Проект "Короли". Часть вторая

Стены обрастали мясистыми наростами, трещины сочились тёмной слизью, а из земли торчали ядовитые цветы — тяжёлые, распухшие, будто напитанные кровью. Некоторые шевелились, когда рядом проходили мои слуги, и выпускали в воздух тонкие струйки зеленоватого пара. Я старался держаться подальше, но зелёные вели себя так, словно шли по обычной дороге.

В одном месте дорогу нам и вовсе перегородил огромный цветок, раскрывшийся прямо из сырой земли. Его внутренность дымилась.

Я уже хотел обойти его по стене, когда один из зелёных подскочил, схватил растение обеими руками и с резким влажным хрустом выдернул его вместе с корнем.

Я уставился на него.

Он уставился на меня.

— Что? — пискнул зелёный.

— Ничего, — ответил я. — Просто напоминай мне почаще, что здешняя дрянь любит вас меньше, чем меня.

Мы пошли дальше.

Пару раз тропа так сужалась, что приходилось идти боком. Потом пещера вдруг раскрывалась просторнее, и в темноте мелькали чужие блестящие спины. Тогда зелёные делали нечто странное: останавливались, втягивали головы в плечи, замирали у стены — и буквально исчезали из вида. Их кожа будто теряла объём, покрывалась тем же тусклым блеском, что и сырая порода, а рваные лохмотья сливались с тенью.

Я впервые увидел это, когда мимо нас прополз крупный ядовитый жук.

Он был размером с крупную собаку, весь покрытый мутной бронёй и поблёскивающей ядовитой слизью. Прошёл в нескольких шагах от зелёных — и не заметил их.

А потом заметил меня.

Тварь сорвалась с места так быстро, что я едва успел отступить. Жук поднялся на задние лапы, щёлкнул жвалами и рванул прямо в лицо одному из моих слуг.

— Дистанцию! — крикнул я.

Слуги отскочили, не давая ему вцепиться в плоть. Жук прыгнул, выплеснул вокруг себя короткое облако ядовитого пара, но мои люди уже били его с боков. Один распорол ему мягкое брюхо снизу, второй раздробил лапу, а я вогнал меч Одноглазого между пластинами панциря.

Жук задёргался и затих.

Зелёные тут же окружили труп, как стая голодных воришек, и принялись быстро снимать с него яд и слизь, размазывая их по своим коротким клинкам и костяным иглам.

— Пригодится, — сказал самый старый из них. — Жуки любят свой яд. Но дохнут от него тоже красиво.

Дальше было ещё хуже.

Жуки нападали не один раз. Некоторые падали с потолка. Другие лезли из трещин. Один попытался утащить зелёного в боковую нору, и мне пришлось вырубить ему полголовы ударом по шее. Пещера петляла, воняла, дышала ядом, а мы всё глубже шли к чужому сердцу.

И всё же в какой-то момент я понял, что впереди — не вся опасность.

Позади могло остаться нечто, что потом ударит в спину.

Когда один из проходов разделился надвое, зелёные почти силой потянули меня вправо.

— Туда! Там улей! Скоро! Уже скоро!

Но слева уходил ещё один туннель — низкий, темнее прочих, с тяжёлым запахом металла и падали.

Я остановился.

— Вы к улью. Я — туда.

— Но хозяин…

— Если сзади сидит ещё одна тварь, я не собираюсь оставить её у себя за спиной.

Пришлось идти за мной.

Через несколько минут левый проход расширился, и мы вышли в неровную каменную залу. В её центре лежал огромный мешок, стянутый ремнями и старой кожей. Внутри что-то тяжело переливалось и звякало.

Золото.

Я даже не успел усмехнуться, как земля вокруг мешка разорвалась, и из-под неё один за другим полезли жуки-стражи.

— Назад! — рявкнул я.

Твари оказались не тупыми. Они не бросились сразу. Вместо этого поднялись над мешком, выпустили густое ядовитое облако и обволокли им и золото, и подход к нему.

Ждали.

Но ждали не дольше, чем нужно.

Мы выманили их с места. Мои слуги били с дальних углов, зелёные подрезали лапы, а я добивал тех, кто спускался слишком низко. После короткой, яростной драки возле мешка остались только шевелящиеся лапы и раздавленные панцири.

