Бог дураков

Глава 8. Мертвый почитатель бога презренных

Изумлению моему не было предела.

— Ты умеешь разговаривать? — спросил я.

— Чего? — в свою очередь спросил меня пес. — Гав! Что за вопрос? Умею ли я разговаривать, гав? Конечно, умею! Так, погоди, что-то у меня в ухе чешется…

Тут ни с того ни с сего заговорившее животное принялось трепать ухо задней лапой. Видимо, это характерное занятие с не менее характерной для четвероногого позой на многое ему открыло глаза, судя по бурной реакции, последовавшей за этим.

— Это что такое, гав? — взвизгнул он и принялся бешено крутиться, вертеть хвостом, подвывать и причитать: — что я такое? В какое мерзкое страшилище превратился? Шерсть, лапы, хвост… Что я за чудовище? Гав!

— Никакое ты не чудовище, скажешь тоже, — сказал я. — Ты самый обыкновенный песик. Маленький, лохматый, грязный.

— Песик?

— Ну да. Забавный такой собачонок. Вопрос только в том, почему ты умеешь разговаривать. Кто ты?

— Как это кто? — возмущенно переспросил пес. — Я твой брат, ты что, не видишь? Сам превратил меня в гнусное вшивое животное, негодяй, а еще спрашивает, чего это я вдруг разговариваю! Гав!

Кажется, до меня начало доходить, что произошло.

— Погоди, погоди, — поспешил я прервать вой пса. — Во-первых, я тебя ни в кого не превращал. А во-вторых, чтобы развеять сомнения, не соблаговолишь ли ты, любезнейший, ответить, по какому такому праву ты называешь себя моим братом? Кто ты есть, представься, пожалуйста!

— О первый, гав! О пресветлый властелин наш, гав! Ты только взгляни на него, на своего неразумного сына, гав! Разуй глаза, олух, я — дон Хуан де ла Пенитенсиа Перпетуа, Ultor Divinius, Судия Павших, Бич Злодеев и Утешение Страждущим, князь добра, оплот милосердия, меч возмездия, гав!

Я остолбенел. Вот так сюрприз! Значит, во время наших сумасбродных полетов я выронил склянку, призрак освободился и…

Ох и не зря я назвал эту прибившуюся животинку именем злосчастного бога справедливости. Как предчувствовал! И что теперь делать с таким вот неожиданным спутником? Волей-неволей придется всюду таскать за собой, защищать, кормить. Я и мертвого не бросил, а живого и подавно не оставлю.

— Ну… — сказал я нерешительно. — Я тебя поздравляю, Хуанито, ты обрел новую жизнь в славном теле этого милого бобика…

— Это сарказм? — спросил Хуан, ощетинившись. — У меня трагедия, а ты зубоскалишь?

Я махнул на кузена рукой — это надолго. Хуанито и в бытность богом всем портил настроение своим бесконечным нытьем, причем по любому поводу. Вы уже видели, как он отнесся к яствам на том треклятом ужине. Это его стандартная претензия. Но стоило ему взамен принести что попроще — хлеб из муки грубого помола, полбяную кашу, максимум приправленную оливковым маслом, а то и вовсе похлебку с требухой и сухарями — так он начинал капризничать, говоря, что это неуважение, это издевка не только над ним, но и надо всеми, кто его почитает и кто ему молится (по секрету: таких, увы, почти нет). Сам он объяснял такое поведение жаждой справедливости. Очень, очень избалованный был юнец. Ну как юнец, лет сто с хвостиком. По человеческим меркам — дряхлый дед, по нашим — молокосос. Боюсь ошибиться, я не особо сведущ в таких вопросах, но, если адаптировать его возраст под смертные стандарты, Хуанито не больше восемнадцати. Мне — двадцать семь, плюс-минус.

Лучше осмотрюсь. Взглянув внимательнее, по какой поверхности придется идти, я убедился, что без обуви далеко не продвинусь. Кости (человечьи в том числе), кирпичная крошка, черепки, острые камушки покрывали поверхность толстым слоем.

