Точка замерзания
Он ударил снова. И снова. Металл стонал, замок поддавался — старый, простой, не чета тем, что стояли в квартирах. Ещё пара ударов — и дверь с хрустом подалась внутрь. Алексей выдохнул, вытер пот со лба и на секунду прикрыл глаза, успокаивая дыхание. Тишина. Никто не прибежал. Никто не выскочил из-за угла. Он справился.
Он убрал молоток и отвёртку в рюкзак, взял копьё поудобнее — обеими руками, как учился вчера, — и распахнул дверь.
В нос ударила вонь. Гнилые овощи. Капуста, картошка, что-то ещё — всё это лежало в ящиках и гнило уже много дней без света и холода. Запах был густой, приторный, с кислинкой, от которой к горлу подкатывала тошнота. Алексей закашлялся, прикрыл нос локтем и сделал шаг вперёд.
И замер.
Мыши. Десятка полтора. Они копошились повсюду: на прилавке, на полу, в ящиках с гнилью. Часть из них, та, что была ближе к двери, замерла и смотрела на свет, падающий из дверного проёма. Прямо на Алексея. Их глаза — мутные, белёсые — не мигали. Остальные продолжали шуршать, занимаясь своими делами, словно ничего не произошло.
Это было странно. После того грохота, что он устроил при взломе, нормальные мыши давно бы разбежались по щелям и затаились. А эти… Эти просто сидели и смотрели. Мутация? Или мир уже начал отвыкать от человека, перестал считать его угрозой, забыл царя планеты, который когда-то здесь хозяйничал?
Алексей стоял на пороге, сжимая копьё, и сердце колотилось где-то в горле. Страх был. Был иррациональный, липкий страх перед этими маленькими тварями, которых он когда-то, в прошлой жизни, даже не замечал. Но вместе со страхом пришла и злость. Та самая, что выгнала его на балкон с копьём против ворона. Он не имеет права отступать. Если он не сможет забрать свою добычу у стаи мышей, то он обречён. Шансов выжить не будет. Новый мир — новые правила. Кто сильнее, того и добыча.
Он должен.
Алексей распахнул дверь до конца и шагнул к порогу. Теперь почти все мыши обратили на него внимание. Они поворачивали головы, принюхивались, некоторые вставали на задние лапы, но не убегали.
Он выбрал ближайшую — ту, что сидела на полу у прилавка и смотрела прямо на него. Прицелился. Сделал выпад.
Лезвие копья скользнуло вперёд — и воткнулось в деревянный пол в сантиметрах десяти от цели. Мышь дёрнулась, но не убежала. Вместо этого она встала на задние лапы и оскалилась, обнажив жёлтые, сточенные до острых краёв зубы. Её ноздри ходили ходуном.
— Нет практики, — пробормотал Алексей, выдёргивая копьё из пола. — Исправим.
Он ударил снова. И снова. Каждый выпад был чуть точнее предыдущего. Тело запоминало. Руки приноравливались к оружию. Часть мышей, сообразив, что происходит, ретировалась по щелям и дырам в полу, но основная масса — наиболее наглая, наиболее мутировавшая — не спешила покидать поле боя. Они смотрели на него, оскалившись, и ждали.
На четвёртом или пятом выпаде он попал.
Остриё копья пронзило ближайшую, самую наглую мышь и пригвоздило её к полу. Раздался короткий, противный писк — и тишина. Из раны потекла кровь. Алексей наклонился, ещё не веря, что попал. Кровь была странной. Не ярко-алой, как он ожидал, а какой-то… сиропной? Густой, с лёгким сладковатым отливом.
Сахарная кровь. Он читал об этом в коротких сводках ещё тогда, когда мир был жив, а вирус только начинали изучать. Сухие строчки отчётов: «у переболевших грызунов изменён состав крови». Теперь он видел это своими глазами — не в микроскоп, не на графике, а здесь, в грязном ларьке, на кончике своего копья.
Первая смерть. Первая кровь, пролитая его рукой. Пусть даже мышиная.
Что-то внутри переключилось. Адреналин, страх, презрение к самому себе за то, что боится каких-то грызунов, — всё это смешалось в гремучую смесь, и Алексей, уже не раздумывая, начал охоту. Он работал копьём методично, почти механически, как учился вчера, но быстрее, злее. Выпад. Ещё выпад. Ещё. С каждым ударом лезвие ложилось точнее. Несколько мышиных трупов уже лежали на полу ларька, а он всё не останавливался, гоняя оставшихся по углам.