Я подошёл ближе. На мешке лежала тонкая маслянистая плёнка яда.

И тогда мне в голову пришла мысль.

— Берём, — сказал я.

— Хозяин? — пискнул зелёный.

— Берём. Но не голыми руками. И не очищать.

Половину слуг я оставил со мной. Остальным велел вместе с двумя зелёными тащить мешок назад, ближе к входу, в один из широких боковых карманов пещеры.

— Поставите и ждёте. Если услышите что-то тяжёлое — не геройствуйте.

Они ушли.

А мы пошли к улью.

Пока я углублялся в пещеру, в таверне уже ждали возвращения бармена.

Он вошёл быстро, ещё пахнущий чужими травами и кровью деревенских ворот, и сразу услышал голос из дальнего угла:

— Проходи. Я знал, что ты вернёшься.

За дальним столом, в тени, сидел человек в тёмном капюшоне. Это был не тот наёмник, которого я когда-то зарубил. Это был его брат. Черты лица у них были похожими, но у этого в глазах не было жадности. Только тихая, холодная злоба.

Бармен сел напротив, поставил портфель у ноги и начал рассказывать всё, что успел вытянуть из Кирилла.

Киллер слушал молча. Ни разу не перебил. Только под конец сжал кружку так, что та едва не треснула в его ладони.

— Значит, лес, — сказал он.

— Похоже на то.

— И меч всё ещё при нём?

— При нём.

Киллер кивнул. Потом резко ударил бармена в лицо. Не сильно — ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь главный.

— Слушай внимательно. Теперь ты идёшь в Кутёж. Втираешься обратно в доверие, как умеешь. Не спешишь. Не дёргаешься. Если староста сведёт тебя с героем — бьёшь сразу. Не выйдет — подашь знак. Тогда в игру войду я.

Бармен вытер кровь с губы и криво усмехнулся.

— А если герой сначала войдёт в игру со мной?

— Тогда не возвращайся.

Он склонился ближе.

— Голова — моя. Меч — твой. Так устроит?

Бармен помолчал секунду, а затем протянул руку.

— Устроит.

Они пожали друг другу руки.

И в тот же вечер оба начали собираться в дорогу.

Когда мы почти добрались до улья, тишина стала подозрительной.

До этого пещера всё время шуршала, звенела, скреблась. Здесь же стало слишком пусто. Только слабое зелёное мерцание впереди да редкие капли воды, падающие с потолка.

Потом я увидел сам улей.

Он стоял в огромной каменной камере, весь дышащий мягким зелёным светом, покрытый тонкими живыми волокнами и ячеями. Красивый. Чужой. И совершенно одинокий.

Ни одного зелёного рядом.

Ни одного жука на виду.

— Ловушка, — сказал я.

Зелёные зашевелились тревожно, но спорить не стали.

И в этот момент откуда-то из темноты позади раздался крик:

— Господин!

Я резко обернулся.

По проходу к нам, спотыкаясь, бежал мой слуга. За ним — дрожала земля.

А за дрожью шёл тролль.

Он был громадный, облезлый, весь разорванный, будто его много лет жрали заживо и всё равно не доели. Из спины торчали обломки копий. На плечах висели ржавые обрывки цепей. За спиной, привязанный ремнями, болтался мешок с золотом. А в руке он волок дубину, собранную из кости, железа и чьих-то тел.

Но самым страшным были глаза.

Вернее — то, что от них осталось.

Пустые, обожжённые провалы.

Слепой.

— Он нашёл золото, — прохрипел слуга, добежав до меня. — Мы поставили мешок, как вы велели… Он вышел на шум… Один зелёный толкнул мешок ему под морду… Яд выжег ему глаза… но он не сдох. Он всех порвал. Всех.

Я посмотрел на тролля.

Тот тяжело втягивал воздух, облизывался и, кажется, улыбался.

— Спасибо, — сказал я слуге. — Дальше назад.

Он только кивнул, весь дрожа.

И тут шум золота, цепей и шагов сделал то, чего я опасался с первой секунды.

За зелёным ульем что-то вспухло, зашевелилось, и из тьмы начала выползать матка ядовитых жуков.

