Господин Хранитель

Глава 18

Утро в покоях королевы Присциллы уже много лет начиналось одинаково: после завершения утреннего туалета в спальню приносили крепкий чай с молоком и ещё тёплые булочки, а рядом ставили маслёнку со свежим, бледно-золотистым маслом — плотным, гладким, с лёгким запахом сливок.

Присцилла как раз закончила намазывать булочку и уже потянулась к украшенной королевскими вензелями фарфоровой чашке, как вдруг её рука замерла на полдороге.

Сначала она подумала, что ей показалось.

Королева аккуратно отодвинула стул, подошла к раскрытому по случаю тёплого летнего утра окну и выглянула в сад.

Вдоль дорожки, посыпанной бледно-розовым гравием, кусты роз образовывали плотную зелёную изгородь. Среди листвы яркими пятнами выделялись снежно-белая Аверская, Бархатная золотая, привезённая с Восточных островов, и Королевская алая — такая яркая, что на солнце её лепестки казались почти раскалёнными.

Придворный садовник, господин Альберт, потратил немало времени на то, чтобы эта часть сада выглядела идеально. На центральной клумбе, прямо перед окнами королевы, росли лилии — десятки стройных белых свечей, по вечерам наполнявших её спальню густым сладким ароматом, тёплым, чуть пряным и почти осязаемым. Присцилла обожала эти цветы: они напоминали ей о детстве в родном Авере.

Теперь же посреди безупречного сада торчали жалкие, обломанные на разной высоте стебли. От любимых лилий королевы почти ничего не осталось. Кто-то варварски оборвал большую часть цветов, нимало не заботясь о том, что нынешнее цветение было погублено безвозвратно.

Присцилла позвонила в колокольчик.

Тотчас вошла дежурная фрейлина.

— Ваше Величество.

— Я хочу видеть господина Альберта.

Когда фрейлина поклонилась и вышла, королева опустилась обратно на стул. Аппетит пропал совершенно. Рядом на столе, словно насмехаясь, лежала книга, которую некоторое время назад Аделина принесла ей из Королевской библиотеки.

«Любовь и лилии».

Несмотря на слащавое название, в книге действительно было очень мало любви и очень много лилий — как и обещала новая библиотекарша. Присцилла любила по вечерам прочитать главу-другую, неизменно уделяя особое внимание тем местам, где автор пускался в пространные, почти научные рассуждения о сортах. Садовник же, по мнению Её Величества, был обыкновенным глупым влюблённым, полжизни положившим на то, чтобы вырастить для возлюбленной — весьма неприятной особы, совершенно не заслуживавшей такого отношения, — целый сад из лилий.

Если бы такой сад был у Присциллы, она заставила бы Палату Тишины охранять его днём и ночью — чтобы не случилось того, что, видимо, произошло сегодня на рассвете. Сквозь сон Присцилла слышала, как под окном что-то скреблось, но не придала этому значения: во дворце иногда заводились мыши.

Теперь предстояло выяснить, что за мышь похитила её лилии.

У дверей послышалось покашливание: явился садовник. Он выглядел очень бледным — вероятно, по дороге успел увидеть разорённую клумбу и теперь ожидал расправы.

— Доброе утро, господин Альберт. — Королева всегда была вежлива со слугами, какая бы ярость ни клокотала у неё внутри. — Как ваше здоровье?

— Благодарю, Ваше Величество, я здоров. — Голос садовника звучал несколько тоньше, чем обычно.

— Вы наверняка уже видели, что стало с моими лилиями.

— Да, Ваше Величество.

— Вы можете это как-то объяснить?

Господин Альберт затравленно оглянулся, надеясь найти поддержку хотя бы у дежурной фрейлины, но та уже благоразумно покинула комнату.

— Мне… нечего сказать, Ваше Величество.

— Вы уверены, что совсем ничего не видели? Рано утром я слышала под окном какой-то шорох. Насколько мне известно, примерно в это время вы работаете в оранжерее неподалёку. Возможно, вы заметили кого-нибудь из окна.

Садовник опустил глаза. Присцилла не торопила его, лишь внимательно следила за его лицом, замечая, как с него постепенно сходят последние краски. По мучительной нерешительности господина Альберта было видно: он выбирал меньшее из двух зол. Несколько мгновений он молчал, словно раздумывая, имеет ли право сообщить королеве то, что ему известно. Наконец он решился:

— Утром я видел Его Высочество.

