Её доброта и безрассудство
Это был инстинкт. Чистый, животный, древний. Эта сволочь всё ещё нависала надо мной, его лицо было совсем близко, глаза расширены от изумления. И я вцепилась ему в горло.
Двумя руками.
Мои пальцы стали крепче, сильнее, длиннее. Они легко обхватили его шею целиком. Я чувствовала под ладонями его кожу, бешено бьющуюся жилку, твёрдый хрящ гортани. Чувствовала, как он судорожно сглатывает. И сжала.
Почти без усилия.
Он захрипел. Его руки вцепились в мои запястья, ногти царапали кожу, но я не чувствовала этого. Он бился, пытаясь вырваться, а я держала. Его лицо налилось кровью, потом начало синеть. Губы раскрывались, ловя воздух, который не мог пройти. В глазах, ещё минуту назад таких самодовольных, плескался страх. Настоящий, первобытный страх.
А я смотрела на это. И не собиралась разжимать пальцы.
Нет. Я получу свободу. Получу её во что бы то ни стало. Ты хотел мне язык отрезать? Хотел прислать мой труп Талису? Хотел смотреть, как я кричу?
Я сжала сильнее. Мне хотелось раздавить его шею. Почувствовать, как она хрустнет под моими пальцами.
И в этот момент в бок вошла боль.
Сначала я даже не поняла, что произошло. Просто толчок, короткий и резкий, будто меня ударили кулаком под рёбра. А потом пришёл холод. Странный, чужеродный холод металла внутри моего тела, там, где ничего холодного быть не должно.
И только после этого боль.
Она взорвалась в боку ослепительной, белой вспышкой и тут же расползлась во все стороны, вгрызаясь в мышцы, в рёбра, в позвоночник. Дыхание оборвалось. Застряло где-то в горле колючим комом. Я открыла рот, чтобы вдохнуть, и не смогла. Лёгкие сжались, словно их стянули ремнём, а боль всё росла, ширилась, заполняла собой всё.
Пальцы сами разжались.
Ирин рухнул с меня на пол, хрипя и кашляя, хватаясь за горло. Я слышала, как он судорожно втягивает воздух, сипло, с присвистом, как утопающий, которого выдернули на берег. Но мне было уже не до него.
Я медленно, очень медленно опустила взгляд.
Из моего правого бока, чуть ниже рёбер, торчала рукоять кинжала. Тёмная, обмотанная кожей, с серебряным навершием. А на рукояти лежала ладонь. Узкая, бледно-серая ладонь с длинными пальцами и перстнем на мизинце.
Террис.
Он стоял рядом, совсем близко, и смотрел мне в лицо. Больше не улыбался. В его глазах было что-то новое. Не страх, нет. Злость. И азарт.
— Ты...полукровка, — процедил он сквозь зубы. — Но кровь у тебя течёт. Значит, и сдохнешь ты так же, как все. Припишу к своим победам, убийство полу-титана.
И он провернул клинок.
Мир взорвался.
Я не знала, что бывает такая боль. Я училась на медика. Я читала учебники, я знала, что такое болевой шок, знала, как описывают колотые раны, знала названия органов, которые могло задеть лезвие. Печень. Почка. Кишечник. Знала всё. В теории. Но ни один учебник не говорил, что это вот так.
Будто внутрь залили расплавленный металл. Будто кто-то запустил руку мне под рёбра и сжимает, сжимает, наматывает внутренности на кулак. Боль была не в одном месте, она была везде: в боку, в спине, в животе, в бедре, в зубах, в глазах. Она пульсировала в такт сердцу, и каждый удар отдавался новой волной, и каждая волна была сильнее предыдущей.
Я закричала. На этот раз вслух. Голос был чужой, низкий, хриплый, он ударился о каменные стены и вернулся ко мне эхом.
Террис выдернул кинжал.
