Точка замерзания
Крыса копалась в мусорном мешке, не замечая его. Он подобрался почти вплотную. Ещё секунда — и он бросится. Мышцы напряглись. Когти впились в асфальт. Он уже был готов к прыжку, когда из-за контейнера выскочил пёс.
Белёсые глаза. Свалявшаяся шерсть. Тощий, как скелет, но быстрый. Он схватил крысу зубами и рванул прочь.
Его крысу. Его добычу.
Ярость вспыхнула мгновенно. Он зарычал — низко, утробно, чувствуя, как горло вибрирует от злости. Этот облезлый, этот белоглазый вор украл его еду. Отнял. Из-под самого носа.
Он готов был броситься на него. Разорвать. Отобрать.
И тут что-то произошло.
Он ещё не знал, что это. Просто внутри, в груди, проснулось то самое новое, странное чувство, которое он ощутил ещё в квартире, но не мог понять. Оно вырвалось наружу — без звука, без движения, как волна. Он мысленно требовал: отдай. Моё. Ты — мне. Добыча — мне.
Пёс замер. Застыл, как вкопанный, с крысой в зубах. Его белёсые, невидящие глаза уставились в никуда. Он простоял так несколько секунд, а потом — медленно, неуверенно — опустил голову. Хвост, прежде поджатый, завилял. Не радостно — заискивающе. Он подошёл к нему и положил добытую крысу к его лапам. Затем отошёл на шаг и сел, покорно опустив морду.
Он не понял, как это работает. Он просто знал: этот пёс больше не соперник. Он подчинённый. Последователь. Член стаи, которой ещё не существовало.
Он съел половину крысы — самую мясистую, самую сытную часть. Остальное оставил белоглазому. Тот доел молча, быстро, не поднимая головы. А потом, когда оба насытились, они пошли. Белоглазый — следом, в нескольких шагах, как за вожаком.
Он пока не понимал, каким именно навыком наградил его вирус. Ментальное доминирование? Подавление воли? Или просто сила, которой невозможно сопротивляться? Он не знал названий. Но чувствовал: теперь он — альфа. Первый среди равных. Тот, кому подчиняются.
Два пса — один ороговевший, с панцирем вдоль позвоночника, другой слепой, с белёсыми глазами — шли по мокрому асфальту спящего городка. Дождь кончился. Лужи отражали серое небо. Запахи после ливня стали ярче, острее. Мир был полон ими — и они чувствовали их все.
Так зарождалась СТАЯ.
Глава 24. Рост стаи
День 5–6. 19–20 августа 2029 года. Орлов, Кировская область.
Он стоял на краю эстакады и смотрел на мёртвый город.
Внизу, в переплетении гаражей и ржавых контейнеров, спал Белоглазый — свернулся клубком у бетонной плиты, прижав уши. Он насытился и теперь восстанавливал силы. Альфа не спал. Он чувствовал что-то, чего не чувствовал раньше, — не голод, не жажду, не боль. Что-то иное. Оно шло изнутри, из того же места, откуда вышел ментальный импульс, подчинивший Белоглазого. Оно требовало действия. Не еды. Не воды. Действия.
Альфа поднял голову к небу и завыл.
Это не было похоже на собачий лай. Низкий, горловой звук вырвался из его груди и покатился над пустырями, над гаражами, над спящими руинами промзоны. Он сам не знал, зачем это делает. Инстинкт. Где-то в глубине перекроенного вирусом мозга проснулась древняя программа: собрать. Объединить. Подчинить.
Вой длился долго. Он затихал, и Альфа слушал тишину — но тишина не отвечала. Тогда он выл снова. И снова.
Белоглазый проснулся и сел, наставив уши. Он не понимал, что происходит, но не двигался. Ждал.
А потом из темноты пришёл ответ.