Я решил смастерить себе нечто вроде альпаргат из тряпок (на это ушла рубаха Хосе) и кусков кожи в качестве подошвы (вырезал из сапог Хосе). Пока работал, кузен носился, как угорелый, выл, гавкал и сокрушался:

— О жестокосердная судьба! О, отец немилосердный… вернее, дядя! Гав! За что ты так со мной? Гав! За какие прегрешения ты обрек меня на страдания вечные? Гав! За что ты заключил меня в тело презренной твари? Гав!

— Ой, да хватит тебе скулить! — не выдержал я. — От твоего воя голова болит.

— Тебе легко говорить, ты-то не пострадал.

— Это я-то не пострадал? Да я, если хочешь знать, вообще очутился в теле умирающего раба! Эсклаво с эстигмой на щеке, на галере, прикованный к веслу! Эстигму еле свел, кстати…

— Ой-ой-ой, какая неприятность! Гав! Оказаться в теле умирающего раба, это, конечно же, гораздо более серьезное наказание, нежели быть заключенном в блохастом комке шерсти! Гав!

Я почесал лысину.

— Ну, наверное, тебе хуже пришлось…

— Конечно хуже! Гав! Да ты посмотри на себя! Ты и рожей-то не особо изменился! Как будто специально эсклаво подбирали, гав!

Так вот почему кузен узнал меня! И Беллона тоже. Пабло был моим двойником. Странное совпадение…

— Я тебе сочувствую, — сказал я, примеряя импровизированную обувь. Не слишком ладно вышло, но какое-то время продержится. Всё лучше, чем босым. — Но, с другой стороны, ты жив. А мог бы так и остаться в склянке.

— О какой склянке ты говоришь?

— О погребальной урне, эль фраско дель ольвидо, в которую Марго заключила твой дух.

— Кто такая Марго?

— Ты совсем ничего не помнишь? Бедняга…

Я вкратце рассказал кузену о том, где и в каком состоянии нашел его окоченевшие тело, а также дух, кто в этом виноват — «вот она лежит, можешь обнюхать и помочиться на нее, как это делают уважающие себя собаки», — добавил я, — и как нам удалось освободиться.

О шокирующем признании Марго я умолчал. Не время. Для кузена это станет ударом. Даже я, циничный и бессердечный бог коварства, мягко говоря, был ошеломлен, а Хуанито… он у нас уязвимый.

Незамедлительно последовала новая порция причитаний, лая и сетований на горькую участь, из которых я понял, что mi estimado primo действительно ничего не помнил. Только самую первую встречу со стражниками у ворот. Представляете, Хуанито в самом деле сказал им: «Прочь с дороги, смерды, иначе вам придется иметь дело со мной, богом справедливости!..» — далее последовало перечисление всех его титулов, вкупе со владениями и так далее. Те стражники, которых я с такой легкостью убрал, навалили горе-божеству по полной. После чего пинком сшибли с края.

Грандиозное фиаско, по-моему.

— Если бы у меня с собой был мой чудодейственный артефакт, — сокрушался он. — Ох и несладко бы им пришлось!

Надо же, вспомнил.

— Что за артефакт? — спросил я как ни в чем не бывало.

— Мое лучшее изобретение, гав! — гордо заявил он. — Заклинание, которое я назвал el Lamento del Penitente, «плачем кающегося», гав! Рубин, редчайший, уникальный. Этот рубин уязвим к скверне, поэтому в таком месте он наверняка испортился бы. Видать, выпал впопыхах. Эх, так торопился справедливость восстанавливать, что не проверил.

Так вот почему камень почернел!

— Эпично. И что оно делает, твое чудодейственное заклинание?

— Оно заставляет каяться и признаваться в злодействах! Гав! Если бы оно было со мной, уж я бы показал этому рассаднику греха, порока и жестокости, что значит истинная добродетель! Я навел бы там порядок! Гав!

— Ну, значит, не судьба, — сказал я, вспоминая, как винился надсмотрщик по имени Рожа.