Это оказалось ещё хуже. Лезвие выходило медленно, и я чувствовала каждый его сантиметр. Как оно цепляется за ткани, как скребёт изнутри. А следом хлынуло тепло. Горячее, липкое. Оно потекло по боку, по животу, пропитало остатки штанов, закапало на покрывало.
Кровь. Моя кровь.
Я прижала ладонь к ране. Пальцы мгновенно стали мокрыми и скользкими. Кровь сочилась между ними, толчками, горячая, как кипяток. Тёмная. Слишком тёмная. В голове, будто чужим голосом, всплыло: венозное кровотечение, а может, и печень, если печень, то это смерть, без хирурга, без капельницы, без переливания это смерть через полчаса, через час…
Нет. Нет. Не думать. Не сейчас.
Я сползла с кровати. Ноги подогнулись, и я упала на колени, тяжело, гулко, так, что задрожали доски пола. Новое тело было огромным и непослушным, я не знала его, не понимала, где у него центр тяжести, как им управлять. Оно было сильным, но сейчас эта сила утекала из меня вместе с кровью.
Перед глазами плыли чёрные пятна.
Я подняла голову и увидела их. Тех троих, о которых говорил Террис. Свиту. Они стояли у стены, у двери, и в их руках теперь блестела сталь. Длинные изогнутые клинки. Кинжалы. Один медленно, будто нехотя, вытягивал из ножен меч. Они больше не смеялись. Они смотрели на меня настороженно, как смотрят на зверя, который вдруг оказался крупнее, чем думали.
Пятеро. Вооружённые. Обученные убивать с детства.
И я. С голыми руками. С дырой в боку. Я, которая в жизни никого не ударила, кроме боксёрской груши в спортзале. Я не воин. Я никогда им не была. Я не умею драться, не умею уворачиваться от клинков, не умею убивать.
Да, я только что чуть не задушила Ирина. Но это был не бой. Это был инстинкт. Это была ярость. А сейчас ярость отступала, оставляя после себя только боль, холод и страх.
Если я останусь, я умру.
Эта мысль пришла неожиданно ясно. Спокойно, без паники, как диагноз, который ставишь пациенту. Если я останусь, они меня зарежут. Может быть, я заберу с собой одного. Может быть, двоих, если повезёт. Но остальные искромсают меня на куски, и тогда всё, что они обещали, случится. Только чуть позже.
Нет. Я не дам им этого.
Мне не нужно побеждать. Мне нужно выжить.
Окно.
Я увидела его краем глаза. Высокое, стрельчатое, во всю стену, с мутными, затянутыми пылью стёклами в частом свинцовом переплёте. За ним серело небо. Свобода. Или смерть. Я не знала, какой здесь этаж. Не помнила, сколько ступеней мы прошли. Но это было неважно.
— Держите её! — рявкнул Террис.
Я рванулась.
Не встала, а именно рванулась с колен, всем телом, как сорвавшаяся с места лошадь. Бок взвыл. Что-то внутри будто лопнуло, и кровь потекла сильнее, я почувствовала это. Но ноги, длинные, мощные, незнакомые ноги, оттолкнулись от пола, и меня бросило вперёд с такой скоростью, что я сама не ожидала.
Три шага. Два. Один.
Кто-то схватил меня за плечо. Пальцы скользнули по коже, мокрой от пота и крови, и сорвались. Свистнула сталь у самого уха.
Я не думала. Я просто прикрыла лицо руками и всем весом врезалась в окно.
Удар. Звон. Оглушительный, раскатистый звон разлетающегося стекла. Старый свинцовый переплёт смялся, как фольга, рама треснула, и я провалилась сквозь неё в серую пустоту. Осколки полоснули по рукам, по плечам, по щеке. Я почувствовала десятки тонких, жгучих порезов, но рядом с той болью, что горела в боку, они казались укусами комаров.
А потом я падала.