Она была не просто большой. Она была омерзительно величественной. Панцирь блестел мокрой чёрно-зелёной бронёй, из боков торчали длинные шипы, брюхо тянулось тяжёлым мясистым мешком, а мутные глаза смотрели так, будто в них вообще не было разума — только вечный голод. За ней один за другим выходили жуки помельче. Слева, справа, с потолка.

Я оказался ровно там, где и должен был умереть по чужому плану.

Тролль спереди.

Матка и улей сзади.

Между ними — я, мои слуги и зелёные.

— Хозяин… — прошептал один зелёный. — У нас беда.

— Я заметил, — ответил я.

Матка раздвинула жвала и выпустила в воздух тонкую струю яда. Она не спешила. Она была уверена, что пещера уже проглотила нас.

Я быстро огляделся.

Если броситься на матку — тролль ударит сзади.

Если всей толпой навалиться на тролля — матка поднимется и накроет нас облаком яда.

Если метаться — сдохнем все.

И тогда я понял, что убивать их по отдельности не выйдет.

Значит, надо было столкнуть их друг с другом.

— Слушайте внимательно, — сказал я. — Улья не касаться. Жуков от улья отсекать. Тролля не бить в лоб — он слышит каждый шаг. Мне нужен шум за маткой. Много шума. Когда я крикну — звените железом, бейте по камню, орите, что угодно. Только не раньше.

— Она бронирована, хозяин, — быстро сказал самый старый зелёный. — Спина крепкая. Огонь её бесит, но не ломает. Мягкое место снизу. Под пузом. И в сочленениях.

— Принял.

— А яд?

— С вами он справится не сразу, — ответил зелёный сам за себя. — Но облако убьёт и нас. И ваших тоже.

Я кивнул.

— Тогда не даём ей подняться слишком рано.

Я перехватил меч Одноглазого и шагнул вперёд.

Матка увидела огонь на клинке и зашипела.

Я ударил первым.

Пламя лизнуло её по морде, по шипам, по передним лапам. Не пробило. Но этого и не требовалось. Мне нужно было разозлить её. Заставить забыть всё, кроме меня.

Это сработало.

Матка рванула вперёд, жуки за ней. Я отступил влево, отбил первого, второго рассёк по брюху, третьего отшвырнул пылающим ударом. За спиной уже слышалось тяжёлое сопение тролля. Он прислушивался. Он ловил нас. Он искал, где раздастся самый вкусный звук.

— Сейчас! — заорал я.

И пещера взорвалась шумом.

Зелёные и мои слуги ударили клинками по камню за спиной матки. Завизжали. Зазвенели железом. Кто-то нарочно швырнул щит о стену. Звук рванулся волной по всему залу.

Тролль взревел.

И пошёл на него.

Нет — не пошёл. Полетел.

Ослепший, израненный, бешеный, он рванулся на звук так, будто вся его жизнь свелась к этой секунде. Матка успела только начать разворот. Жуки кинулись ему навстречу — и были просто смяты. Тролль врезался в матку всем своим весом, проломил передние лапы, опрокинул её набок и впечатал в каменный выступ возле улья.

Хруст пошёл по всей пещере.

Матка взвыла так мерзко, что даже у меня в зубах заныло.

— За мной! — крикнул я.

Мы ударили сразу.

Зелёные посыпались на упавшую тварь сверху, втыкая отравленные иглы в сочленения. Мои слуги рубили лапы. Я подскочил сбоку и, пользуясь тем, что тролль разорвал её защиту, всадил меч снизу, под панцирь, в мягкое брюхо.

Матка дёрнулась.

Я рванул клинок вверх.

Чёрно-зелёная дрянь хлынула наружу, обжигая всё, до чего дотянулась. Несколько жуков сразу заверещали и начали корчиться в собственной отраве. Матка ещё пыталась подняться, но один из зелёных прыгнул ей на голову и вогнал костяной шип прямо в глаз.

Я нанёс второй удар.

Потом третий.

И королева рухнула окончательно.

Жуки ещё некоторое время дрались, но уже без строя и смысла. Их добивали быстро — кто мечом, кто копьём, кто ядовитыми иглами. Возле улья осталось лишь месиво из панцирей, слизи и дыма.