— А, тебе не понять, — сказал кузен. — Тебе чужда добродетель.

— Вот не надо наговаривать! Ничего не чужда.

— Не чужда? И что ты сделал такого хорошего в своей греховной жизни?

— Э… — тут же запнулся я. Вот незадача — ничего не могу вспомнить. Только крал, обманывал, хитрил. Коварствовал, в общем. Напропалую.

— Вот видишь! — торжествующе сказал Хуан. — Ты — злодей, гав!

— Неправда! Я делал добро, причем бескорыстно.

— Ну и? Расскажи хоть об одном!

— Да вот хотя бы… тебе жизнь спас!

— Каким образом? Если верить твоим словам, ты выронил склянку забвения. Потерял, либо намеренно избавился, как я подозреваю. А если бы вместо собаки с тобой была… не знаю… крыса? Или вообще… вошь уцепилась бы за одежду? А если бы ты не догадался открыть крышку и выбросил бы урну? Что тогда? Молчишь? Гав!

— Ну хорошо, хорошо! А вот взять хотя бы этого пса, в которого ты вселился. Он прибился ко мне, а я ведь не прогнал бездомное животное, а позаботился о нем, накормил. Чем тебе не добрый поступок? Правда он спас мне жизнь. Дважды…

— Ха-ха-ха! — демонстративно рассмеялся кузен. — Ты — злодей, Аркадио, даже не отрицай это! Гав!

— Можно подумать, ты у нас много добра сделал! — разозлился я. Если так пойдет и дальше, долго я не выдержу — такого зануду, как Хуан, еще поискать. — Прожил в чертогах первого сто лет, жрал, пил, ныл и всё книжонки свои почитывал.

— Ничего подобного! — немедленно возразил кузен. — Одному миру я подарил долгожданный мир, покарав тиранов и деспотов, угнетавших простой народ…

— Ты об Архико что ли? — усмехнулся я. — В которой после твоего вмешательства началась такая бойня, что даже Беллоне не по себе стало? Ну а что? Зато тиранам и деспотам досталось на орехи.

Хрестоматийная история, продемонстрировавшая, на что способен отпрыск Алисии. «Только гадить и скулить», как выразилась его сестричка, еще одно порождение богини любви. Два чада, а такие разные! До сих пор не верится, что они вышли из одной утробы. Первый после этого счел за благо придержать прыть племянничка. «Такими темпами мы вообще останемся без паствы», — сказал он.

С тех пор Хуан мыкался в чертогах, будто телок, у которого отняли сиську.

— Это было жестоко с твоей стороны, напоминать мне о той трагедии, навеки оставившей кровоточащий след в моей душе, гав! — сказал кузен. — Я с тобой больше не разговариваю.

— Ну и ладно, мне же лучше. Ты так противно брешешь, что у меня в ушах звенит.

Вот увидите — молчание не продлится и минуты.

— Они сами виноваты!

Что я говорил?

— Хватит, пора в путь отправляться, — сказал я. — Только вот уж больно темно.

— В чем проблема наколдовать люмбру? Разожги «светлячок»!

Я почесал макушку.

— Не умею, — честно признался я.

— Ты в своем уме? Что ты за бог такой?

— Какой есть.

— Это же простейшее заклинание!

— Ну тогда сам и наколдуй!

— Мне, убогому, высшее искусство больше не подвластно, увы! Но я могу тебя научить. Я же как-никак бог, хоть и очень маленький. Слушай меня внимательно…

Далее Хуан витиевато и многословно попытался мне, тупице, втолковать, как высечь искорку из пальца.

— Представь, что магия — это некий светящийся поток, — нудел он. — Сконцентрируйся и направь поток в палец, гав! Бла-бла-бла, гав! Бу-бу-бу, гав!

— Может хватит гавкать, ты мешаешь мне сосредоточиться! — сказал я, напряженно глядя на собственный палец.

— Не могу, это само собой происходит.