Ветер ударил в лицо. Стылый, мёртвый воздух этой проклятой земли. Внутренности подскочили к горлу, и на одно бесконечное мгновение мне показалось, что я сейчас разобьюсь. Что всё это было зря.
Земля встретила меня жёстко.
Ноги приняли удар, колени согнулись, и меня швырнуло вперёд, кувырком, через плечо, по мёрзлой каменистой земле. Мир несколько раз перевернулся. Небо, земля, небо. Что-то хрустнуло: то ли камень подо мной, то ли во мне. Рана в боку разорвалась ещё сильнее, и я заорала, уткнувшись лицом в грязь.
Обычный человек бы разбился. Я знала это. Обычный человек сломал бы ноги, позвоночник, шею. А я лежала, хватая ртом воздух, и была жива.
Жива.
Сверху донеслись крики. Я подняла голову и увидела в разбитом окне силуэты. Террис. Кто-то из свиты. Высоко. Очень высоко. Третий этаж, а может, и четвёртый.
— Вниз! Она не уйдёт далеко с такой раной! Ей некуда бежать!
Некуда.
Он был прав. Ничейная земля. Магия здесь почти не работает. Отсюда нельзя переместиться. Куда бы я ни пошла, вокруг будет только мёртвая пустошь. А у меня хлещет кровь.
Но у этой земли была граница. Должна была быть. Место, где кончается мёртвая зона и начинается чья-то территория. Где снова работает магия. Где, может быть, меня кто-то услышит.
Я не знала, где она. Не знала, далеко ли. Но знала, что за мной будут гнаться.
Значит, нужно бежать.
Я поднялась. Сначала на четвереньки, потом на колено, потом, цепляясь за выступ стены, на ноги. Мир качнулся. Перед глазами снова поплыли тёмные круги, и я до боли закусила губу, чтобы не потерять сознание. Солёный вкус во рту. Своя кровь. Ладонь снова прижата к боку. Сквозь пальцы по-прежнему сочится горячее.
Давление. Нужно давление на рану. Нужен жгут, но жгут на корпус не наложишь. Значит, просто держать. Держать и бежать.
И я побежала.
Это был не бег. Это было что-то жалкое и страшное: неуклюжие, огромные шаги, спотыкание, хромота. Тело, которое я не знала, слушалось плохо. Каждый шаг отдавался в боку так, будто нож вонзали заново. Раз. Ещё раз. Ещё. Снова и снова, при каждом движении. Я дышала рвано, со свистом, и с каждым вдохом в правом боку что-то булькало и жгло.
Но шаги были длинными. Очень длинными. Новые ноги несли меня быстрее, чем я когда-либо бегала. Быстрее, чем на любой утренней пробежке. Замок за спиной уменьшался.
Земля под ногами была мёртвой. Серой, растрескавшейся, с редкими пучками сухой, будто обугленной травы. Ни деревца. Ни ручья. Ничего. Небо висело низко, тяжёлое, свинцовое. Я бежала и не знала, куда. Просто прочь. Подальше от замка. Подальше от них.
За спиной послышался топот.
Я не оборачивалась. Не могла. Боялась, что если обернусь, то увижу их совсем близко и сдамся. Остановлюсь. Упаду. Позволю им закончить.
Не смей. Не смей останавливаться.
Майя. Ты не для того выжила, чтобы сдохнуть в этой грязи.
Кровь капала на землю. Я оставляла за собой след, по которому меня найдёт даже слепой. Голова кружилась всё сильнее. Пальцы на ране немели. Ноги наливались свинцом. Сила, которая гудела во мне ещё недавно, угасала, и я чувствовала, как с каждым шагом её становится меньше.
Сколько я потеряла крови? Литр? Полтора? При двух литрах человек умирает. Но я больше не человек. Наверное. Я не знала, сколько нужно потерять этому телу.
Я споткнулась и упала. Подбородком о камень. Во рту хрустнуло, губа лопнула.
Встать. Встать. Вставай.
