Точка замерзания
Он вошёл.
Квартира была однокомнатной. Копьё, выставленное вперёд, указывало путь. Сначала прихожая — пусто. Затем кухня — он заглянул, обшарил глазами углы. Пусто. Ванная и туалет — дверь открыта, внутри никого. Балкон — он вышел на него, держа копьё наготове, но и там никого не было. Комната — кровать, стол, шкаф, всё пусто. Ни живых, ни мёртвых.
Как он и надеялся.
Теперь — осмотр. Он действовал быстро, но тщательно. Кухня: в шкафу нашлась пара пакетов макарон, неполная пачка гречки, соль. Инструментов не было — студент, видимо, не увлекался ремонтом. В холодильнике, который давно не работал, стояли четыре жестяные банки пива. Алексей взял их — как ни крути, жидкость. В ванной обнаружилось несколько рулонов туалетной бумаги. Больше ничего полезного. Он сложил всё в рюкзак и вышел, прикрыв дверь.
Дома он выложил добычу, перевёл дух и подумал. Перчатки, куртка — они сильно стесняли движения. Защиту они, возможно, и добавляли, но в остальном только мешали. Чего от них больше — плюсов или минусов, — он пока не понял.
Рейд продолжался.
На очереди была следующая квартира. Там жил сосед Михалыч, лет пятидесяти, — одинокий, жена умерла лет пять назад, дети изредка приезжали в гости. Вот, в принципе, и всё, что Алексей о нём знал.
Он приготовился по старой схеме: копьё у двери, в одной руке молоток, в другой отвёртка. Для проверки дёрнул ручку — и дверь открылась.
Он замер на мгновение. Не ожидал.
Затем засунул молоток и отвёртку за ремень, взял в руки копьё и вошёл.
Квартира была двухкомнатной. В зале, на диване, он нашёл тело Михалыча. Тот лежал, укрытый одеялом, с лицом спокойным и белёсым. Глаза закрыты. На тумбочке — пустой стакан и блистер таблеток. Судя по позе, умер он во сне — вирус добрался до него, как до всех, но сердце, возможно, отказало раньше, чем кристаллы захватили мозг. Алексей постоял над ним, склонил голову и тихо сказал:
— Прости, Михалыч. Царствие небесное.
Затем он занялся осмотром. На кухне, на столе, стояла недопитая бутылка водки — видно, сосед пытался лечиться народными методами. Не помогло. Алексей взял бутылку — сгодится для дезинфекции. В шкафу — немного круп, сахар, соль. В кладовке — банка солений. Всё это он аккуратно сложил в рюкзак, вышел, плотно прикрыл дверь и вернулся домой.
Он прикрыл дверь и на секунду замер. Где-то там, позади, осталась невидимая черта, которую он переступил вчера, когда мастерил копьё. Сегодня он переступил ещё одну — ту, за которой его личная этика уступила место простой арифметике выживания. И самым странным было то, что он не чувствовал ни стыда, ни сожаления. Только усталость и холодное удовлетворение от проделанной работы.
Защёлкнув замок, он начал раздеваться. Одежда была мокрой от пота — её можно было выкручивать. Он стянул всё до трусов и повесил на двери в спальню, чтобы хоть немного проветрилось. Мысль о том, что завтра придётся надевать это вонючее, потное снаряжение, была малоприятной.
Затем он занялся сортировкой и инвентаризацией добычи. Выкладывал на стол: макароны, гречка, соль, туалетная бумага, четыре банки пива, полбутылки водки, банка солений. Негусто, но с учётом имеющихся запасов — уже кое-что.
Лишь управившись со всем, он сел на стул в кухне и только сейчас заметил, что за окном смеркалось. Он и не думал, что сегодняшний эксперимент отнимет столько сил и времени. Но темнело не только потому, что наступал вечер, — с неба наползали тёмные, грозные облака, затягивая горизонт.
Сил и желания что-то делать уже не было. Он просто сидел и смотрел в окно. На небо. На парк. На холмик под липой.
После таких упражнений и потоотделения очень хотелось пить. Придя домой, он выпил граммов сто пятьдесят воды из бутылки, которую брал с собой. Думал, жажда уймётся. Не унялась. И тут его взгляд упал на банки с пивом, стоящие на тумбочке у холодильника.
В конце концов, он сегодня молодец и заслужил.
