытолкал её силой за дверь. Она пришла к нему голая. А он устроил скандал. Он оставил в стене не одну вмятину своими кулаками. Он тебя не отпустит. Он любит. И ты любишь. Почему вы просто не можете дать мне возможность всё исправить? Зачем вы начинаете гробить себя? Я решу. Я сделаю всё, чтобы вы были счастливы вместе. Очнись, пожалуйста. Мы друзья. Ты думаешь, что я на самом деле брошу вас двоих и скажу, что пусть будет так, как есть? Нет, так не будет.

Вмятины в стене. Я машинально перевела взгляд на свой дверной косяк — на содранную краску, на вдавленную щербину, которую оставила в первый вечер и о которой даже не помнила.

Мы одинаковые. Мы бьём стены в разных мирах.

— Люций, оставь это. Дай мне просто спокойно спиться и закончить эту жизнь одной. Ничего уже не будет хорошо. Ничего. А раз ты здесь, так сделай доброе дело — сотри мне память. Я не хочу помнить обо всём этом. Сделай так, чтобы я не помнила этот год. Чтобы просто была амнезия, и всё. И я смогу спокойно жить. Ты же можешь это сделать. Пожалуйста.

По моим щекам покатились слёзы. Я всхлипнула. Он отшатнулся к стене и, скрыв лицо за длинными волосами, глухо ответил:

— Я могу это сделать. Но нет, Мая. Прости. Я не могу так поступить ни с тобой, ни с ним. Не могу. Пока не исчерпаю все варианты, чтобы вы были вместе, — я этого не сделаю. Я понимаю, тебе очень больно. Но я не готов. Ты мой друг. Я не хочу, чтобы ты забывала меня. Я не хочу, чтобы ты забывала Талиса. Ему будет больно. Ты не можешь забыть свои чувства к нему. Можешь называть меня последними словами. Можешь посылать меня. Можешь ударить меня. Я не могу это сделать. И не сделаю. Прости. Я ужасен. Ужасен своим эгоизмом и своим желанием помочь.

Я зарыдала навзрыд.

Завалилась на кровать и уткнулась в подушку, сминая её в кулаках, кусая наволочку, чтобы не выть в голос. Что-то внутри оборвалось — окончательно, с глухим треском, как рвётся последняя нитка.

Лучший друг. Даже он не готов облегчить мои страдания.

Я ведь просто хотела забыть. Всё. Мне было бы проще. Не было бы этой боли в груди, этого раскалённого гвоздя под рёбрами. Было бы просто чувство пустоты — и всё. А с пустотой люди живут. С пустотой можно работать, дышать, ходить на свидания, в кого-то влюбиться, прожить свою жизнь так, как я и должна была её прожить. Встретить обычного мужчину. Родить обычных детей. Состариться.

Но нет. Он не готов. Он не может сделать даже простое дело — стереть мне память.

И от этого больно. Настолько больно, что невозможно описать словами. Почему всё так? Почему даже он не хочет облегчить мою ношу?

Я так больше не могу. Я не хочу так жить.

Я знаю, что он не найдёт решения. Знаю. Я никогда не буду вместе с любимым дроу — так зачем? Зачем мне помнить всё это? Зачем мне помнить тот мир и его, если я могла бы спокойно жить, не помня ничего ни о нём, ни об этом проклятом мире?

За моей спиной прогнулась кровать.

Я почувствовала, как он обнял меня со спины и уткнулся мне в макушку. Это были не объятия мужчины, который любит. Это были объятия друга. Друга, который просто хочет помочь и понимает, что не может.

От него пахло чистотой, травами, тем миром. В моей прокуренной комнате этот запах был невыносим — как напоминание о том, чего у меня больше никогда не будет.

— Прости меня. Я могу только обнять тебя. Я не сотру тебе память. Могу, но не сделаю. Ненавидь меня. Ненавидь всех. Но знай: и ты, и Талис — вы оба мне важны. И ваше счастье мне важно. У меня нет братьев, у меня нет родителей. У меня есть только ты и он. И поэтому я никогда этого не сделаю. Но я сделаю вас счастливыми. Просто подожди, пожалуйста. Всё наладится. А пока поспи.

Его рука легла мне на голову. И я стала проваливаться в сон — в сон, где можно было забыться, где не было боли, раздирающей мне грудь.

Последним, что я подумала, уже уплывая: пожалуйста, пусть мне приснится он. Пусть хотя бы там я буду его невестой.

Глава 31. Ночной поход в магазин.

Просыпаться мне категорически не хотелось.

Мне казалось, что я была где-то на волнах. Было хорошо, приятно, тепло. Будто меня подхватило и несло, качало, укачивало, и я не тонула, а просто дрейфовала где-то сверху, по самой поверхности. Как будто подо мной был мягкий матрас, а вокруг — ничего. Ни стен, ни потолка, ни мыслей. Своего рода блаженство. Мне категорически не хотелось из этого уходить, и я держалась до последнего, цеплялась за остатки сна ногтями, как за край обрыва.

Но пробуждение оказалось не таким радостным.

Волнами, как выяснилось, были руки моего друга Люция. Он нёс меня в ванную, и я проснулась от того, что меня посадили в холод и начали поливать водой. Ледяной водой. Эта падла решила устроить мне душ.

— Люций, Иуда, предатель ты, а не друг! Выключи воду, холодно!

— О нет, моя хорошая. Просыпаемся, приводим себя в порядок. Тебе надо вымыть голову, у тебя сальные волосы. Тебе надо привести себя в порядок. И оживать. Я не собираюсь смотреть на то, как ты гробишь свою печень и уходишь в окончательный запой.

— Холодно! Люций, пожалуйста, выключи воду, она же ледяная! Ну хорошо, хорошо, я не буду пить! Только выключи воду, мне холодно!

Холодные струи из душевой лейки пробирали до костей. Вода била по плечам, стекала по спине, собиралась в лужу подо мной, и я чувствовала каждую каплю отдельно, как иглу. Моя сонливость, мой такой хороший сон, где я плыла по волнам, — всё ушло за секунду. Испарилось. И теперь мне было просто холодно. Я сидела на дне ванной, подтянув колени к груди, обхватив себя руками, и дрожала, как кошка, которую сунули под кран. Думала только о том, как бы выбраться. Но эта падла меня не пускала.

— Вот окончательно протрезвеешь — тогда я выключу воду. Наслаждайся, моя подруга, наслаждайся.

Сука. Я тебе такой контрастный душ устрою — век помнить будешь. Я думала, у меня друг, а у меня предатель. Иуду пригрела в собственной квартире, а? Свободу честным попугаям! Мне холодно, и я не хочу здесь сидеть дальше!

Мои губы начали синеть — я это чувствовала, по тому, как они онемели и перестали слушаться. Меня колотило от холода, зубы стучали, кожа покрылась мурашками до самых лопаток. И именно в этот момент он выключил воду и сел на бортик ванной, глядя на меня сверху вниз. Спокойно. Без тени вины. Думаю, я была похожа на несчастного облезлого кошака, выловленного из лужи. Но что поделать — моё состояние сейчас было не лучше.