— Наследного принца?

— Да. Он шёл как раз к вашему розарию.

Королева сощурилась.

— Вам ничего не показалось странным?

— Нет. Только то, что было ещё очень рано. Его Высочество обычно встаёт несколько позже.

— Хорошо. Вы можете идти, господин Альберт.

— Да, Ваше Величество.

— Впрочем, постойте, — остановила его королева, и у садовника неприятно закололо под сердцем. — Как вы думаете, они вырастут на следующий год?

— Я приложу все усилия, Ваше Величество. — Он с видимым облегчением поклонился.

— Ну ладно, ступайте.

Присцилла снова позвонила.

— Найдите наследного принца, — сказала она вошедшей фрейлине голосом, холодным, как снежные вершины Северного хребта. — Скажите, я буду ждать его здесь.

Когда приблизительно через четверть часа в дверь снова постучали, Присцилла специально ответила не сразу, предпочтя выждать почти театральную паузу. Она знала, что её сын, томившийся в этот миг снаружи, уже догадался, зачем его призвали в покои матери. Закончив смаковать момент, Присцилла громко сказала:

— Войдите!

Дверь тотчас отворилась, и в комнату, ссутулившись так, будто в нём и не было шести футов роста, вошёл наследный принц. Следом за ним лёгкой тенью проскользнула леди Аделина и сейчас же удостоилась укоряющего взгляда королевы: Присцилла прекрасно поняла, что Элиан привёл с собой защитницу. Её старшая фрейлина бессовестно баловала принца с тех пор, как он родился, и покрывала все его шалости. «Что ж, тем показательней будет урок», — с каким-то даже мстительным удовольствием подумала Её Величество.

Аделина неслышно села в кресло в углу и достала из стоявшей рядом корзины моток ниток. Элиан молчал и смотрел в пол.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — нарочито дружелюбно проворковала Присцилла и с удовлетворением отметила, как тот невольно вздрогнул, безошибочно уловив в голосе матери скрытое бешенство. — Прекрасный сегодня день, не правда ли? Как раз подходящий для того, чтобы подарить кому-нибудь роскошный букет королевских лилий.

Она взяла со стола «Любовь и лилии», раскрыла её и, пролистав несколько страниц, прочла тем голосом, которым судьи по обыкновению оглашают приговор:

— «Он остановил её у самой арки и, прежде чем позволить сделать ещё хоть шаг, закрыл ей глаза ладонью.

— Теперь, — прошептал он, — смотрите.

Перед ними, залитый вечерним золотом, лежал сад. От стены до стены поднимались лилии — сотни белых, кремовых, янтарных, розовых и тёмно-пурпурных чаш. Здесь цвела высокая Северная невеста, рядом склонял тяжёлые головки Золотой колокол; дальше тянулись к солнцу Лунная башня, Розовый рассвет, Пурпурная чаша и редчайшая Восточная жемчужина, ради трёх луковиц которой он когда-то проделал путь через половину королевства.

Садовник опустился перед возлюбленной на одно колено.

— Я выращивал их семь лет, — сказал он. — Каждую Северную невесту я сажал, думая о чистоте вашего сердца; каждый Золотой колокол — о свете, который вы принесли в мою жизнь. В нежных лепестках Розового рассвета я вижу румянец ваших щёк, в Лунной башне — вашу гордую красоту, а Восточная жемчужина меркнет рядом с сиянием ваших глаз. Если бы существовала лилия, способная вместить всю мою любовь, её аромат наполнил бы весь мир. Но такой цветок ещё не создан природой — и потому мне пришлось вырастить для вас целый сад.

Он протянул к ней руки.

— Возьмите его. Возьмите мои лилии, мои годы, мою жизнь. Всё, что когда-либо расцветёт под моими руками, принадлежит вам».

Присцилла закончила чтение и посмотрела на Элиана тем взглядом, которым почтенные матери семейств обычно награждают особенно ретивых отпрысков:

— Это вы, я надеюсь, сказали той особе, когда вручали ей мои лилии? И как — пришлись ли ей по душе цветы, срезанные под окнами королевы Вестурии? Сумела ли она по достоинству оценить труды господина Альберта?