Топот приближался. Я слышала голоса. Слышала, как кто-то смеётся. Террис. Ему снова весело. Он знает, что я никуда не денусь.
Я поднялась на колени. Потом снова на ноги. Всхлипнула. Слёзы текли сами, смешиваясь с грязью и кровью на лице. Я плакала, как маленькая девочка, которая потерялась в лесу. Мне было больно. Мне было страшно. Мне было так одиноко, как никогда в жизни.
Папа. Папа, мне больно. Я не могу больше.
«Можешь».
Тихо. Едва слышно. Где-то на самой грани сознания.
«Ещё немного, родная. Ещё чуть-чуть. Ты уже почти там».
И я увидела.
Впереди воздух дрожал. Как над раскалённым асфальтом в летний день. Едва заметное марево, тонкая, мерцающая полоса, тянущаяся от горизонта до горизонта. А за ней… За ней цвета были другими. Ярче. Живее. Там была зелень. Настоящая зелень.
Граница.
Я сделала шаг. Ещё один. Ещё. Ноги уже почти не слушались, я не бежала, я брела, раскачиваясь, как пьяная. Сзади кто-то крикнул. Что-то свистнуло мимо, совсем рядом, и вонзилось в землю у моих ног. Нож. Метательный нож.
Последние шаги. Последние метры.
Я шагнула в марево.
Это было похоже на погружение в густую, вязкую воду. Воздух вдруг стал плотным, тяжёлым, он сопротивлялся, давил со всех сторон, на грудь, на виски, на глаза. В ушах загудело, низко, утробно, как гудит трансформаторная будка. Кожу закололо тысячами иголок, по телу прошла дрожь, и рана в боку отозвалась новой вспышкой боли, такой сильной, что я почти перестала видеть.
Не пускает. Эта граница меня не пускает.
Нет. Пусти. Пусти меня.
Я рванулась вперёд, вкладывая в этот шаг всё, что во мне осталось. Всю силу, которой почти не было. Всю волю. Всю ненависть к тем, кто бежал за мной. Всю любовь к тем, кто ждал меня где-то там.
И пелена лопнула.
Меня вытолкнуло на другую сторону, как пробку из бутылки. Я пролетела ещё пару шагов и рухнула лицом в траву.
В мягкую, влажную, пахнущую землёй и жизнью траву.
Звуки обрушились на меня разом. Где-то пела птица. Шелестели листья. Шумел ветер. Пахло цветами, мокрой корой, дождём. Воздух больше не был мёртвым. Он был живым. Он покалывал кожу, и я чувствовала в нём что-то знакомое, едва уловимое. Магию.
Я перевернулась на спину. Небо над головой было другим. Не свинцовым, а светлым, с прорехами голубизны между облаками.
Я с трудом повернула голову.
По ту сторону мерцающей пелены стоял Террис. И ещё двое. Они остановились у самой границы, будто упёрлись в невидимую стену. Я видела их лица, искажённые маревом. Террис что-то кричал, но звук доходил до меня глухо, словно из-под воды. Он поднял руку, сделал шаг, но так и не переступил черту.
Не смог? Не захотел? Чья это земля, если даже принц дроу не решается войти?
Я не знала. И в этот момент мне было всё равно.
Я лежала в траве, прижимая ладонь к ране, и смотрела в небо. Кровь всё ещё текла. Медленнее, но текла. Тело становилось лёгким и далёким, будто принадлежало не мне. Холод полз от кончиков пальцев вверх, к локтям, к плечам. Я знала, что это значит. Знала по учебникам. Централизация кровообращения. Шок.
Наверное, я умираю.
Но я умираю свободной.
Не в той комнате. Не на той кровати. Не под их руками. Не в подарочной коробке для Талиса. Я умираю здесь, на траве, под живым небом, и никто из них больше не прикоснётся ко мне.
Я спасла себя сама.
Слышишь, папа? Я сама.