Зелёные заорали от радости.

Но рано.

Тролль выжил.

Весь забрызганный ядом, с изрезанной мордой, со сломанными костяными шипами матки в боку, он медленно повернулся в мою сторону.

Улыбнулся.

И поднял дубину.

— Все назад, — сказал я тихо. — Улей — подальше. Никто не лезет, пока я не скажу.

— Господин…

— Назад.

Они послушались.

Тролль стоял, покачиваясь, но не падал. Его держала не сила — ярость. Слепая, старая, вбитая в мясо вместе с цепями и голодом.

Я пошёл к нему сам.

Он услышал шаг. Рванул дубиной так быстро, что я едва успел подставить меч. Удар прошёл в плечо, в руку, в рёбра. Меня швырнуло в стену, воздух вышибло из груди. Но я всё ещё держал клинок.

Тролль двинулся следом.

Теперь он бил не вслепую, а на слух — резко, коротко, почти без замаха. Дважды я ушёл в последний миг. Один раз полоснул его по боку. Огонь прошёл по коже, но тот словно даже не заметил.

Тогда я увидел то, что должен был заметить раньше.

Под левым ребром, там, где торчал обломок старого копья, мясо было раскрыто глубже всего. Старая рана, которую он так и не успел залечить. Всё остальное на нём держалось на ярости и чудовищной живучести. Но это место — нет.

Мне нужен был всего один правильный удар.

Тролль снова пошёл на меня.

Я отступил на шаг, другой, третий — прямо к его золоту, которое валялось неподалёку, разорванное после удара о камень. Носком сапога я толкнул мешок. Монеты посыпались по полу с таким звоном, будто сама пещера запела.

Тролль дёрнулся на звук.

Всего на долю секунды.

Мне хватило.

Я шагнул вбок, ушёл под летящую дубину и вогнал меч в старую рану по самую гарду.

Тролль взревел и всё-таки успел ударить меня кулаком в грудь. Я отлетел, покатился по камню, чуть не потеряв клинок. Но лезвие уже сидело в нём.

Он сделал шаг.

Ещё один.

Потом грузно рухнул на колено.

Я вскочил, подбежал и обеими руками рванул рукоять выше, направляя клинок к сердцу.

Тролль захрипел.

Дубина вывалилась из его лапы.

Он поднял морду, повернул её ко мне своими слепыми провалами — и впервые в этом уродливом лице не было ни ярости, ни голода. Только усталость. Такая старая, такая тяжёлая, будто она жила дольше самого леса.

Губы тролля дрогнули.

— Спасибо… — выдохнул он.

И умер.

Я ещё несколько секунд стоял над ним, не двигаясь. Потом вытащил меч и только тогда понял, как сильно дрожат у меня руки.

За спиной послышались осторожные шаги.

Зелёные выходили из укрытий.

Один за другим.

Кто-то уже обнимал свой улей. Кто-то, не веря, трогал мёртвую матку. Кто-то смотрел на меня так, будто я только что вытащил их из конца света.

Самый старый зелёный подошёл и низко поклонился.

— Дом спасён. Улей спасён. Вы спасли нас.

Я медленно вытер клинок о камень.

— Не расслабляйтесь. Пока мы внутри, эта пещера всё ещё может решить сожрать нас напоследок.

Они закивали.

Я посмотрел на золото, на мёртвую матку, на тушу тролля и на зелёный улей, который снова дышал спокойно.

— Забираем улей, — сказал я. — Золото — тоже. Раненых вперёд. Никто не отстаёт. И быстро выходим.

— А потом? — спросил старый зелёный.

Я поднял на него взгляд.

— Потом вы расскажете мне всё, что знаете про путь к храмам Оберона.

Он улыбнулся своей жуткой, ломаной улыбкой.

— Теперь расскажем. Теперь проведём. Без нас туда никто не пройдёт.

Мы двинулись к выходу.

За спиной оставалась пещера, полная вони, яда и мёртвых тварей. Впереди ждал лес — ещё живой, ещё больной, ещё полный ловушек.

Но теперь у меня были зелёные.

А это значило, что в этой войне я вышел из пещеры не с пустыми руками.