Не вой — шаги. Мягкие, осторожные. Запах — мутировавшая собака, тощая, голодная, без стаи. Альфа повернул голову и увидел её: серую, с вылезшей клочьями шерстью, с поджатым хвостом. Она приближалась медленно, принюхиваясь, и в её глазах не было белёсой плёнки — она видела его. Видела и боялась.
Альфа не двинулся. Он стоял и смотрел. Ждал.
Серая остановилась в нескольких шагах. Замерла. Её ноздри ходили ходуном, втягивая запах того, кто стоял перед ней. Она чуяла силу. Чуяла что-то, чего не могла понять. Альфа послал импульс — короткий, пробный: ты — мой.
Серая дёрнулась. Её хвост, поджатый до предела, чуть опустился. Она сделала шаг вперёд — неуверенный, на полусогнутых лапах. Потом ещё один. И легла у его ног, отведя взгляд.
Альфа обнюхал её шею. Запах был слабым, подчинённым. Он отвернулся. Стая стала больше.
К рассвету их было пятеро.
Они встретили его в полдень, у ржавого остова грузовика с пробитыми колёсами.
Он стоял один. Не прятался, не убегал. Его тело было поджарым и мускулистым — ни рёбер наружу, ни вылезшей шерсти, ни белёсой плёнки на глазах. Вирус не тронул его. Он не болел. Он был таким же, как до катастрофы, — бойцовским псом, который не привык уступать.
Он увидел стаю и не дрогнул. Только оскалился и зарычал — низко, утробно, предупреждающе. Его глаза, оба зрячие, смотрели прямо на Альфу. Он уже знал, кто здесь главный.
Стая, повинуясь не команде, а чутью, рассредоточилась полукругом. Альфа стоял в центре. Двое смотрели друг на друга через полоску асфальта.
Альфа послал импульс. Сильный. Требовательный: ты — мой.
Пёс даже не вздрогнул. Его оскал стал шире. Рык перерос в низкий, вибрирующий гул. Иммунитет. Полный.
Альфа понял: этот не ляжет. Этого не сломать ментально. Этого нужно ломать физически — он сам не уступит.
Он шагнул вперёд.
Пёс ждал. Не атаковал первым — это был не голодный бродяга, а опытный боец. Его мышцы были расслаблены, но глаза следили за каждым движением. Он дал Альфе подойти почти вплотную и лишь в последний миг рванулся навстречу.
Два тела столкнулись с глухим, костяным ударом. Зубы лязгнули — Альфа метил в горло, но пёс ушёл в сторону и сам ударил в плечо. Его челюсти сомкнулись на жёсткой коже — ороговевшая броня выдержала, но удар был такой силы, что Альфа пошатнулся. Он рванулся, выдирая плечо из зубов, и пёс отпустил — не из слабости, а из расчёта. Он перегруппировался быстрее, чем Альфа ожидал, и снова бросился.
На этот раз он целился выше.
Его зубы скользнули по костяным пластинам, тянувшимся вдоль позвоночника Альфы, — и соскользнули. Звук был такой, будто кто-то провёл ножом по камню. Но в последний миг, уже теряя хватку, пёс дёрнул головой вбок и впился в шею — туда, где броня кончалась. Его зубы прошили утолщённую шкуру и сомкнулись.
Альфа взвыл.
Боль была не такой, как при болезни, — острая, горячая, слепящая. Он попытался вырваться, но пёс держал, привалив его к земле всей массой. Челюсти сжимались, клыки вгрызались всё глубже, разрывая мышцы. Альфа бил задними лапами, пытаясь достать до живота противника, но пёс был слишком опытен: он держал угол, не подставляясь.
Ещё немного — и он перекусит горло.
И тогда Альфа сделал то, чего не делал никогда.
Он послал импульс. Но не вовне — внутрь. Не приказ — зов. Помощь.