Промучившись чуть ли не с полчаса, я в конце концов овладел этим примитивным фокусом. Стыдно в этом признаться, но некоторые вещи, даже такие обыкновенные, даются мне с трудом. Может, происхождение дает о себе знать?

Кроме того, такова моя натура. Традиционно стараюсь поменьше пользоваться волшебством, чтобы следов не оставлять. Полагаюсь в основном на «изделия». Ни к чему отягощать себя причудливыми чарами. Засорять мозг лишней информацией — удел глупцов. В моем арсенале всего три заклинания — скутум, ремолино и сагиттаэ целестес — и все я испробовал на эль Торо. Результат налицо.

Вспомогательные заклинания — окулус магикус, эмбрухо и тому подобная мелочевка — я и за магию-то не считаю. Так, фокусы. А некоторыми обязательными, например, изгнанием злых духов, я никогда не пользовался.

Что ж, пусть будет четвертое.

С люмброй определенно стало лучше. Мы двинулись в путь, придерживаясь стены — в центре зала стлался туман, в который мне совсем не хотелось окунаться. Хуан вел себя как обычный пес — обнюхивал каждый угол, помечал его.

— Ты сам за собой не замечаешь, что всё тут залил своей мочой? — спросил я его. — Зачем ты это делаешь?

Вопрос сбил кузена с толку. Некоторое время он стоял, недоуменно глядя на меня, затем с рычанием вгрызся в пах.

— Блохи покоя не дают, знаешь ли, — сказал он, закончив. — Что поделать, тяготы собачьей жизни. Так, о чем ты меня спрашивал?

Я повторил вопрос.

— Не знаю, это само собой происходит, — ответил он. — Хочется. Ты даже не представляешь, сколько тут различных запахов… Кажется, это инстинкты, Аркадио.

* * *

Первый обитатель катакомб обнаружился спустя полчаса. И это был скелет в истлевшем одеянии алхимика. Лежал, прислонившись к стене в углу. В груди, между ребер, застрял клинок, рассыпавшийся в прах от одного прикосновения. Но главное: у покойника сохранились сапоги, причем во вполне сносном состоянии. Неудивительно — юфтевые, особой выделки, дорогие. Такие не по зубам даже крысам.

Недолго думая, я стянул с него сапоги, примерил — как раз! А то моя неуклюжая поделка вконец излохматилась, не выдержав и двадцати минут ходу.

Рядом со скелетом валялся насквозь проржавевший меч — не пойдет, хлам; прислоненная к стене пика — наконечник сгнил, однако древко хоть и повело от сырости, но какую-никакую крепость сохранило — заострю кинжалом; а также сундучок, запертый на замок, скрепленный магией. От сигиллума осталось всего ничего, одного пинка хватило, чтобы сбросить остатки.

Следом упал и замок.

— Послушай, Хуанито, — сказал я. — Что-то не нравится мне этот сундучок. Не зря же печать на нем была!

— Ерунда, гав! Открывай.

— Нет, ты подумай — судя по состоянию этого кабальеро, он лежит тут уже давно. И до сих пор ни один лос маргинадос не покусился на его добро. Не, я бы поостерегся…

— Не равняй нас с отбросами! Мы — пастыри мироздания, а все, кто тут обитают — грязь, налипшая к ободам колесницы, где восседаем мы, боги. Разница, видишь ли, велика. Поднимай крышку, не бойся!

Кузен склонен изъясняться пафосно. В устах маленького песика это звучит по меньшей мере странно, но вы скоро привыкнете.

— В данный момент вместо колесницы у меня только и есть, что сапоги мертвого алхимика, да и мы вряд ли тянем на звание пастырей мироздания. Максимум я сойду за эскудеро, причем основательно поиздержавшегося и вошедшего в долги, ну а ты… ты вообще дворняга, даже не породистый.

— Опять бьешь по больному?

— Ради твоего же блага. Чем быстрее ты примешь свое новое воплощение, тем легче тебе станет. Вот я принял себя такого, каким являюсь.

— Открывай крышку сейчас же! Там могут находиться полезные вещи, в которых мы, если тебе это невдомек, остро нуждаемся! Гав!