Он следил, чтобы за спиной всегда была открытая дверь — путь к бегству, если что-то пойдёт не так. Одна из мышей, оскалив зубы, бросилась прямо на него — отчаянный рывок загнанного зверя. Алексей вскинул копьё и пригвоздил её к полу в метре от себя. Она задёргалась, захрипела, затихла. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но он заставил себя стоять ровно. Не отступать.
Наконец мыши пришли к выводу, что этот странный, шумный человек с длинной палкой — противник опасный. Одна за другой, они начали разбегаться по щелям и дырам в полу, кто куда. Ещё минута — и ларёк затих. Только сладковатый запах крови смешивался с вонью гнилых овощей.
Алексей перевёл дух. Осмотрелся.
Прилавок был завален гнилью. Овощи превратились в бурую кашу. Но кое-что уцелело. Он собрал пять бутылок лимонада — те, что не были прогрызены мышиными зубами. Большая часть упаковок была испорчена: прогрызена, вытекла, высохла, оставив на полу сладкие липкие пятна. Печенье он даже не стал трогать — все пачки были вскрыты и объедены. Мало ли что можно подцепить.
В углу, за прилавком, стоял кулер с наполовину заполненной пятилитровой бутылью. Видимо, для продавцов, работавших в ларьке. Алексей проверил — горлышко цело, вода чистая. Он вытащил бутыль и поставил у выхода.
Всё время, пока он собирал добычу, он был настороже. Мыши могли вернуться. Могли напасть из щели, которую он не заметил. Но они не вернулись.
Уже собираясь уходить, он заметил на витрине коробку со жвачками — внутри были наклейки и переводки. Он разгрёб кучу: часть была прогрызена, но штук пять-шесть, на вид целых, лежали нетронутыми. Он закинул их в карман. Зоя любила такие. Ей нравилось переводить картинки — на себя, на них с Ириной, на кого угодно, кто подворачивался под руку. Нравилось приклеивать наклейки на тетради, на холодильник, на его рюкзак.
Он вышел, захлопнул дверь и сказал в пустоту:
— Пируйте дальше, стервятники мёртвого мира.
И сам удивился, как жёстко это прозвучало. Но он был доволен. Сегодня он показал им — пусть даже мышам, — что может постоять за себя. Что он не только жертва. Что он тоже может быть угрозой.
Он запихнул добычу в рюкзак. В правой руке — копьё. В левой — наполовину полная бутыль с водой. Идти неудобно, но это приятная тяжесть.
В парк он зашёл по дороге домой.
Парк зарастал. Трава поднялась по пояс, кусты разрослись, ветки лип переплелись над головой. Дорожки, по которым он когда-то гулял с Зоей и Ириной, почти исчезли под зелёным ковром. Но он помнил путь.
По дороге к могиле он нарвал цветов — диких, мелких, но живых. Подошёл к старой липе, под которой темнел земляной холмик, и остановился.
— Здравствуйте, девочки, — сказал он тихо. — Вот, пришёл. Принёс вам кое-что.
Он положил букет на холмик. Потом достал из кармана жменю жвачек и высыпал рядом с цветами.
— Зоя, это тебе. Помнишь, ты любила переводки? Я нашёл несколько штук. Не знаю, целые ли они, но всё равно держи. А Ире — цветы. Она всегда говорила, что полевые красивее магазинных. Я тогда не понимал. Теперь понимаю.
Он замолчал. В горле стоял ком, но слёз не было. Просто тишина. Просто ветер.
Он уже собирался уходить, когда заметил на краю могилы отпечаток. Лапа. Чёткий след на влажной после вчерашнего дождя земле. Собака? Или кто-то покрупнее? Он не разбирался в следах, но этот отпечаток был явно не мышиный и не птичий. Кто-то проходил здесь. Кто-то стоял у могилы его девочек.
Мир был далеко не так пуст, как казалось ему в первые дни.
Он попрощался, развернулся и осторожно, настороженно, направился к дому. Всю дорогу он оглядывался. Копьё держал наготове.