Белоглазый сорвался с места раньше, чем остальные поняли, что происходит. Он ничего не видел, но слышал: хрип вожака, запах крови, рычание чужака. Этого было достаточно. Его челюсти сомкнулись на загривке пса — не для того, чтобы убить, он был слишком слаб для этого, а чтобы отвлечь.
Пёс дёрнулся от неожиданности. Хватка на горле Альфы ослабла на долю секунды — и этого хватило. Альфа рванулся, выдирая шею из клыков, и вскочил. Кровь текла по пластинам, капала на асфальт, но он стоял.
Теперь пёс развернулся к Белоглазому. Один бросок — и он отшвырнул бы слепого, как тряпку. Но он не успел.
Потому что следом за Белоглазым бросились остальные.
Хромой вцепился в заднюю лапу. Серая — в бок. Молодой, рыча от страха и ярости, повис на хвосте. Ещё секунда — и вся стая, кроме Альфы, набросилась на бойцовского пса. Он пытался стряхнуть их, бил лапами, рвал зубами — но их было слишком много для одного. Противник был силён, но против стаи выстоять в одиночку невозможно.
Альфа стоял и смотрел.
Он видел, как мелькают тела — серые, рыжие, тёмные. Как зубы рвут плоть, которая ещё минуту назад была живым, дышащим противником. Как кровь — уже не его, чужая — растекается по асфальту. И он чувствовал что-то, чему не было названия. Не радость. Не голод. Удовлетворение. Глубокое, холодное удовлетворение от того, что его стая — его творение — только что доказала: вожак не один. Вожак — это стая.
Когда всё закончилось, тело бойцовского пса лежало неподвижно. Стая отошла, тяжело дыша. Кто-то зализывал раны. Белоглазый стоял над трупом, опустив голову, и ждал.
Альфа подошёл. Обнюхал добычу. Запах был иным — не тот, что он помнил с первой ночи. Свежая, горячая кровь. Парное мясо без привкуса смерти. Он втянул воздух глубже и на мгновение замер: этот запах будил что-то древнее, забытое, чего он уже не мог назвать. Он поднял голову и посмотрел на стаю. Они ждали его решения.
Он не стал есть первым. Он отошёл и лёг, положив голову на лапы. Он отдал добычу им.
Потому что сегодня они заслужили. Потому что сегодня они были не просто подчинёнными. Они были стаей. Его стаей.
Следующего они встретили ближе к вечеру, когда солнце уже скатилось к крышам.
Он был крупнее остальных, но не таким крупным, как сам Альфа. Его шерсть была грубой и тёмной, а левый глаз затянут белёсой плёнкой — вирус ударил неравномерно, забрал половину зрения, но оставил вторую. Правый глаз смотрел прямо на Альфу. Оценивал. Но в его взгляде не было вызова — только холодный расчёт.
Они замерли друг напротив друга. Стая — уже пятеро за спиной Альфы — ждала.
Альфа послал импульс. Сильный. Требовательный: подчинись.
Чужак вздрогнул. Его мышцы напряглись, шерсть на загривке встала дыбом. Он покачнулся, но устоял. Не лёг. Не отвёл взгляд. Его здоровый глаз всё так же смотрел на Альфу — но теперь в нём появилось что-то новое. Не страх. Понимание.
Он перевёл взгляд на стаю. На Белоглазого, всё ещё слизывавшего кровь с морды. На Серую, чистившую шерсть после боя. На остальных — спокойных, сытых, подчинённых.
И он лёг.
Медленно, нехотя, словно перебарывая что-то внутри себя. Опустил голову. Подставил шею.
Альфа обнюхал его. Запах изменился — теперь он был слабым, как у остальных. Он отвернулся. Стая стала больше.
Их стало шестеро.
Они двигались через промзону — не цепью, не строем, а рыхлой группой, в центре которой шёл Альфа.
Он больше не охотился сам. Он наблюдал.
Крыса — крупная, жирная, мутировавшая — выскочила из-под ржавого контейнера и бросилась через пустырь. Раньше Альфа рванул бы за ней сам. Теперь он стоял и смотрел, как стая делает свою работу.