Тридцать шестая глава

«Эльфийская роща»

Мы вышли из пещеры уже не так, как входили.

Когда-то я спускался туда за зелёными, думая только о новой силе и новом рое. Теперь же из мрака за моей спиной выносили не только спасённый улей, но и мешки с золотом, отвоёванным у мёртвого тролля, а впереди меня шёл целый выводок вонючих, дёрганых, но теперь уже преданных мне зелёных.

У выхода из пещеры я остановил всех.

— Улей и золото — в башню, — приказал я. — Раненых не бросать. Кто дойдёт первым, пусть скажет Гнарлу, что я не умер и, к сожалению для всех вокруг, умирать пока не собираюсь.

Зелёные радостно зашипели. Бурые слуги глухо засмеялись.

Но я оставил при себе часть отряда — самых крепких бурых и тех зелёных, что лучше других знали тропы возле корней.

Потому что бой в пещере ещё ничего не заканчивал.

В лесу по-прежнему стояли корни Оберона. А значит, стояла и сама задача.

Мы повернули назад.

Дорога к отравленному корню заняла меньше времени, чем в первый раз. То ли я уже знал путь, то ли лес после смерти матки и тролля будто на миг отступил, давая мне пройти дальше. Но вонь не исчезла. Она висела между деревьями, цеплялась за кору, за корни, за тряпки зелёных. Сама земля казалась больной.

Когда мы подошли ко второму питающему узлу, я сразу понял, что без зелёных сюда не пробился бы.

Корень поднимался из земли, как огромная живая жила, весь покрытый чёрно-зелёной пульсацией. Вокруг него росли мясистые ядовитые цветы — те самые, что дышали отравой и лопались от малейшего неосторожного движения. Я чувствовал их запах даже на расстоянии.

— Ваше место, — сказал я зелёным.

Старый зелёный, тот самый, что больше всех говорил в пещере и больше всех выжил, скривил свой острый рот в ухмылке.

— Наше, хозяин.

Они бросились к цветам без страха, словно шли не по отравленному кругу, а по обычной сырой траве. Один выдрал из земли толстый красный стебель. Второй отломил мясистую головку цветка и швырнул её в сторону. Третий резал стебли коротким костяным клинком, обмазанным ядом мёртвых жуков. Там, где любой другой уже валялся бы в судорогах, зелёные только сердито шипели и продолжали работу.

Мы с бурыми держали периметр. Несколько раз из лесной подстилки выползали мелкие ядовитые твари, похожие на слизней с костяными челюстями. Один раз над головой мелькнула костяная маска оленя, но хозяин её так и не показался. Видимо, после пещеры лесные твари уже не спешили проверять меня в лоб.

Когда ядовитый круг был прорван, корень открылся весь.

Я шагнул вперёд и положил ладонь на меч Одноглазого.

— Рубите вместе, — сказал я. — И быстро.

Зелёные вонзили свои клинки в нижнюю мякоть корня, бурые били выше, а я ударил мечом туда, где под корой уже ходила боль. Корень вздулся, затрещал и выгнулся, будто под ним шевельнулось что-то огромное. Изнутри проступил зелёный свет. Потом красный. Потом чёрный.

И всё лопнуло.

Гнилой сок брызнул на землю. Воздух качнулся. Где-то в глубине леса пронёсся долгий стон, похожий на звук, с которым выворачивают из груди старое сердце.

Второй корень пал.

И почти сразу я почувствовал перемену.

Не освобождение. Не облегчение.

Просто другой вид болезни.

Ядовитая дымка, висевшая над тропой, поползла вниз, а впереди, между деревьями, впервые за всё время мелькнул не мёртвый зелёный отсвет, а живая вода.

— Туда, — тихо сказал старый зелёный и ткнул когтем вперёд. — Там чисто. Но недолго.

— Почему недолго?

Он посмотрел на срубленный корень.

— Потому что лес уже знает.

Мы двинулись дальше.

Чем ближе была вода, тем сильнее менялся сам лес. Гнилых наростов становилось меньше. Корни больше не ползли по земле, как змеи. Даже воздух становился чуть легче, хотя в глубине за спиной всё ещё шевелилось что-то больное.