Губы растянулись в улыбке, и треснувшая губа отозвалась болью. А потом края мира начали темнеть. Медленно, мягко, будто кто-то закрывал занавес.
Последнее, что я услышала, прежде чем провалиться в темноту, были шаги. Чужие шаги. С этой стороны границы.
И чей-то голос, который произнёс моё имя.
Глава 33. Клетка и новый знакомый.
Пробуждение оказалось лишь немногим лучше того мгновения, когда сознание выключилось, — словно кто-то милосердно убавил громкость боли, но не выключил её вовсе.
Тело было свинцовым. Не тяжёлым — именно свинцовым, чужим, будто его отлили заново, пока я спала, и забыли вложить внутрь что-то важное. Бок болел нещадно: тупая, тягучая боль с острой каймой, которая вспыхивала при каждом вдохе и заставляла дышать мелко, по-воровски, украдкой.
Я открыла глаза.
Взгляд упёрся в тёмный потолок. Кирпичная кладка — старая, неровная, с выщербленными швами, по которым ползла сизая плесень. Где-то наверху, в невидимой щели, монотонно капала вода: кап… кап… кап… Звук был единственным, что отмеряло время. Было холодно. Холод шёл снизу, от камня, пробирался сквозь тонкую подстилку, забирался под кожу и устраивался там, как дома.
Я не понимала, где нахожусь. Хотелось повернуть голову, осмотреться, понять — но двигаться было страшно. Не из-за боли даже. Из-за того, что любое движение сделало бы происходящее настоящим.
И я не могла определить главного: это спасение — или преддверие ада? Куда я попала? К кому? Кто назвал меня по имени там, на границе, прежде чем темнота сомкнулась?
В голове всплывали обрывки. Рваные, несвязные, как кадры из чужого сна. Снег. Кровь на снегу — слишком много крови. Чей-то крик, оборвавшийся на середине. И моя собственная рука, которая переставала быть моей рукой.
Я до сих пор не понимала, как могла всё это сделать. И, что страшнее, — кто я такая.
Как я могла оказаться титаном? Полукровкой?
Это было нереально. Это не укладывалось ни во что. Мой отец был человеком — самым обыкновенным человеком, который горбился над бумагами, носил растянутые свитера и неумело заплетал мне косы по утрам. А мать…
Матери я не знала. Никогда не видела. Отец говорил, что она умерла. Сразу после родов.
И только сейчас, лёжа на холодном камне в чужой темноте, я задала себе вопрос, который почему-то не приходил мне в голову двадцать с лишним лет.
Видела ли я её могилу?
Нет.
Никогда. Ни разу. Ни плиты, ни креста, ни даже фотографии в рамке на полке. Будто у меня и не было матери вовсе — будто я просто появилась, как появляется трещина на стекле: ниоткуда, сама собой. Отец никогда не ходил к ней с цветами. Никуда не ходил. Ни в один день в году.
Чем же она была тогда, если я превратилась в это?
В чудовище.
Отец говорил, что моя мать была хорошим человеком. И я верила — потому что он всегда говорил о ней с теплом, которое невозможно подделать. Говорил, что встреча с ней была подарком судьбы. Голос у него при этом становился тише, глуше, и он отводил взгляд в окно, будто там, за стеклом, всё ещё стояла она.
Я не задавала лишних вопросов. Не хотела давить на живую рану. Мне хватало его любви — её было достаточно за двоих, с избытком, через край.
А теперь выяснялось, что этой любовью, кажется, заткнули очень большую дыру в правде.
«Доченька моя, представься».
Я не знала, откуда во мне всплыли эти слова и чей это был голос. Но от них стало только хуже. В голове роилось слишком много мыслей, они сталкивались, путались, наезжали друг на друга. Я чувствовала себя птенцом — слепым, голым, выпавшим из разбитой скорлупы. Вылупилась — и пошла за первым, кто подобрал. Любым. Каким угодно.
«Не надо. Хватит. Не сейчас».