Элиан не смел пошевелиться, только очень тихо пробормотал что-то неразборчивое.

— Я не расслышала ваш ответ, сын мой. Но я хочу знать главное. — Присцилла приблизилась к принцу, нарочито нежно, по-матерински взяла его за подбородок и заставила поднять взгляд. — Вам ответили взаимностью?

— Ваше Величество… — умоляюще пискнула из своего угла Аделина.

— Нет, погоди, я желаю знать. — Королева была непреклонна. — Ну?

Элиан судорожно вздохнул.

— Нет, матушка.

Присцилла сощурилась. Резкие слова уже были готовы сорваться с её губ, но в последнюю секунду она увидела в лице Элиана нечто, что заставило её удержаться. Сын теперь смотрел на неё прямо, но выглядел таким смущённым и расстроенным, что Присцилла невольно смягчилась.

— Значит, вас отвергли, — констатировала она, но уже без прежней иронии. — Что ж, возможно, это послужит вам уроком, что не каждый человек достоин вашего искреннего, пусть и глупого, жеста. Иногда люди бывают крайне легкомысленны.

— Госпожа Валмери вовсе не… — Элиан осёкся сразу же, как только понял, что проболтался.

Но Присцилла уже услышала всё, что ей было нужно.

— Ага, вот как! Значит, это новая библиотекарша завладела вашим вниманием в последние дни? Ну, теперь мне всё ясно. Впрочем, это даже хорошо, что она не оценила ваш порыв. Смирение — одна из главных добродетелей будущего короля.

Элиан помрачнел.

— Что ж, я думаю, что вы уже достаточно наказаны за ваш проступок и без меня, — философски продолжила Присцилла. — Идите, Ваше Высочество, и постарайтесь больше не творить глупостей из-за женщин.

Элиан церемонно поклонился. Когда за ним закрылась дверь, леди Аделина посмотрела ему вслед с нежным сочувствием и почти сразу же подпрыгнула на месте от громкого хлопка, с которым королева опустила книгу обратно на стол.

— Что она себе воображает, эта Валмери?! Играть с наследником престола?

— Ваше Величество, уверяю вас, Эйлин Валмери — благовоспитанная и добрая девушка, — поспешила заверить королеву леди Аделина, отложив на всякий случай нитки. — Ей и в голову не могло прийти, что Его Высочество сделает ей такой неожиданный подарок. Думаю, она просто не знала, как отреагировать должным образом. Она ведь не воспитана при дворе.

— Это единственное, что извиняет её в моих глазах, — проворчала Присцилла совсем не по-королевски.

Рейнар Морвейн хотел убедиться во всём сам и, если потребуется, вмешаться. В конце концов, Эйлин Валмери была его личной ответственностью.

Сегодня утром ему на стол легло донесение, которое Палата Тишины исправно доставляла ему в кабинет ежедневно. Это была копия регистрационной книги: кто, когда и зачем появлялся в Королевской библиотеке и что хотел от госпожи Валмери, а также личные наблюдения дежурного Неназываемого. И именно сегодня Рейнар обнаружил там запись о ромашковом чае.

Сам по себе ромашковый чай не значил ничего, но первым, что он услышал от Луи, когда тот вошёл в кабинет Хранителя, чтобы открыть шторы, была свежая дворцовая сплетня о том, будто Его Высочество принц Элиан оборвал чуть ли не все лилии на клумбе в саду Её Величества королевы, чтобы преподнести их обитательнице библиотечной башни. «Я подумал, вам стоит об этом знать», — сказал Луи, наливая Рейнару кофе.

Конечно, ему стоило об этом знать. Но ещё Рейнар желал знать вот что: как далеко всё успело зайти и пора ли было готовиться к государственной катастрофе?

Как и все наследники Пяти Королевств, Элиан был обречён на династический брак, и вариантов здесь быть не могло. Никто, конечно, не учитывал личные предпочтения брачующихся, но если им выпадал счастливый случай, то их семейный союз оказывался союзом по любви.

Такой удачливой парой оказались король Элмор и королева Присцилла. Когда семнадцатилетняя принцесса Аверская прибыла в Альтенбург, наследник как раз вынашивал планы, как бы оказаться подальше от столицы, только бы отсрочить помолвку ещё на год-другой. Но, увидев невысокую — ростом едва ему по плечо — и очень жизнерадостную девушку, которая к тому же оказалась весьма миловидна и очень умна, принц Элмор передумал покидать дворец.