Вскоре тропа вывела нас к реке.

Она была неширокой, но очень быстрой. Вода в ней не казалась обычной: слишком прозрачная, слишком холодная на вид, будто текла не из леса, а из какого-то другого, лучшего мира. На противоположном берегу начиналась совсем другая земля. Там трава была светлее, деревья не чернели от порчи, а туман не гнил, а просто стелился над водой.

Я первым спустился к реке и шагнул на гладкие камни.

Ледяная вода мгновенно вцепилась в сапоги, но не обожгла. Зато когда один из бурых попытался последовать за мной, течение ударило ему по ногам так сильно, будто хотело не пропустить дальше.

Зелёные загалдели, зашипели, отступили.

— Вода не любит нас, — буркнул старый зелёный. — И их тоже.

Я осмотрел берег, выбрал молодое деревце с уже надломленным стволом и, вместе с двумя бурыми, повалил его так, чтобы оно легло поперёк реки. Ствол дрогнул, заскрипел, но выдержал.

— По одному. Быстро.

Так мы перебрались на другой берег.

И именно там я увидел третий корень.

Он торчал в стороне, почти у самого изгиба реки, уходя на маленький островок — не остров даже, а клочок сырой земли среди воды и кочек. Сам корень был тоньше первых двух, но выглядел злее. Он будто пробивался из заражённой части леса в светлую землю, врезаясь в чистую воду и отравляя её своим присутствием.

— Понятно, — сказал я. — Вот почему здесь граница.

Островок был отделён водой, и обычным прыжком туда добраться могли разве что зелёные.

— Вы — на остров, — приказал я им. — Рубите корень и не геройствуйте.

— Не геройствовать — это не про нас, хозяин, — оскалился один из зелёных, но всё же послушался.

Они прыгнули первыми.

Стоило им подбежать к корню, как земля за ним вздулась, и оттуда вылетела первая жаба.

Она была размером с овцу, вся покрытая мокрой бородавчатой шкурой, с глазами, будто налитыми болотной желчью. Жаба сразу выбросила длинный липкий язык и схватила одного зелёного поперёк груди.

Тот завизжал, но двое других успели рубануть тварь по пасти, и она рухнула в воду.

— Быстро! — крикнул я. — Корень важнее!

Но за первой жабой появилась вторая.

Потом третья.

Потом сразу две.

Они лезли из нор, из-под кочек, будто сам остров хранил их внутри. Стоило одной сдохнуть — на её место тут же выскакивала другая. Зелёные дрались как одержимые, но я видел, что если эта дрянь затянется, мы просто увязнем в жрущем, квакающем болоте посреди святой границы.

И тут вода справа вспухла особенно сильно.

Из неё, разбрасывая брызги, поднялась огромная жаба — в три раза больше остальных. Её спина была покрыта костяными наростами, словно она годами росла рядом с заражённым корнем и сама стала частью этой болезни.

Она посмотрела не на зелёных.

На меня.

Я едва успел пригнуться, когда язык, длинный и блестящий, как сырой канат, хлестнул через половину берега. Он ударил в камень рядом с моим лицом и с треском вырвал кусок мха.

— Вот и царица, — пробормотал я.

Зелёные пытались атаковать её с боков, но она отпрыгивала так резко, будто весила не как телега, а как пустой мешок. Любого, кто отходил от корня, она тут же старалась снять языком или утопить в воде.

Я понял, что лезть в эту кашу всем скопом бессмысленно.

— На жаб не смотреть! — рявкнул я. — Корень рубить до конца!

— А если нас сожрут? — выкрикнул кто-то из зелёных.

— Тогда вас сожрут занятых делом!

Это им почему-то понравилось.

Они взвыли, вцепились в корень и начали рубить его ещё яростнее.

Я держал большую жабу на себе. Дважды она пыталась стянуть меня языком в воду. Один раз я успел обмотать липкий конец вокруг меча и отсечь кусок. Второй раз упал на одно колено и полоснул ей по морде, заставив отпрянуть с диким мокрым визгом.

Тем временем бурые с берега били мелких жаб копьями и камнями, не давая им совсем задавить остров.

Потом раздался знакомый треск.

Третий корень пошёл трещинами.