Но мысли не слушались. Мне было тяжело, очень тяжело. Казалось, что мой отец не был мне отцом. Что мать — просто какая-то женщина, которая меня родила и исчезла. Я ничего не знала. Ничего не понимала.
Пусть кто-нибудь ответит. Пусть хоть кто-нибудь скажет мне: кто я? Откуда я? Где родилась? Что я натворила там, на границе? И почему всё случилось именно так — глупо, нелепо, по-дурацки?
«Успокойся. Дыши. Всё хорошо. Ты — это ты. Давай с самого начала».
Меня зовут Майя Эст Анисовна. А моего отца звали Анис Эст Филисович.
Эст.
Я замерла.
Эст.
Нет. Нет, этого не может быть. Это совпадение. Просто совпадение, глупая случайность, созвучие — мало ли в мире похожих слов!
Не может быть, чтобы моя фамилия оказалась началом названия мира, в котором меня пытаются убить.
Эстер.
Эст.
Кап… кап… кап…
Это чья-то злая шутка. Один большой кошмар. Мне просто снится — я сплю, и сейчас проснусь. Есть же теория, что человек перед смертью проживает ещё одну жизнь, целую, от первого крика до последнего вздоха, за те секунды, пока угасает мозг. Может, я лежу там, в своём мире, на грани — и поэтому проживаю эту жизнь параллельно той, настоящей.
Пожалуйста. Пусть будет так. Пусть лучше так.
Нет. Это не может быть правдой.
Кто я? Кто мой отец? Кто моя мать? Пожалуйста, пусть хоть кто-нибудь ответит мне на эти вопросы — я схожу с ума. Я чудовище. Я ошибка. Кто меня родил? Кем был человек, который меня вырастил? Кем была та, которой у меня никогда не было?
Кем была я — и кем я стала?
— Эй. Почему ты плачешь? Больно?
Голос прозвучал сбоку — мягкий, негромкий, неожиданно приятный. Молодой.
Плачу?
Я и не заметила, что снова зажмурилась, и что по вискам, к волосам, стекают горячие дорожки. Кое-как разлепила ресницы — и всё равно не перестала плакать. Я плакала не от боли. Я плакала оттого, что не знала, кто я и что вообще забыла в этом мире.
Зачем он так издевается надо мной? Над моим телом, над моей головой, над всем, что у меня было? Я ведь не хотела ничего плохого. Просто жить. Просто любить. Просто быть любимой.
— Кто ты? — прохрипела я.
Надо мной навис парень.
Молодой. Прямые волосы, аккуратно подстриженные; тонкие, почти резкие черты лица; острый подбородок. И глаза — большие, внимательные и разные. Один зелёный, другой красный. Странно. И при этом невозможно красиво.
На нём были только штаны, рубашки не было вовсе, и в полутьме я видела, что он улыбается — легко, будто мы встретились не в каменном мешке, а где-нибудь на залитой солнцем улице.
Он был красивым. Очень красивым. И это почему-то пугало сильнее, чем кирпичные стены.
— Кто я? — он задумался на секунду, словно всерьёз подбирал определение поточнее. — Ну, давай так. Я — вечный странник и трикстер. Моё имя Рей. У меня нет дома. Мне никогда и некуда возвращаться.
— Где я? — выдохнула я.
— Мы, — мягко поправил он. — Мы на территории оборотней. Это камера. И мы с тобой — будущие подарки на коронацию. Меня отловила стража принца: где-то что-то украл, кого-то поцеловал, кое-где нагадил — вот и притащили. Микаэль питает ко мне жгучую, незамутнённую любовь. Это, между прочим, юбилейный, десятый раз, когда он меня ловит. Надо бы отметить.
Микаэль.
Имя ударило под рёбра — ровно туда, где болело.
«Твою мать».
Это же та самая паскуда. Тот хвостатый, ушастый, с дредами, который притащил с собой на совет рабыню — на цепи, как собаку. И который смотрел на меня весь совет не отрываясь.