Через год была сыграна пышная свадьба, а ещё через год Элмору пришлось принять престол. И целых семь лет прошло перед тем, когда на свет наконец появился Элиан — его рождение стало настоящим чудом для уже отчаявшихся супругов. Естественно, что принц был вместилищем всех чаяний и отца, и матери, и едва ли хоть один из августейших родителей спокойно отнёсся бы к тому, если бы его внезапное увлечение Эйлин Валмери оказалось серьёзным.

Поэтому Рейнару необходимо было увидеть всё своими глазами.

Луи как раз собирался доставить госпоже Валмери её новый заказ из Королевских архивов, и Рейнар решил воспользоваться возможностью прогуляться в библиотеку под благовидным предлогом. И вот теперь они шли по аллее: секретарь, нагруженный книгами, и его господин, озабоченный возможным династическим кризисом на Вестурийском престоле.

Самые мрачные опасения Рейнара начали подтверждаться уже на пороге библиотеки: как только они с Луи вошли внутрь, в нос сразу ударил сладковатый, тяжёлый запах свежесрезанных лилий. Они стояли в пузатой вазе на столе против окна: огромный букет белоснежных цветов сразу бросался в глаза входящему. Судя по количеству лилий, наследный принц постарался на славу.

Луи направился со своей ношей в хранилище, чтобы оставить новые книги и документы и забрать уже прочитанные; а в это время в коридоре послышались лёгкие шаги, и в холл вошла Эйлин с совершенно отсутствующим выражением лица. Судя по всему, она сосредоточенно размышляла над чем-то: Рейнар уже успел выучить, что означал этот блуждающий взгляд. На лилии она даже не взглянула.

— Госпожа Валмери.

Она вскинула голову, близоруко прищурилась и наконец узнала Рейнара.

— А, это вы.

Дежурный на всякий случай съежился за своей конторкой. Мало кто во дворце мог говорить «А, это вы» Хранителю Печатей.

— Уделите мне несколько минут, будьте так любезны.

— Только если недолго, — Эйлин бросила взгляд в сторону хранилища. — Я вижу, господин Анжас уже принёс мне то, что я просила.

Они вошли в пустой читальный зал, и Рейнар аккуратно прикрыл за собой дверь. Эйлин уставилась на него в ожидании, явно желая, чтобы он поскорее сказал, что хотел и оставил её в покое — она хотела поскорее вернуться к книгам. Поэтому Рейнар не стал тратить время на предисловия, а просто спросил:

— Эти лилии принёс вам Его Высочество?

Эйлин нетерпеливо кивнула.

— И… что вы ему сказали?

— Что лилии были бы красивее на клумбе, — пожала плечами Эйлин. — Не понимаю, зачем было тащить их сюда.

Рейнар внимательно смотрел на Эйлин несколько секунд. Определённо, она сейчас не лгала и не пыталась кокетничать — она просто ответила, что думала. Рейнару показалось, что госпожа Валмери вообще вспомнила про эти лилии только потому, что он стал задавать ей вопросы. Ему вдруг стало немного жаль наследного принца.

— Иногда люди, сами того не понимая, бывают удивительно жестоки, — сказал он задумчиво.

— Да, — согласилась Эйлин. — Зачем было срезать живые цветы?

Рейнар вдруг ощутил что-то похожее на сочувствие — пополам с раздражением.

Он пришёл сюда, опасаясь, что наследник престола успел увлечься совершенно неподходящей ему девушкой, а теперь обнаружил, что испытывает к Элиану искреннюю жалость. Несчастный мальчишка! Надо же было додуматься оборвать любимые лилии собственной матери, рискуя навлечь на себя её гнев, — и всё ради того, чтобы услышать, что цветам было бы лучше на клумбе.

И ведь самое досадное, что Эйлин действительно ничего не поняла. Ни малейшего представления о том, что мог означать этот букет!

А ведь однажды какой-нибудь бедняга всерьёз надумает жениться на Эйлин Валмери. И эта невозможная девица, пожалуй, и на собственную свадьбу опоздает, потому что в последний момент обнаружит какую-нибудь особенно занимательную книгу. А потом ещё искренне удивится, почему жених так недоволен.