Хромой погнал крысу влево. Серая отрезала путь вправо. Белоглазый, ориентируясь на запах и звук, зашёл спереди. Крыса металась, но выхода не было. Чужак, ещё не до конца освоившийся, но уже действовавший в строю, настиг её одним броском и перекусил позвоночник.
Всё заняло меньше минуты.
Альфа подошёл первым. Стая расступилась. Он оторвал лучший кусок — мясистую заднюю часть — и отошёл. Только когда он начал есть, остальные приблизились к туше. Никто не спорил. Никто не рычал. Каждый знал свою очередь — не потому, что Альфа объяснил, а потому, что он показал.
Очередь знали не все.
Двое — Чужак и Молодой — схватились за один кусок. Они рванули его одновременно, каждый в свою сторону, и замерли, оскалившись. Рык. Ещё рык. Никто не уступал.
Стая замерла. Головы повернулись к Альфе.
Он смотрел. Не вмешивался. Чужак был крупнее, но Молодой быстрее. Они кружили друг вокруг друга, скалясь и рыча, и никто не решался ударить первым — не потому, что боялись друг друга, а потому, что чувствовали взгляд Альфы.
Он ждал.
Чужак ударил первым. Молодой ответил. Они сцепились — клыки, шерсть, кровь из ран. Драка была короткой и грязной. Чужак оказался сильнее. Он прижал Молодого к земле и уже готов был сомкнуть челюсти на горле, когда Альфа издал звук.
Не рык. Не лай. Короткий, резкий выдох — и одновременно ментальный импульс, ударивший по обоим. Прекратить.
Чужак замер. Молодой заскулил и перевернулся на спину, подставляя живот. Чужак отступил — нехотя, но подчинился.
Альфа подошёл к ним. Обнюхал обоих. Затем перевёл взгляд на тушу — там ещё оставалось мясо — и коротко, без рыка, кивнул Молодому. Тот подошёл и начал есть, то и дело оглядываясь. Чужак стоял, опустив голову, и ждал. Когда Молодой насытился, Альфа тем же скупым движением разрешил Чужаку.
Он не выделил никого как второго альфу. Он показал: здесь нет второго. Здесь только он.
Стая запомнила.
К вечеру их было восемь.
Двое новых пришли сами, привлечённые запахом крови и движением. Эти не сопротивлялись: стоило Альфе послать импульс, как они легли. Тощие, слабые, переболевшие вирусом без всяких бонусов — они были не бойцами, а балластом. Но Альфа принял их. Стая — это не только сила. Стая — это масса. Чем больше глаз, ушей и носов, тем шире картина мира.
Девятого они встретили на закате, у водонапорной башни.
Этот пёс был странным. Не крупным, не сильным — но его запах отличался. В нём не было слабости. Не было и страха. Когда Альфа послал импульс, пёс замер на секунду, а потом — попятился. Не лёг. Не подчинился. Его глаза, оба зрячие, смотрели на Альфу не с вызовом — с пониманием. Он чуял то, чего не чуяли другие: он чуял сам импульс.
Альфа усилил давление. Волна — сильнее, чем прежде. Пёс пошатнулся, но устоял. И побежал.
Альфа не преследовал.
Он стоял и смотрел, как силуэт исчезает в сумерках. Что-то внутри требовало догнать, разорвать, уничтожить — всё, что не подчиняется, должно быть уничтожено. Но инстинкт сказал иное. Погоня — это энергия. Энергия — это еда. А этот пёс не стоит затрат. Не сейчас.
Он развернулся и повёл стаю к логову.
Они нашли убежище в заброшенном складе на окраине промзоны — бетонная коробка без окон, с проломленной крышей и кучами прелой соломы в углу. Здесь пахло крысами и старой плесенью, но не было ветра. Пол был сухим.