Сука.
Он меня мысленно поимел прямо там, за столом переговоров. Во всех возможных позах и на всех доступных поверхностях. И на цепь посадил — в придачу, для полноты картины.
А теперь я здесь. На его территории. В его клетке.
И я — его подарок.
«Господи. Спасите».
Почему я выжила там, где должна была сдохнуть? Меня не изнасиловали братья Талисы — зато я очнулась там, где стану рабыней. Проклятый мир. Почему именно эта тварь? Почему?
— Скажи, пожалуйста… — я облизнула сухие губы. — Кто меня сюда принёс? И что с моим боком?
— Тебя принёс Микаэль. Собственноручно, — он сел рядом, подтянув колено к груди. — Со слов стражи я понял, что он нашёл тебя на границе территорий. Делал плановый обход — у него привычка, каждый вечер, перед сном. Вот и нашёл подарочек. Тебя наскоро заштопали, но, прямо скажем, без любви. Так что лишний раз не дёргайся: швы разойдутся. — Он помолчал и добавил с лёгким удивлением: — И он был очень доволен. Давно я его таким весёлым не видел. Даже когда он лично поймал меня — а он это, поверь, обожает. Что у вас с ним произошло?
— Он видел меня на совете. — Я не была уверена, стоит ли вообще об этом говорить, но молчать было ещё хуже. — Это было собрание высших правителей. Я присутствовала там… вполне официально. И он смотрел на меня так, будто уже и изнасиловал, и разложил на всех поверхностях, и на цепь посадил. Настолько сальный был взгляд.
Парень присвистнул. Разноцветные глаза сузились — весело и остро.
— Постой-ка. Так ты та самая, о ком гудит весь Высший Свет? Девочка-человек, в которую влюбился будущий правитель дроу и которая спасла его сестру? — Он оглядел меня с головы до ног, будто сверял с описанием. — Так вот ты какая. Только ты не человек. Надеюсь, ты уже в курсе.
— В курсе, — глухо сказала я.
— И сильная. Правда сильная. — Он качнул головой. — Но здесь твоя сила тебе не поможет. Будь ты чистокровным титаном, вопросов бы не было: разорвала бы цепи, а дальше я бы нас спокойно перенёс. Но увы. Ты полукровка. Как и я.
— А ты кто?
— Полудемон. И маг огня — номинально. — Он усмехнулся. — Правда, огненной магией особо не владею. Не в ладах мы с ней. Не дружим.
— И об этой истории уже все знают. — Я горько хмыкнула и тут же пожалела: бок отозвался. — Мило. А я была на Земле. Ничего не знала. И возвращаться сюда не собиралась.
— Что случилось? И как тебя зовут? Я слышал два имени, так что давай сразу настоящее.
— Мая, — сказала я. — Меня поймали братья Талисы. На Земле. Выдернули и утащили на территорию между… не знаю, как это правильно называется. Ничейные земли. Между границами. — Горло сжалось. — Хотели поглумиться. Изнасиловать. Покалечить. Убить. А потом отправить в подарок Талису. Я… я не до конца понимаю, что произошло. Я просто очень захотела силы. И почему-то стала вот такой.
— Значит, братья. — Он кивнул, будто услышал подтверждение давней догадки. — Похоже на них. Те ещё любители красивой жестокости. А что случилось с тобой — так ответ очевиден. Кровь дремала. Спала. Ты могла прожить человеком всю жизнь, до старости, и ничего не узнать. Но кровь просыпается, когда пахнет смертью. И тогда кто-то — дух, предок, дальняя родня, неважно — приходит и что-то шепчет. Чтобы спасти. Так работает магия: если она в тебе есть, тебе попытаются помочь. Даже если ты совсем одна. Ты захотела спасения, захотела силы — и получила. Значит, один из твоих родителей был титаном. Отец или мать.