Дома он выложил добычу на стол. Пять бутылок лимонада. Наполовину заполненная бутыль воды. Негусто. Но с учётом того, что он добыл вчера, — уже неплохо. Он сел за стол, достал дневник и сделал запись:
*«День 6. Вылазка в овощной ларёк. Взломал дверь. Внутри — мыши, не разбежались. Пришлось убить нескольких. Кровь у них необычная: густая, тягучая, с каким-то странным стеклянистым отливом — словно в ней плавают микроскопические кристаллы, не успевшие замёрзнуть окончательно. Возможно, та самая мутация, о которой говорилось в сводках. Добыл воду и лимонад. На могиле у девочек обнаружен след — возможно, собака. Парк зарастает. Мир не пуст».*
Затем он разделся, вышел на балкон и окатил себя водой из таза — зачерпнул несколько раз, смывая пот и грязь. Холодная вода обожгла кожу, но это было приятно.
Он вытерся, сел за стол, открыл банку пива — одну из тех, что добыл вчера. Сделал глоток. Прохладное. Чуть горьковатое. Сегодня оно было не просто напитком — оно было наградой.
Он сидел и думал. След у могилы. Кто-то ходит по парку. Кто-то, кого он ещё не видел. Крыса в магазине, мыши в ларьке, теперь этот отпечаток. Картина складывалась всё яснее: мир не просто не пуст — он населён. И далеко не все его обитатели прячутся по подвалам.
Вопросов было больше, чем ответов. Но одно он знал точно: он больше не жертва. Он — охотник. Пусть пока на мышей. Но это только начало.
Глава 23. Новый Альфа
День 5. 19 августа 2029 года. Орлов, Кировская область.
Он помнил только боль.
Не ту, что приходит и уходит, — резкую, как удар, и такую же короткую. Эта боль была другой. Она текла по жилам, как расплавленный металл, поднималась от живота к груди, от груди к голове, заполняла каждую клетку, каждую кость, каждый нерв. Она не прекращалась ни на секунду.
Сколько это длилось — он не знал. Время потеряло смысл. День и ночь слились в бесконечную агонию. Он лежал на боку в тёмной комнате и скулил. Скулил, пока голос не сел. Потом просто дышал — хрипло, часто, выталкивая воздух через пересохшее горло. Тело горело изнутри. Он не понимал, что с ним происходит. Он уже не помнил, кем был.
Боль стирала память. Она выжигала всё, что было до неё, — голоса, запахи, прикосновения, команды. Всё исчезало, растворялось, как сахар в горячей воде. Оставалась только боль. И инстинкт. Инстинкт говорил: живи. Терпи. Жди.
И он терпел.
А потом боль начала отступать. Не сразу — медленно, неохотно, как зверь, который насытился и уходит обратно в логово. Сначала перестали гореть мышцы. Потом выровнялось дыхание. Потом он открыл глаза — и увидел потолок. Серый, с трещиной вдоль угла. Он смотрел на эту трещину долго, не моргая, и в голове было пусто. Ни одной мысли. Ни одного воспоминания. Только пустота и слабость. Страшная, высасывающая слабость, от которой дрожали лапы и кружилась голова.
Он попытался встать. Лапы не слушались. Он снова рухнул на бок, и в тот же миг новая волна ощущений захлестнула его. Не боль — что-то другое. Его тело изменилось. Он чувствовал это каждым мускулом, каждой костью, каждым позвонком. Там, где раньше была шерсть, теперь тянулась жёсткая, ороговевшая кожа. Вдоль позвоночника — от шеи до хвоста — прощупывались твёрдые пластины, которых не было раньше. Челюсти стали мощнее, зубы — длиннее. Даже голова ощущалась иначе: на лбу, над глазами, кожа затвердела, образовав что-то вроде природного шлема.
Он не ослеп. Болезнь не сделала его калекой. Напротив — она дала силу. И не только обычную силу. Он чувствовал что-то ещё, что-то новое, странное, чему пока не было названия. Что-то, что дремало внутри и ждало своего часа.
Но пока тело требовало только одного.
Есть.
Голод был невыносим. Он скручивал желудок, как мокрую тряпку. Организм, истощённый болезнью, требовал энергии. Сейчас. Немедленно. Любой ценой.
Он поднялся — на этот раз получилось. Лапы ещё дрожали, но держали. Он медленно, пошатываясь, обошёл комнату. Квартира. Люди. Он знал, что это такое, но уже не помнил, откуда знает. Слова исчезли. Остались только образы, запахи, инстинкты.