— Ну как скажешь.

Крышка поддалась со скрипом. Стоило мне ее приподнять, как оттуда вырвалось облачко сизого тумана, подобного тому, что клубился в центре помещения. Я закашлялся и захлопнул ее.

— Скверна, — с видом знатока, если это слово применимо к морде пса, сказал кузен.

— Скверна, — подтвердил я. — Но не простая. Какая-то поделка, причем не особо умелая.

— Наверное, этого горе-изобретателя рук дело.

— Может быть.

— Только что оно делает? Что-то не видно последствий.

В этот момент до нас донеслись звуки, не сулившие ничего хорошего — возня, клацанье зубами, царапанье, шебаршение. В ноздри ударил спертый могильный запах.

— Вот что оно делает, — сказал я, оборачиваясь. — Поднимает мертвецов.

— Что ты наделал, гав?

— Я наделал?

— Ну не я же! Гав! Ты открыл крышку, болван!

— А кто сказал: «ерунда, открывай»? Кто сказал, что там могут быть полезные вещи? Кто уверял меня, что нам, пастырям мироздания, всё нипочем?

— Признаю, это был плохой совет. Но у тебя должна быть своя голова на плечах. Нашел кому верить — собачке! Гав!

— Ну и хитрый же ты гусь, Хуанито! Если речь идет о чем-то хорошем — так я бог, я тебя научу, если о плохом — я же собачка, что ты хочешь!

— Хорош ныть, к бою! Сразимся! Сейчас мы покажем отродьям тьмы, кто тут хозяин! Гав, гав!

— Толку от тебя, — сказал я, хватая пику.

К нам шли, переваливаясь с ноги на ногу, мертвецы, те, кого принято презрительно называть la carroña caminante, ходячей падалью — пергаментная кожа, обсыпанные землей лохмотья, горящие глаза во впалых глазницах, вонь. Насчитал не меньше тридцати особей. Ладно, думаю, пока они подойдут, посмотрю, что в сундуке.

Несколько испорченных от времени свитков с нечитаемыми символами; пузырьки, где когда-то были зелья; перо; дублоны, эскудо, мараведи, — заберу сразу; ключ и замотанная в промасленную тряпку карта. На обороте карты написано: «…всё пропало. Это конец. Мои же создания обернулись против меня. Что я наделал! Да убережет меня Аркадио, бог презренных, повелитель тех, кто в тени! Я умираю, надеясь, что с таким трудом добытые знания и разведанные тайны найдет умнейший из умнейших. И продолжит дело, коему я посвятил жизнь… О незнакомец, кому (как знать!) посчастливиться прочесть эти строки — ищи скрытые знаки».

Надо же! Алхимик был моим почитателем. Немного покоробило, что он назвал меня богом презренных, но всё равно приятно, что в последние мгновения жизни он обратил молитвы не кому-то, а мне.

Но проблему это не решало. Мы встряли. Мертвяки все ближе.

— Вот так и знал, хлебну я с тобой горя, ми эстимадо примо, — проворчал я, засовывая карту за пазуху, а ключ — в карман. — Надо было бросить склянку к чертовой матери.

— Сразимся! — заходился лаем Хуан, мало обращая внимания на мои слова. — Во имя света! Гав! Во имя справедливости! Гав!

— Мы их так не одолеем, — сказал я, взглянув на нечистое воинство. — Будем держаться стены, искать выход, либо укрытие. Держись подле, ты слышишь меня? Хуанито! Прекрати лаять, побереги дыхание.

Первых я сшиб «вихрем». Пока они поднимались, мы помчались прочь. Чары не будут действовать долго. Хоть они и основаны на скверне, которой тут полным-полно, но без подпитки, как правило кровью, такое заклинание выдыхается.

Надо потерпеть. Мертвяки крайне медлительны, в бою противники никудышные, их легко сбить, чем я и пользовался — пика хорошо расчищала путь. Главное, не дать им подойти близко — навалятся толпой, сомнут и пиши пропало. Гарантированный труп. Причем пропитанный скверной. Хуже участи не придумать. Да и укусы их не сулили ничего хорошего. Заживать раны будут долго, а в таком месте — еще дольше.