Он взял две банки и поставил перед собой на столе. Вскрыл одну и выпил залпом — почти не почувствовал вкуса, только холод и слабую горечь. Отдышался. Никогда особо раньше не пил пиво, а сейчас прямо понравилось. Может, просто пить очень хотелось.
Вторую банку он открыл и пил уже не спеша, наслаждаясь напитком и глядя в окно.
И тут поднялся ветер. Резкий, сильный. И в одно мгновение с неба полил густой, плотный дождь — впервые за много дней.
— Да ну? — пробормотал Алексей, глядя на водяные струи, хлещущие по стеклу.
Он вскочил. Настоящий ливень. Это был подарок. Не раздумывая, он рванул на балкон, по дороге прихватив развешанную одежду. Разложил её на сушилке, чтобы дождь промыл пропотевшую ткань. Затем вынес все пустые ёмкости, расставил их на балконе: кастрюли, тазы, ведро. Всё, что могло наполниться водой.
А потом он взял в ванной шампунь и вышел под дождь.
Вода была холодной, но не ледяной. Он встал под струи, льющиеся с неба, и через минуту был мокрым до нитки. Выдавил шампунь на ладонь и начал мыться — впервые за последнее время. Шампунь стекал по лицу, по плечам, по спине, и вместе с ним уходила усталость, пот, напряжение этого долгого дня. Он стоял и позволял дождю смыть всё.
Когда дождь смыл с него весь шампунь, он ещё долго стоял, подставив лицо под струи. Дождь шумел по карнизу, по листьям, по земле. Это был живой звук. Звук мира, который ещё не умер.
Потом он заскочил в квартиру, вытерся полотенцем, оделся в чистую домашнюю одежду. Допил остаток пива в несколько глотков и сказал сам себе, подводя итог дня:
— Тренировочный день завершён. Результат: удовлетворительно. Завтра — работа над ошибками.
Он лёг на диван и закрыл глаза. Сегодня ему больше не снились ни крысы, ни мыши. Никто за ним не гнался во сне.
Глава 22. Первая кровь
День 6. 20 августа 2029 года. Екатеринбург.
Алексей стоял перед овощным ларьком и чувствовал, как пот заливает глаза.
Он вышел сюда с рассветом, пробираясь вдоль стен, вздрагивая от каждого шороха. Город после вчерашнего дождя пах иначе — не только химией и пылью, но и мокрой землёй, прелой листвой, чем-то живым. Или это только казалось. Дорога заняла меньше десяти минут, но он уже был мокрым от напряжения. Ларёк стоял на углу, витрина закрыта, дверь заперта. Хорошо. Плохо. Хорошо — потому что никто не заходил. Плохо — потому что придётся ломать.
Он поставил копьё у стены, снял рюкзак, достал молоток и отвёртку. И начал.
Первый удар прозвучал как выстрел. В пустом городе, в мёртвой тишине, звук разнёсся далеко вокруг, и Алексей вздрогнул, вжав голову в плечи. Он замер, прислушался. Ничего. Только ветер. Но страх уже поселился где-то под ложечкой: этот шум мог привлечь кого угодно. Крысу. Собаку. Что-то похуже.
Он ударил снова. И снова. Металл стонал, замок поддавался — старый, простой, не чета тем, что стояли в квартирах. Ещё пара ударов — и дверь с хрустом подалась внутрь. Алексей выдохнул, вытер пот со лба и на секунду прикрыл глаза, успокаивая дыхание. Тишина. Никто не прибежал. Никто не выскочил из-за угла. Он справился.
Он убрал молоток и отвёртку в рюкзак, взял копьё поудобнее — обеими руками, как учился вчера, — и распахнул дверь.
В нос ударила вонь. Гнилые овощи. Капуста, картошка, что-то ещё — всё это лежало в ящиках и гнило уже много дней без света и холода. Запах был густой, приторный, с кислинкой, от которой к горлу подкатывала тошнота. Алексей закашлялся, прикрыл нос локтем и сделал шаг вперёд.
И замер.
Мыши. Десятка полтора. Они копошились повсюду: на прилавке, на полу, в ящиках с гнилью. Часть из них, та, что была ближе к двери, замерла и смотрела на свет, падающий из дверного проёма. Прямо на Алексея. Их глаза — мутные, белёсые — не мигали. Остальные продолжали шуршать, занимаясь своими делами, словно ничего не произошло.
Это было странно. После того грохота, что он устроил при взломе, нормальные мыши давно бы разбежались по щелям и затаились. А эти… Эти просто сидели и смотрели. Мутация? Или мир уже начал отвыкать от человека, перестал считать его угрозой, забыл царя планеты, который когда-то здесь хозяйничал?
Алексей стоял на пороге, сжимая копьё, и сердце колотилось где-то в горле. Страх был. Был иррациональный, липкий страх перед этими маленькими тварями, которых он когда-то, в прошлой жизни, даже не замечал. Но вместе со страхом пришла и злость. Та самая, что выгнала его на балкон с копьём против ворона. Он не имеет права отступать. Если он не сможет забрать свою добычу у стаи мышей, то он обречён. Шансов выжить не будет. Новый мир — новые правила. Кто сильнее, того и добыча.
Он должен.
Алексей распахнул дверь до конца и шагнул к порогу. Теперь почти все мыши обратили на него внимание. Они поворачивали головы, принюхивались, некоторые вставали на задние лапы, но не убегали.
Он выбрал ближайшую — ту, что сидела на полу у прилавка и смотрела прямо на него. Прицелился. Сделал выпад.
Лезвие копья скользнуло вперёд — и воткнулось в деревянный пол в сантиметрах десяти от цели. Мышь дёрнулась, но не убежала. Вместо этого она встала на задние лапы и оскалилась, обнажив жёлтые, сточенные до острых краёв зубы. Её ноздри ходили ходуном.
— Нет практики, — пробормотал Алексей, выдёргивая копьё из пола. — Исправим.
Он ударил снова. И снова. Каждый выпад был чуть точнее предыдущего. Тело запоминало. Руки приноравливались к оружию. Часть мышей, сообразив, что происходит, ретировалась по щелям и дырам в полу, но основная масса — наиболее наглая, наиболее мутировавшая — не спешила покидать поле боя. Они смотрели на него, оскалившись, и ждали.
На четвёртом или пятом выпаде он попал.
Остриё копья пронзило ближайшую, самую наглую мышь и пригвоздило её к полу. Раздался короткий, противный писк — и тишина. Из раны потекла кровь. Алексей наклонился, ещё не веря, что попал. Кровь была странной. Не ярко-алой, как он ожидал, а какой-то… сиропной? Густой, с лёгким сладковатым отливом.
Сахарная кровь. Он читал об этом в коротких сводках ещё тогда, когда мир был жив, а вирус только начинали изучать. Сухие строчки отчётов: «у переболевших грызунов изменён состав крови». Теперь он видел это своими глазами — не в микроскоп, не на графике, а здесь, в грязном ларьке, на кончике своего копья.
Первая смерть. Первая кровь, пролитая его рукой. Пусть даже мышиная.
Что-то внутри переключилось. Адреналин, страх, презрение к самому себе за то, что боится каких-то грызунов, — всё это смешалось в гремучую смесь, и Алексей, уже не раздумывая, начал охоту. Он работал копьём методично, почти механически, как учился вчера, но быстрее, злее. Выпад. Ещё выпад. Ещё. С каждым ударом лезвие ложилось точнее. Несколько мышиных трупов уже лежали на полу ларька, а он всё не останавливался, гоняя оставшихся по углам.
Он следил, чтобы за спиной всегда была открытая дверь — путь к бегству, если что-то пойдёт не так. Одна из мышей, оскалив зубы, бросилась прямо на него — отчаянный рывок загнанного зверя. Алексей вскинул копьё и пригвоздил её к полу в метре от себя. Она задёргалась, захрипела, затихла. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но он заставил себя стоять ровно. Не отступать.
Наконец мыши пришли к выводу, что этот странный, шумный человек с длинной палкой — противник опасный. Одна за другой, они начали разбегаться по щелям и дырам в полу, кто куда. Ещё минута — и ларёк затих. Только сладковатый запах крови смешивался с вонью гнилых овощей.
Алексей перевёл дух. Осмотрелся.
Прилавок был завален гнилью. Овощи превратились в бурую кашу. Но кое-что уцелело. Он собрал пять бутылок лимонада — те, что не были прогрызены мышиными зубами. Большая часть упаковок была испорчена: прогрызена, вытекла, высохла, оставив на полу сладкие липкие пятна. Печенье он даже не стал трогать — все пачки были вскрыты и объедены. Мало ли что можно подцепить.
В углу, за прилавком, стоял кулер с наполовину заполненной пятилитровой бутылью. Видимо, для продавцов, работавших в ларьке. Алексей проверил — горлышко цело, вода чистая. Он вытащил бутыль и поставил у выхода.
Всё время, пока он собирал добычу, он был настороже. Мыши могли вернуться. Могли напасть из щели, которую он не заметил. Но они не вернулись.
Уже собираясь уходить, он заметил на витрине коробку со жвачками — внутри были наклейки и переводки. Он разгрёб кучу: часть была прогрызена, но штук пять-шесть, на вид целых, лежали нетронутыми. Он закинул их в карман. Зоя любила такие. Ей нравилось переводить картинки — на себя, на них с Ириной, на кого угодно, кто подворачивался под руку. Нравилось приклеивать наклейки на тетради, на холодильник, на его рюкзак.
Он вышел, захлопнул дверь и сказал в пустоту:
— Пируйте дальше, стервятники мёртвого мира.
И сам удивился, как жёстко это прозвучало. Но он был доволен. Сегодня он показал им — пусть даже мышам, — что может постоять за себя. Что он не только жертва. Что он тоже может быть угрозой.
Он запихнул добычу в рюкзак. В правой руке — копьё. В левой — наполовину полная бутыль с водой. Идти неудобно, но это приятная тяжесть.
В парк он зашёл по дороге домой.
Парк зарастал. Трава поднялась по пояс, кусты разрослись, ветки лип переплелись над головой. Дорожки, по которым он когда-то гулял с Зоей и Ириной, почти исчезли под зелёным ковром. Но он помнил путь.
По дороге к могиле он нарвал цветов — диких, мелких, но живых. Подошёл к старой липе, под которой темнел земляной холмик, и остановился.
— Здравствуйте, девочки, — сказал он тихо. — Вот, пришёл. Принёс вам кое-что.
Он положил букет на холмик. Потом достал из кармана жменю жвачек и высыпал рядом с цветами.
— Зоя, это тебе. Помнишь, ты любила переводки? Я нашёл несколько штук. Не знаю, целые ли они, но всё равно держи. А Ире — цветы. Она всегда говорила, что полевые красивее магазинных. Я тогда не понимал. Теперь понимаю.
Он замолчал. В горле стоял ком, но слёз не было. Просто тишина. Просто ветер.
Он уже собирался уходить, когда заметил на краю могилы отпечаток. Лапа. Чёткий след на влажной после вчерашнего дождя земле. Собака? Или кто-то покрупнее? Он не разбирался в следах, но этот отпечаток был явно не мышиный и не птичий. Кто-то проходил здесь. Кто-то стоял у могилы его девочек.
Мир был далеко не так пуст, как казалось ему в первые дни.
Он попрощался, развернулся и осторожно, настороженно, направился к дому. Всю дорогу он оглядывался. Копьё держал наготове.
Дома он выложил добычу на стол. Пять бутылок лимонада. Наполовину заполненная бутыль воды. Негусто. Но с учётом того, что он добыл вчера, — уже неплохо. Он сел за стол, достал дневник и сделал запись:
*«День 6. Вылазка в овощной ларёк. Взломал дверь. Внутри — мыши, не разбежались. Пришлось убить нескольких. Кровь у них необычная: густая, тягучая, с каким-то странным стеклянистым отливом — словно в ней плавают микроскопические кристаллы, не успевшие замёрзнуть окончательно. Возможно, та самая мутация, о которой говорилось в сводках. Добыл воду и лимонад. На могиле у девочек обнаружен след — возможно, собака. Парк зарастает. Мир не пуст».*
Затем он разделся, вышел на балкон и окатил себя водой из таза — зачерпнул несколько раз, смывая пот и грязь. Холодная вода обожгла кожу, но это было приятно.
Он вытерся, сел за стол, открыл банку пива — одну из тех, что добыл вчера. Сделал глоток. Прохладное. Чуть горьковатое. Сегодня оно было не просто напитком — оно было наградой.
Он сидел и думал. След у могилы. Кто-то ходит по парку. Кто-то, кого он ещё не видел. Крыса в магазине, мыши в ларьке, теперь этот отпечаток. Картина складывалась всё яснее: мир не просто не пуст — он населён. И далеко не все его обитатели прячутся по подвалам.
Вопросов было больше, чем ответов. Но одно он знал точно: он больше не жертва. Он — охотник. Пусть пока на мышей. Но это только начало.
Глава 23. Новый Альфа
День 5. 19 августа 2029 года. Орлов, Кировская область.
Он помнил только боль.
Не ту, что приходит и уходит, — резкую, как удар, и такую же короткую. Эта боль была другой. Она текла по жилам, как расплавленный металл, поднималась от живота к груди, от груди к голове, заполняла каждую клетку, каждую кость, каждый нерв. Она не прекращалась ни на секунду.
Сколько это длилось — он не знал. Время потеряло смысл. День и ночь слились в бесконечную агонию. Он лежал на боку в тёмной комнате и скулил. Скулил, пока голос не сел. Потом просто дышал — хрипло, часто, выталкивая воздух через пересохшее горло. Тело горело изнутри. Он не понимал, что с ним происходит. Он уже не помнил, кем был.
Боль стирала память. Она выжигала всё, что было до неё, — голоса, запахи, прикосновения, команды. Всё исчезало, растворялось, как сахар в горячей воде. Оставалась только боль. И инстинкт. Инстинкт говорил: живи. Терпи. Жди.
И он терпел.
А потом боль начала отступать. Не сразу — медленно, неохотно, как зверь, который насытился и уходит обратно в логово. Сначала перестали гореть мышцы. Потом выровнялось дыхание. Потом он открыл глаза — и увидел потолок. Серый, с трещиной вдоль угла. Он смотрел на эту трещину долго, не моргая, и в голове было пусто. Ни одной мысли. Ни одного воспоминания. Только пустота и слабость. Страшная, высасывающая слабость, от которой дрожали лапы и кружилась голова.
Он попытался встать. Лапы не слушались. Он снова рухнул на бок, и в тот же миг новая волна ощущений захлестнула его. Не боль — что-то другое. Его тело изменилось. Он чувствовал это каждым мускулом, каждой костью, каждым позвонком. Там, где раньше была шерсть, теперь тянулась жёсткая, ороговевшая кожа. Вдоль позвоночника — от шеи до хвоста — прощупывались твёрдые пластины, которых не было раньше. Челюсти стали мощнее, зубы — длиннее. Даже голова ощущалась иначе: на лбу, над глазами, кожа затвердела, образовав что-то вроде природного шлема.
Он не ослеп. Болезнь не сделала его калекой. Напротив — она дала силу. И не только обычную силу. Он чувствовал что-то ещё, что-то новое, странное, чему пока не было названия. Что-то, что дремало внутри и ждало своего часа.
Но пока тело требовало только одного.
Есть.
Голод был невыносим. Он скручивал желудок, как мокрую тряпку. Организм, истощённый болезнью, требовал энергии. Сейчас. Немедленно. Любой ценой.
Он поднялся — на этот раз получилось. Лапы ещё дрожали, но держали. Он медленно, пошатываясь, обошёл комнату. Квартира. Люди. Он знал, что это такое, но уже не помнил, откуда знает. Слова исчезли. Остались только образы, запахи, инстинкты.
В спальне, на кровати, кто-то лежал. Человек. Он не двигался. От него пахло — но не так, как пахнут живые. Живые пахли теплом, потом, дыханием, движением. Этот человек пах иначе. Сладковатым, холодным запахом, от которого что-то внутри сжималось в тугой узел. Этот запах не принадлежал живому существу. Этот запах принадлежал смерти.
Он не знал, откуда это знал. Но знал. Как знал, что вода мокрая, а огонь горячий.
Тело требовало пищи.
Он шагнул к кровати. Ещё раз втянул воздух — запах был чужим, холодным, но плоть была плотью. Инстинкт заглушил всё. Он начал есть — жадно, торопливо, отрывая большие куски и почти не жуя. Мясо было жёстким, холодным, с привкусом той самой сладковатой смерти, но это была еда. Настоящая. После многих дней голода. После агонии. После всего.
Он ел и не помнил, что ещё неделю назад этот человек был его хозяином. Что этот самый человек кормил его из рук, чесал за ухом, выгуливал по вечерам и разговаривал с ним, как с равным. Что они спали в одной комнате, что пёс клал голову ему на колени, когда тот смотрел телевизор, и был счастлив. Что хозяин души в нём не чаял — так же, как пёс в хозяине.
Ничего этого не осталось. Всё стёрла боль.
Он насытился и уснул прямо там же, на полу у кровати. Тяжёлым сном без сновидений.
Жажда пришла среди ночи.
Он проснулся от того, что горло горело. Вода. Ему нужна была вода. Он обошёл квартиру, тыкался носом в углы, в пустые миски, в сухую ванную — воды не было нигде. Он вернулся в спальню и снова принялся за тело на кровати — влага, содержащаяся в плоти, ненадолго снимала пик жажды, но этого было мало. Катастрофически мало.
Весь следующий день он страдал. Метался по квартире, скулил, царапал дверь. Жажда сводила с ума. Он пытался жевать деревянные ножки стульев — сухо. Пытался лизать стены — сухо. Возвращался к телу — но там уже почти не осталось влаги.
К вечеру он уловил запах.
Вода. Настоящая. Живая. Запах доносился с улицы, просачивался через открытую форточку в верхней части окна. Он забрался на подоконник, встал на задние лапы, прижался носом к стеклу. По ту сторону, по стеклу, стекали струи. Дождь. Там был дождь. Целый мир воды — рядом, в нескольких сантиметрах, отделённый только стеклом и сеткой.
Он чуть не сошёл с ума. Аромат влаги накатывал волнами, дразнил, звал. Тело больше не могло ждать. Инстинкт вытеснил всё — страх, осторожность, инстинкт самосохранения. Там была вода. Он должен был до неё добраться.
Он спрыгнул с подоконника, разбежался — по кровати, по телу, которое ел последние сутки, — и прыгнул. Мощным толчком задних лап он оторвался от подоконника и полетел к форточке. Второй этаж? Он не думал об этом. Он не думал ни о чём.
Передние лапы врезались в оконную сетку. Она затрещала, натянулась, но выдержала. Он рухнул вниз, на пол, больно ударившись боком. Сетка устояла.
Он взвыл — не от боли, от отчаяния. Вода была там. Рядом. Он вскочил на подоконник, встал на задние лапы и начал рвать сетку. Когти, ставшие длиннее и твёрже после болезни, вгрызались в синтетические нити. Зубы — более мощные, чем прежде, — рвали ячейки одну за другой. Он работал с яростью, с исступлением, с единственной мыслью: вода. Там вода. Он должен до неё добраться.
Сетка продержалась несколько секунд. Он разорвал её в клочья.
Снова спрыгнул. Снова разбежался. Снова прыгнул.
На этот раз он пролетел сквозь форточку. Острый край черканул по позвоночнику — как раз там, где теперь тянулись ороговевшие пластины, — но он не почувствовал ничего. Ни боли. Ни царапины. Только ветер. Только полёт. Только приближающуюся землю.
Он приземлился на все четыре лапы — жёстко, но не смертельно. Удар отозвался во всех костях, но тело, изменённое вирусом, выдержало. Он полежал несколько секунд, восстанавливая дыхание, а потом встал. И увидел её.
Лужа. Большая, мутная, с пузырями от дождя. Вода.
Он подошёл, шатаясь, и начал лакать. Долго. С наслаждением. С чувством, похожим на счастье — первым чувством, которое он испытал после болезни. Вода была холодной, пахла землёй и небом, и он пил, пока живот не раздулся, пока не исчезла последняя капля жажды.
А потом он увидел своё отражение.
Вода в луже чуть успокоилась, и с поверхности на него глянул зверь. Он замер, не понимая. Это был не тот пёс, которого он смутно, обрывками, помнил где-то в глубине сознания. Тот пёс был другим. У этого зверя вдоль позвоночника тянулись ороговевшие наросты — не шерсть, а костяные пластины, как панцирь. Челюсти стали шире, зубы — крупнее и острее, особенно клыки, которые теперь едва помещались в пасти. Голова тоже изменилась: на лбу, над глазами, кожа затвердела, образовав что-то вроде природного шлема, защищавшего черепную коробку.
Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Но страха не было. Только холодное, спокойное понимание: это он. Теперь он такой.
Дождь кончился к полуночи. Он сидел под козырьком подъезда и смотрел, как капли падают с карниза. Жажда ушла. Но пришёл голод — не такой острый, как вчера, но настойчивый. Тело требовало мяса. Настоящего. Свежего.
Он вышел на охоту.
Город был пуст и тих. Только ветер гонял мусор по асфальту. Но он слышал то, чего не слышал раньше. Писк. Мышиный? Крысиный? Где-то у мусорных контейнеров, за углом дома. Он принюхался. Да, крыса. Крупная. Жирная. То, что нужно.
Он двинулся на запах — медленно, низко пригибаясь к земле. Мышцы работали иначе, чем прежде. Тело слушалось лучше, движения стали точнее, плавнее. Вирус не просто изуродовал его — он его улучшил. Сделал сильнее. Быстрее. Опаснее.