Альфа вошёл первым. Обошёл периметр, обнюхал углы, убедился: пусто. Затем запрыгнул на бетонный выступ, тянувшийся вдоль стены, — бывшую эстакаду для погрузчика, — и лёг. С этого места он видел всех.
Стая рассредоточилась внизу. Белоглазый, как всегда, лёг ближе всех — у подножия выступа. Хромой устроился у стены, вытянув больную лапу. Серая свернулась клубком у входа, положив голову на лапы. Чужак занял дальний угол — он всё ещё держался особняком, но уже не скалился, когда кто-то проходил мимо. Молодой лёг неподалёку от него, но на безопасном расстоянии. Остальные — новички, тощие и безымянные — расположились там, где нашлось место.
Восемь пар глаз. Восемь носов. Восемь тел, готовых двигаться по его воле.
Альфа лежал и смотрел на них. В его сознании — простейшем, лишённом слов, — плавала новая категория. Не «я». Не «еда». Не «опасность». Это было что-то среднее между «я» и «мир». Что-то, чего не существовало ещё вчера.
Мои.
Это не было привязанностью — он не помнил, что это такое. Это не было заботой — он не знал, что это значит. Это было осознание силы. Силы, которая не просто убивает, а связывает. Силы, которая превращает чужих в своих. Силы, которая растёт.
За стенами склада выл ветер. Где-то далеко, за промзоной, в мёртвых кварталах Орлова, кричала какая-то тварь — не то птица, не то зверь. Стая не реагировала. Они ждали.
Альфа закрыл глаза.
Когда он проснётся, стая снова выйдет на охоту. Они будут двигаться через город — не как бродячие псы, а как единое тело с одной волей. Они будут находить чужаков — и либо подчинять, либо уничтожать. Они будут расти.
Он уснул — и впервые после болезни ему ничего не снилось. Ни боли. Ни голода. Ни жажды.
Только стая.
Промзона затихла. Луна, пробившаяся сквозь облака, осветила ржавые контейнеры и пустые цеха. В одном из складов, на бетонном выступе, спал зверь, которого ещё неделю назад не существовало в природе. Вокруг него спали те, кого он подчинил. Их было восемь. Завтра будет больше.
Глава 25. Дорога в тумане
День 6. 20 августа 2029 года. Деревня Масленники.
Он вынырнул из сна как из холодной воды — резко, с колотящимся сердцем, не сразу понимая, где находится. В ушах ещё звучал голос — не то из сна, не то из плеера, который он забыл выключить перед тем, как провалиться в забытьё.
«Я просыпаюсь в холодном поту, я просыпаюсь в кошмарном бреду…»
Илья сдёрнул наушник и сел на диване, моргая. Печка давно прогорела, в доме было зябко. За окном сочился серый рассвет — такой же, как вчера, такой же, как будет завтра. Он потёр лицо здоровой рукой, и тут же вторая, перебинтованная, отозвалась тупой, ноющей болью.
— Доброе утро, Березин, — сказал он сам себе. — Ты всё ещё жив. Уже неплохо.
С соседней лежанки донеслось требовательное ворчание. Туман проснулся и немедленно дал понять, что завтрак по расписанию, а расписание составлял лично он.
— И тебе доброе, пушистый диктатор, — отозвался Илья. — Сейчас будет тебе молоко. Потерпи, я пока только одну руку чувствую.
Он поднялся, бросил взгляд на ружьё, прислонённое около печки, — цевьё всё ещё хранило следы собачьих зубов, — и пошёл разводить огонь.
Через полчаса он сидел на табуретке, придерживая бутылочку с молоком больной рукой, а здоровой гладил волчонка, который с упоением сосал, смешно причмокивая и перебирая передними лапами. Шерсть Тумана под пальцами была жёсткой, как кабанья щетина. Илья помнил, каким мягким тот был всего пару дней назад, когда он впервые взял его в руки у норы.