Алден Тирен, безусловно, дал своей воспитаннице прекрасное образование. Но хотя бы немного человеческой чуткости развить в ней всё-таки следовало — из простого сострадания к её будущему супругу.

— Благодарю вас, госпожа Валмери, — произнёс Рейнар, возвращаясь к своему обычному невозмутимому тону. — Вы ответили на все мои вопросы.

— Вот и прекрасно, — с облегчением сказала Эйлин. — Тогда я пойду? У меня ещё много работы.

Глава 19

Оставшись наконец одна, Эйлин разложила перед собой четыре тома, в которых были описаны все королевские похоронные службы, относящиеся к первой половине XI века. Довольно потрёпанные, переплетённые в тёмную кожу журналы — записи королевских лекарей — лежали тут же. Однако начать она решила именно с похорон: книги выглядели куда аккуратнее, и было видно, что это не просто записки, а тщательно сведённый воедино реестр. Во времена короля Эльсира печатный станок ещё не был так распространён, как теперь, и потому подобные сведения заносили королевские писцы, которые аккуратным округлым почерком превращали не всегда разборчивые строки в упорядоченные записи.

Эйлин без труда отыскала в них нужный ей период и довольно быстро добралась до записей об Эльсире. Вначале следовало весьма подробное и занудное описание подготовки к траурной церемонии, выбора дубового гроба, списка гостей и прочих приготовлений.

Но Эйлин интересовала в первую очередь дата.

После своего смелого заключения о том, что король Эльсир скончался первого июля тысяча сорок пятого года, она жаждала увидеть документальное подтверждение своей правоты. Быстро пробежав глазами строки, она наконец увидела заветное:

«Начало церемонии: в полдень, шестого дня седьмого месяца года одна тысяча сорок пятого».

По спине Эйлин пробежали мурашки. По крайней мере, в одном она оказалась права наверняка: сорок пять означало тысяча сорок пятый год. Да и семёрка всё убедительнее указывала на июль. Но смущала дата: шестое июля. Неужели целых пять дней король лежал непогребённым, если предположить, что она угадала верно и смерть наступила действительно первого?

Эйлин, нахмурившись, пролистала книгу похоронных церемоний назад, к предыдущей записи. Выглядело всё почти так же: длинное описание подготовки, гроба… и тут Эйлин наткнулась на кусок, которого не было в записи об Эльсире: текст довольно подробно описывал облачение почившего короля. А ещё в самом конце, перед датой похорон, стояла дата смерти. Между этими событиями прошло три дня.

Она пролистала вперёд, к описанию погребения следующего за Эльсиром монарха. То же самое: описание облачения и дата смерти. И снова три, самое большее — четыре дня. Та же разница оказалась и у следующих пяти королей.

Выходило, что именно у Эльсира случайно или намеренно отсутствовали дата смерти и описание того, в чём его положили в гроб. Эйлин почувствовала знакомый зуд где-то внутри: кто-то снова пытался утаить от неё информацию. Ну уж нет, теперь она ни за что не сдастся, даже если ей придётся замучить Луи новыми запросами.

Однако оставались ещё журналы королевских лекарей — Эйлин очень рассчитывала на то, что такие дотошные люди, как медики, обязательно должны были зафиксировать, когда именно король ушёл из жизни.

Она отложила книгу и потянулась за первым из лекарских журналов.

И вот тут она поняла, что теперь придётся непросто. Судя по всему, испокон веков все врачи считали своим долгом писать так, чтобы их записи не смог прочитать даже первоклассный специалист по шифрам. Из всего написанного Эйлин могла без усилий разобрать разве что даты; для остального ей требовалось напрягать не только зрение, но и фантазию. А уже меньше чем через час ей стало казаться, что кто-то насыпал ей песку под веки.

Эйлин сняла очки и закрыла глаза. От долгого сидения над каталогами, иногда при свете единственной свечи, её зрение и так испортилось весьма рано: уже к шестнадцати годам она впервые надела очки. А теперь, похоже, она рисковала и вовсе ослепнуть, разбирая эти проклятые каракули.

Дело было в том, что королевские лекари подробно описывали любые увечья, болезни и даже лёгкие недомогания: ещё бы, ведь речь шла о здоровье августейшей особы. Записи о здоровье монарха начинали вести с самого его рождения, и Эйлин приходилось просматривать их почти подряд: лекари делали пометки не каждый день, а лишь тогда, когда возникала необходимость. Даты ставились в начале каждой записи, но между ними могло пройти как два дня, так и два года. Так, например, Эйлин узнала, что в детстве король Эльсир страдал болезнями желудка, пострадал от кабаньего клыка на охоте, а сразу после бракосочетания заработал перелом руки.

Записи велись пусть и неразборчиво, но аккуратно: лекари подробно фиксировали симптомы, ход лечения и признаки выздоровления. Бумага пожелтела от времени, но листы сохранились хорошо: было видно, что после сдачи в архив к ним вряд ли часто обращались.

Наконец Эйлин добралась до записей, относящихся к тысяча сорок пятому году: король часто бывал на театре боевых действий Шестилетней войны и возвращался оттуда с мелкими, но порой и серьёзными ранениями, поэтому врачебные заметки стали появляться чаще. Эйлин бегло просматривала их, ища июль.

И вот: «Первого дня седьмого месяца года одна тысяча сорок пятого Его Величество король Эльсир скончался от апоплексического удара».

Эйлин остановилась и оглядела пустое хранилище. Вот оно! Первое июля! Она сумела угадать всё целиком! На часах действительно была зашифрована дата смерти!

Надо было сообщить Морвейну немедленно. Интересно, что он скажет теперь, когда её догадка подтвердилась.

Она закрыла журнал королевских лекарей и любовно провела пальцем по обрезу. Замерла... и тут же села обратно.

Судорожно раскрыла журнал снова, пролистала до записи о смерти короля и внимательно посмотрела на разворот. Провела рукой сначала по одной странице, потом по второй и нахмурилась.

Затем Эйлин встала, взяла журнал и подошла к окну. День был довольно пасмурным: солнце скрылось за тучами и, судя по всему, вот-вот должен был начаться дождь. Эйлин удовлетворённо кивнула, поднесла журнал к окну и одну за другой посмотрела на просвет несколько соседних с записью о смерти листов.

Её глаза сузились.

Теперь она принялась рассматривать переплёт. Лист с записью о первом июля действительно выдавался, но совсем немного, почти незаметно: человек, который просто взял бы журнал в руки, вряд ли увидел бы это. Но Эйлин, которая всю свою жизнь провела среди переплётов, корешков и книг, определила это безошибочно.

Она раскрыла журнал пошире и осторожно отвела подозрительный лист в сторону. У самого корешка бумага словно становилась толще. Эйлин поднесла книгу ближе к глазам и сразу увидела причину: из-под листа выглядывала узкая полоска старой, заметно пожелтевшей бумаги. Она проходила вдоль всего сгиба и явно не составляла с листом единого целого. Эйлин провела ногтем по едва ощутимому краю, затем присмотрелась к шитью. В старой полоске виднелся ряд пустых проколов, а чуть в стороне — другой ряд, сквозь который теперь проходила нить. Сомнений почти не оставалось: прежний лист аккуратно срезали, оставив у корешка узкий край, а на его место вшили новый.

«Нашла».

И это было гораздо больше, чем первое июля.

Когда дверь резко распахнулась, а через приёмную в сторону кабинета господина Хранителя маленьким ураганом промчалась Эйлин Валмери, Луи даже не поднял головы от бумаг.

— Доброе утро, — только и пробормотал он себе под нос, скорее для порядка, чем в надежде, что гостья его услышит.

А Эйлин тем временем уже в своей бесцеремонной манере звучно опустила журнал королевских лекарей на стол господина Морвейна. На обычно невозмутимом лице Хранителя отразилось едва заметное недовольство.

— Я вас слушаю.

— Они подменили страницу.

Морвейн поднял взгляд на Эйлин.

— Кто «они»?

— Я просматривала журнал, в который лекари записывали все случаи королевских болезней и смертей. И он выглядел совершенно нормально, но…

— Это тот самый журнал?

— Да.

— Госпожа Валмери, — голос Морвейна стал тише, что означало, что он недоволен. — Почему он покинул пределы хранилища?

— Да погодите вы, — сердито отмахнулась Эйлин, не замечая тяжелого взгляда Хранителя печатей и листая пожелтевшие страницы. — Вот.

— И что же я должен увидеть?

Эйлин посмотрела на него с нетерпением.