Вскоре я заметил коридор. Нырнем-ка туда, а то дохлятины прибавляется. Прямо из-под земли вылезают. Среди них я заметил великана, ростом более семи футов. Растопырив руки и захрипев, падаль-переросток бросился на меня. Я взмахнул палкой, но громадине такой удар всё равно, что укус комара. Да и пика сломалась, не выдержала испытания временем. От кузена толку никакого — только мешался, да и его оголтелый лай уже в печенках сидел.

— Да не путайся ты под ногами, ради первого! — взмолился я, отпихнув его в сторону.

Магия на исходе, но на пару раз должно хватить. Главное, не переборщить и случайно не зачерпнуть нечестивой магии — это чревато безумием. Попробую-ка ремолино — бах! — чудище зашаталось, но на ногах устояло. Ах так? Тогда держи подарочек прямо тебе в уродливую пачку, гнида! Камень, который я кинул в него, угодил прямо в центр морды, проломил лицевые кости и свалил-таки гнусь. Ухнул монстр так эффектно, что подмял под себя с полдюжины покойников.

У вдоха в коридор я поставил скутум и, крикнув:

— Хуанито, не отставай! — со всех ног помчался прочь от проклятого места.

Кузена уговаривать нет нужды — хоть и мелкий, но меня, длинноногого, перегнал.

Глава 9. Проклятый Плачущий король и его свита

Отбежав на достаточное расстояние и убедившись, что нас никто не преследует, я остановился перевести дух, а заодно изучить карту.

— Хм… — промычал я, едва развернув пергамент.

Не карта, а самый настоящий ребус. Сомневаюсь, что автор сам смог бы понять, что он тут нашифровал. Паутина ходов, стрелочки, значки и пометки, о значении которых можно только догадываться. Кроме того, краски выцвели, местами стерлись начисто.

Едва читаемая абракадабра.

— Что там? — нетерпеливо поинтересовался кузен.

— Ничего непонятно.

— Правда, что ли? Так уж и непонятно, гав?

— Взгляни сам, — ответил я и расстелил карту на полу.

— Так-так, посмотрим, посмотрим… Аркадио, братец, придави-ка углы камнями, чтобы карта не сворачивалась. Сейчас разберемся, и не такие загадки разгадывал.

Я сделал так, как попросил кузен. Минут пять Хуан изучал эти каракули, приговаривая: «а это что у нас?», «ага, за этим поворотом вот сюда», «тут, видимо, надо подняться», «здесь свернуть налево» и так далее. Если честно, выглядел он забавно. По сути дворняга, а столько важности, вы бы видели! Уши торчком, а хвост так и вертелся.

Наблюдая, с каким интересом Хуан исследовал рисунки безымянного алхимика, я не выдержал и спросил:

— Неужели ты действительно понимаешь, что тут накалякано? Или делаешь вид?

Кузен посмотрел на меня, как на придурка.

— А что тут понимать, гав? Карты, схемы, криптограммы и всё такое — моя страсть! Гав! Ты не представляешь, сколько времени я провел, разбирая древние трактаты в библиотеке первого! Гав!

— А, ну тогда вопросов нет.

— Зато есть у меня.

— Валяй.

— Почему так называемый бог, специализирующийся на обмане честных людей, получающий удовольствие от подлостей и без зазрения совести присваивающий чужое имущество, не может читать карты? По-моему, тебя это касается в первую очередь. Как вообще ты клады ищешь, тайники, сундуки, гав?

Вот засранец! Обязательно надо меня уколоть!

— Я с бумажками, манускриптами и трактатами не в ладах, — угрюмо ответил я.

Что есть, то есть — науки давались мне с большим трудом. Я предпочитал практику теоретическим занятиям.

— Скажи прямо: я — неуч. Гав!

— Главное, что ты у нас ученый. Ты закончил?

— Закончил.