— Слышь, пацан, — сказал он задумчиво, — у тебя шкура как у кабана. Это у вас, волков, так и должно быть? Или ты у нас особенный?
Туман, не отвлекаясь от еды, дёрнул ухом. Мол, не мешай.
— Ладно, — вздохнул Илья. — Бог его знает, как там у волков. Может, вы все такие. А может, вирус и до тебя дотянулся. Но раз ты живой и молоко требуешь, значит, всё нормально. Будем считать, что это просто шерсть такая… с характером.
Туман наелся, рыгнул, как пьяный грузчик, и немедленно уснул, привалившись к ноге Ильи. Илья осторожно переложил его на лежанку и взялся за рану.
Бинт пропитался сукровицей, но крови было немного. Он осторожно размотал повязку, осмотрел место укуса: края раны припухли, кожа вокруг покраснела, но ничего угрожающего — гноя не было, запаха тоже. Илья промыл рану спиртом, зашипел сквозь зубы, затем залил йодом и перебинтовал заново, уже аккуратнее, чем в прошлый раз.
— Рука нужна, — пояснил он вслух. — Без руки я кто? Однорукий бандит. А нам с тобой ещё мир завоёвывать.
Порывшись в рюкзаке с медикаментами, он нашёл несколько упаковок антибиотиков — те самые, что прихватил из медпункта. Амоксициллин. Две пачки, по десять таблеток. Илья достал одну упаковку, развернул инструкцию и углубился в чтение.
— «По одной таблетке три раза в день, запивать большим количеством воды… При инфекциях кожи и мягких тканей…» — он хмыкнул. — Ну, мягкие ткани у меня теперь не очень мягкие после этих псов, но подходит. Будем считать, что доктор Березин прописал.
Он выдавил таблетку, закинул в рот, запил водой.
— Эти ребята зубы явно не чистили, — продолжил он, обращаясь к спящему Туману. — А больничка нынче не работает. Так что антибиотики — наше всё. Профилактика, мать её. Не хватало ещё заражение получить в апокалипсис. У меня на это времени нет.
Следующим пунктом шла инвентаризация. Илья любил это дело — в армии привык, что порядок начинается с учёта. Он выложил на стол всё, что натаскал из магазина и медпункта, и принялся считать.
Продукты: детская смесь — двенадцать коробок. При нынешнем аппетите Тумана — хорошо, если на пару недель растянем. Малыш растёт, скоро двойную порцию требовать начнёт. Консервы: двадцать три банки. Гречка, рис, макароны — килограммов по десять каждого. Сахар, соль, спички — нормально. Вода — есть бутилированная, но и колодец под рукой имеется.
Патроны: после боя в магазине осталось восемь штук. Восемь! Это катастрофически мало.
Топливо: в баке «буханки» осталось на дне — от силы пара литров. В гараже у соседа он, когда забирал машину, нашёл двадцатилитровую канистру, но и та была неполной. Итого — от силы литров двадцать на всё про всё.
— Двадцать литров, — пробормотал Илья, глядя на цифры. — Это до райцентра и обратно, если не газовать. А если в Киров? А если туда и ещё куда?
Он сел на табуретку и задумался. Патроны пополнить негде. Он даже не знал, был ли в райцентре охотничий магазин — если и был, то Илья никогда о нём не слышал. С пустым баком соваться туда — верный билет в один конец: пока доедешь, пока поищешь, а на обратную дорогу топлива уже не останется. А вот топливо раздобыть реально. Ближайшая заправка — километрах в двадцати, на дороге местного значения. Если там уцелели подземные резервуары, а насосы обесточены, можно попробовать слить бензин вручную. Шланг, ведро, бочка — дело техники.