В спальне, на кровати, кто-то лежал. Человек. Он не двигался. От него пахло — но не так, как пахнут живые. Живые пахли теплом, потом, дыханием, движением. Этот человек пах иначе. Сладковатым, холодным запахом, от которого что-то внутри сжималось в тугой узел. Этот запах не принадлежал живому существу. Этот запах принадлежал смерти.
Он не знал, откуда это знал. Но знал. Как знал, что вода мокрая, а огонь горячий.
Тело требовало пищи.
Он шагнул к кровати. Ещё раз втянул воздух — запах был чужим, холодным, но плоть была плотью. Инстинкт заглушил всё. Он начал есть — жадно, торопливо, отрывая большие куски и почти не жуя. Мясо было жёстким, холодным, с привкусом той самой сладковатой смерти, но это была еда. Настоящая. После многих дней голода. После агонии. После всего.
Он ел и не помнил, что ещё неделю назад этот человек был его хозяином. Что этот самый человек кормил его из рук, чесал за ухом, выгуливал по вечерам и разговаривал с ним, как с равным. Что они спали в одной комнате, что пёс клал голову ему на колени, когда тот смотрел телевизор, и был счастлив. Что хозяин души в нём не чаял — так же, как пёс в хозяине.
Ничего этого не осталось. Всё стёрла боль.
Он насытился и уснул прямо там же, на полу у кровати. Тяжёлым сном без сновидений.
Жажда пришла среди ночи.
Он проснулся от того, что горло горело. Вода. Ему нужна была вода. Он обошёл квартиру, тыкался носом в углы, в пустые миски, в сухую ванную — воды не было нигде. Он вернулся в спальню и снова принялся за тело на кровати — влага, содержащаяся в плоти, ненадолго снимала пик жажды, но этого было мало. Катастрофически мало.
Весь следующий день он страдал. Метался по квартире, скулил, царапал дверь. Жажда сводила с ума. Он пытался жевать деревянные ножки стульев — сухо. Пытался лизать стены — сухо. Возвращался к телу — но там уже почти не осталось влаги.
К вечеру он уловил запах.
Вода. Настоящая. Живая. Запах доносился с улицы, просачивался через открытую форточку в верхней части окна. Он забрался на подоконник, встал на задние лапы, прижался носом к стеклу. По ту сторону, по стеклу, стекали струи. Дождь. Там был дождь. Целый мир воды — рядом, в нескольких сантиметрах, отделённый только стеклом и сеткой.
Он чуть не сошёл с ума. Аромат влаги накатывал волнами, дразнил, звал. Тело больше не могло ждать. Инстинкт вытеснил всё — страх, осторожность, инстинкт самосохранения. Там была вода. Он должен был до неё добраться.
Он спрыгнул с подоконника, разбежался — по кровати, по телу, которое ел последние сутки, — и прыгнул. Мощным толчком задних лап он оторвался от подоконника и полетел к форточке. Второй этаж? Он не думал об этом. Он не думал ни о чём.
Передние лапы врезались в оконную сетку. Она затрещала, натянулась, но выдержала. Он рухнул вниз, на пол, больно ударившись боком. Сетка устояла.
Он взвыл — не от боли, от отчаяния. Вода была там. Рядом. Он вскочил на подоконник, встал на задние лапы и начал рвать сетку. Когти, ставшие длиннее и твёрже после болезни, вгрызались в синтетические нити. Зубы — более мощные, чем прежде, — рвали ячейки одну за другой. Он работал с яростью, с исступлением, с единственной мыслью: вода. Там вода. Он должен до неё добраться.
Сетка продержалась несколько секунд. Он разорвал её в клочья.
Снова спрыгнул. Снова разбежался. Снова прыгнул.
На этот раз он пролетел сквозь форточку. Острый край черканул по позвоночнику — как раз там, где теперь тянулись ороговевшие пластины, — но он не почувствовал ничего. Ни боли. Ни царапины. Только ветер. Только полёт. Только приближающуюся землю.
Он приземлился на все четыре лапы — жёстко, но не смертельно. Удар отозвался во всех костях, но тело, изменённое вирусом, выдержало. Он полежал несколько секунд, восстанавливая дыхание, а потом встал. И увидел её.