— Значит, завтра едем за топливом, — сказал он Туману. — А сегодня займёмся подготовкой: соберём тару, проверим машину, прикинем, чем перекусить в дороге. Ты, конечно, будешь на молочной диете, а мне что-нибудь посущественнее. Если я выкатаю остатки впустую, потом искать бензин будет не на чем. А пешком с волчонком на руках и ружьём за спиной — это не выживание, это цирк.
Он подбросил дров в печку, снова сел и задумался уже о более далёких перспективах. Оставаться в деревне навсегда — не вариант. Ну не может быть, чтобы все, кроме него, умерли. Если он выжил, значит, и у других был шанс. Должны быть выжившие. В одиночестве можно с ума сойти — нужно попытаться найти кого-нибудь из тех, кому тоже посчастливилось.
Ещё и зима на носу. Август в этом году холоднее обычного, а что будет в октябре? В ноябре? Дороги никто чистить не будет, и если снега навалит — всё, сиди и жди весны. Природа уже начала забирать своё обратно: трава прёт из всех щелей, кусты разрослись, и вряд ли кто-то теперь сможет ей помешать. Значит, нужно успеть до холодов. Нужно успеть многое.
Он обвёл взглядом бабушкин дом — родные стены, старую печку, занавески, которые она вышивала ещё до его рождения. Здесь прошла вся его жизнь. Здесь он был счастлив. Но оставаться здесь — значит обречь себя на медленное угасание. Запасов не так много. Магазин и медпункт он уже выпотрошил подчистую. По домам односельчан собирать — дело муторное и малополезное: у стариков в заначках разве что крупа да соленья. Картошку выкопать по огородам — ну, допустим, накопает. И что? Сидеть всю зиму на картошке? А случись что — ни запасных вариантов, ни помощи, ни дороги.
— Короче, Туман, — резюмировал он, глядя на спящего волчонка. — Дом бабули — это святое. Но по уму надо ехать в город. Чем больше город, тем больше запасов. А ещё там могут быть люди.
Он мысленно прикинул карту. Ближайший райцентр — маленький, тысяч десять населения. Даже если там что-то и осталось, надолго не хватит. А вот Киров — другое дело. Километров пятьдесят, может, чуть больше. Крупный город, куча магазинов, складов, аптек, больниц. Если где и можно найти всё необходимое для зимовки — то там.
— Значит, план такой, — сказал Илья, загибая пальцы. — Сначала добываем топливо. Потом собираем всё, что можно, и едем в Киров на разведку. Смотрим, что там, где можно осесть, где найти припасы. Если повезёт — ищем выживших. Если нет — оборудуем базу сами. Времени до зимы мало, так что действуем быстро.
Туман зевнул и перевернулся на другой бок. План был утверждён.
Илья оделся, проверил ружьё, засунул нож за пояс. Пора было идти за тарой. В прошлый раз, когда забирал ружьё, он особенно не осматривался — взял то, за чем пришёл, и ушёл. Теперь нужно было всё облазить как следует: наверняка в гараже у соседа найдётся что-то ещё.
Машина завелась с пол-оборота, и Илья, прогревая мотор, включил плеер. Песня сменилась — теперь из колонок лилось что-то ритмичное, бодрое. Он прибавил звук и тронулся.
Во дворе соседа было тихо. Илья заглушил мотор, взял ружьё и первым делом обошёл двор, прислушиваясь. Никого. Он открыл гараж, включил фонарик и начал осмотр. Прошёлся по стеллажам, отодвинул старые доски, заглянул в тёмный угол — и там, за грудой ржавых вёдер, обнаружил столитровую железную бочку. Пустую. Пахла бензином — когда-то в ней держали топливо. Илья выкатил её на свет, осмотрел: ржавчины почти нет, стенки крепкие. Тут же, на полке у верстака, нашлись ещё две двадцатилитровые канистры — пустые, но целые. Рядом с ними обнаружилась начатая пятилитровая канистра моторного масла и мятая жестяная лейка. Он закинул всё в «буханку», захлопнул задние двери и поехал домой.