Лужа. Большая, мутная, с пузырями от дождя. Вода.
Он подошёл, шатаясь, и начал лакать. Долго. С наслаждением. С чувством, похожим на счастье — первым чувством, которое он испытал после болезни. Вода была холодной, пахла землёй и небом, и он пил, пока живот не раздулся, пока не исчезла последняя капля жажды.
А потом он увидел своё отражение.
Вода в луже чуть успокоилась, и с поверхности на него глянул зверь. Он замер, не понимая. Это был не тот пёс, которого он смутно, обрывками, помнил где-то в глубине сознания. Тот пёс был другим. У этого зверя вдоль позвоночника тянулись ороговевшие наросты — не шерсть, а костяные пластины, как панцирь. Челюсти стали шире, зубы — крупнее и острее, особенно клыки, которые теперь едва помещались в пасти. Голова тоже изменилась: на лбу, над глазами, кожа затвердела, образовав что-то вроде природного шлема, защищавшего черепную коробку.
Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Но страха не было. Только холодное, спокойное понимание: это он. Теперь он такой.
Дождь кончился к полуночи. Он сидел под козырьком подъезда и смотрел, как капли падают с карниза. Жажда ушла. Но пришёл голод — не такой острый, как вчера, но настойчивый. Тело требовало мяса. Настоящего. Свежего.
Он вышел на охоту.
Город был пуст и тих. Только ветер гонял мусор по асфальту. Но он слышал то, чего не слышал раньше. Писк. Мышиный? Крысиный? Где-то у мусорных контейнеров, за углом дома. Он принюхался. Да, крыса. Крупная. Жирная. То, что нужно.
Он двинулся на запах — медленно, низко пригибаясь к земле. Мышцы работали иначе, чем прежде. Тело слушалось лучше, движения стали точнее, плавнее. Вирус не просто изуродовал его — он его улучшил. Сделал сильнее. Быстрее. Опаснее.
Крыса копалась в мусорном мешке, не замечая его. Он подобрался почти вплотную. Ещё секунда — и он бросится. Мышцы напряглись. Когти впились в асфальт. Он уже был готов к прыжку, когда из-за контейнера выскочил пёс.
Белёсые глаза. Свалявшаяся шерсть. Тощий, как скелет, но быстрый. Он схватил крысу зубами и рванул прочь.
Его крысу. Его добычу.
Ярость вспыхнула мгновенно. Он зарычал — низко, утробно, чувствуя, как горло вибрирует от злости. Этот облезлый, этот белоглазый вор украл его еду. Отнял. Из-под самого носа.
Он готов был броситься на него. Разорвать. Отобрать.
И тут что-то произошло.
Он ещё не знал, что это. Просто внутри, в груди, проснулось то самое новое, странное чувство, которое он ощутил ещё в квартире, но не мог понять. Оно вырвалось наружу — без звука, без движения, как волна. Он мысленно требовал: отдай. Моё. Ты — мне. Добыча — мне.
Пёс замер. Застыл, как вкопанный, с крысой в зубах. Его белёсые, невидящие глаза уставились в никуда. Он простоял так несколько секунд, а потом — медленно, неуверенно — опустил голову. Хвост, прежде поджатый, завилял. Не радостно — заискивающе. Он подошёл к нему и положил добытую крысу к его лапам. Затем отошёл на шаг и сел, покорно опустив морду.
Он не понял, как это работает. Он просто знал: этот пёс больше не соперник. Он подчинённый. Последователь. Член стаи, которой ещё не существовало.
Он съел половину крысы — самую мясистую, самую сытную часть. Остальное оставил белоглазому. Тот доел молча, быстро, не поднимая головы. А потом, когда оба насытились, они пошли. Белоглазый — следом, в нескольких шагах, как за вожаком.
Он пока не понимал, каким именно навыком наградил его вирус. Ментальное доминирование? Подавление воли? Или просто сила, которой невозможно сопротивляться? Он не знал названий. Но чувствовал: теперь он — альфа. Первый среди равных. Тот, кому подчиняются.
Два пса — один ороговевший, с панцирем вдоль позвоночника, другой слепой, с белёсыми глазами — шли по мокрому асфальту спящего городка. Дождь кончился. Лужи отражали серое небо. Запахи после ливня стали ярче, острее. Мир был полон ими — и они чувствовали их все.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов