Чужое имя

— Вчера я тебя узнала, — сказала она. — Голос, походку. И эту твою манеру стоять в дверях так, чтобы никто другой не прошёл. Но мне показывали вещи. Люди говорили, что всё проверено. Я думала… мало ли что сейчас умеют.

Она покосилась на Рика.

— Вы ведь маг?

— Менталист.

Хельма посмотрела на мужа с новым интересом.

— А узнать, где он был, можете?

— Лучше спросить.

— Пробовала. Восемь месяцев назад.

Брум открыл рот, но из кастрюли вырвался пар. Хельма встала, поправила крышку и заодно достала из буфета тарелки.

— Вы ели?

— Мы по делу, — осторожно сказала я.

— По делу можно есть. У меня суп.

Я не стала возражать. Брум поднялся помочь, однако жена молча указала ложкой на табурет, и он опустился обратно.

* * *

Мы начали с продажи дома. Я рассказала, что удалось выяснить в банке и у Марты Восс, а Рик коротко объяснил, что предпринимается для остановки торгов. Хельма слушала, разливая суп, и ни разу не перебила. Только когда речь зашла о долге, поставила половник.

— Он сказал, что ничего не брал?

— Этот заём я не брал, — ответил Брум.

— А другие?

Он посмотрел на нас так, словно подозревал предварительный сговор.

— Немного у знакомых.

Хельма поставила перед ним тарелку.

— Ешь. Потом перечислишь знакомых.

Рик уточнил, когда она впервые услышала о требовании кредитора. Оказалось, незадолго до известия о смерти пришло уведомление, из которого Хельма поняла только, что дом уже собираются продавать. Она пошла разбираться, но ей велели привести владельца или доверенность. Найти мужа она не могла, а доверенность, по её словам, он оставил только на покупку дров, да и ту устную.

— Прежних писем о долге вы не получали? — спросил Рик.

— Я бы запомнила. У нас письма либо от моей сестры, либо по работе. Сестра денег не требует, она обычно пишет, как их потратила. На чужой отдых.

Рик сделал пометку. По документам предупреждения отправляли несколько раз, а Хельма видела только последнее. Это ещё ничего не доказывало, но требовало проверки.

— Госпожа Восс сказала, что попробует выиграть время, — продолжила хозяйка. — Хорошая женщина. Сама приходила, всё объяснила. Я тогда слушала и понимала через слово. Она ещё на следующий день вернулась, снова объяснила. И вот теперь вы.

— Мы тоже рассчитываем на её помощь, — сказала я.

Брум отодвинул тарелку.

— Хельма, я бы никогда без тебя…

— Суп доешь.

Он взял ложку. Я тоже решила пока не произносить ничего важного: моя тарелка была полна наполовину, а у хозяйки обнаружилась убедительная система ведения переговоров.

Когда разговор дошёл до поездки, Брум уже не мог спрятаться за еду. Он вытер бороду салфеткой, сложил руки на столе и начал рассказывать. На севере работа действительно была: строили сушильные печи, обещали хороший расчёт. Часть заработанного он получил, остальное предложили вложить в небольшое предприятие по обжигу кирпича. Печь, по уверениям хозяина, оставалось только довести до ума, а покупатели уже ждали.

— И что с ней было не так? — спросила Хельма.

Брум посмотрел на неё с благодарностью: наконец вопрос, в котором он чувствовал себя специалистом.

— Дымоходы отвратительные. Я сразу сказал, что тягу надо переделать. Они решили сэкономить на…

— С деньгами, Брум. Что было не так с деньгами?

— Их стало не хватать.

— Чьих?

— Моих тоже.

Он рассказывал всё тише. Работы затянулись, расходы выросли, совладелец, который должен был находить покупателей, однажды уехал и не вернулся. Остались недоделанные печи, долги за материалы и несколько человек, каждый из которых считал обманутым именно себя. Брум пытался спасти дело, затем хотя бы вернуть вложенное, потом бросил и начал искать заработок.

Хельма слушала неподвижно.

— А письма?

— Не знал, что писать.

— «Хельма, я жив». Три слова. Можно без запятой, я бы поняла.

Брум опустил голову. Мне захотелось ненадолго выйти, но Хельма перевела взгляд на нас.

— Вы всё это знали?

— Не целиком, — ответила я.

— Хорошо. А то я бы огорчилась, если бы оказалась последней, кому он решил сообщить.

Брум набрал воздуха.

— Я почти три месяца был за Южными воротами.

На этот раз Хельма ничего не сказала. Посмотрела на него, потом сняла с его тарелки ложку и отнесла к мойке.

— Зачем? — осторожно спросил он.

— Чтобы не отвлекала.

Я поняла её предусмотрительность.

— Жил у знакомого, — продолжил Брум. — Работал на кирпичном дворе. Думал, соберу хоть часть и приду. А потом снова что-нибудь случалось. То работу отменили, то заплатили меньше…

— Три месяца, — повторила Хельма. — До дома час пешком.

— Я боялся.

Она села напротив. Теперь в её лице было меньше гнева, но Бруму от этого не стало легче.

— Меня?

Он не ответил сразу.

— Прийти таким.

Хельма посмотрела на его потёртое пальто, шляпу на коленях и руки, которыми он эту шляпу чуть не разорвал.

— Ты сейчас сидишь передо мной без денег, после собственных похорон и с домом, который послезавтра продадут. Всё-таки удалось дождаться подходящего случая.

Я уткнулась в чашку. Рик отвернулся к окну, что в его исполнении могло означать и деликатность, и попытку не улыбнуться.

Брум моргнул, а потом неожиданно хмыкнул. Хельма посмотрела на него, покачала головой и вернула ложку.

— Доедай. И больше не улучшай своё положение без моего участия.

* * *

О проданных вещах Брум рассказал сам. Сбивчиво, не поднимая глаз, но без попытки снова назвать продажу потерей. Хельма слушала, держа ладонь на банковском заключении.

— Пальто тоже?

— И ремень.

— Я ведь по ним тебя и…

Она остановилась. Я подвинула к ней чашку, но она не взяла.

— Нас поэтому интересует опознание, — сказала я. — Теперь понятно, как вещи могли оказаться у другого человека. Нам нужно узнать, что именно вам показывали.

Хельма подняла глаза.

— Вы думаете, меня нарочно обманули?

— Пока мы этого не знаем. Возможно, ошиблись. Расскажите по порядку.

За ней пришёл помощник из «Последнего уюта». Сообщил, что найдено тело мужчины, похожего по описанию на её мужа, и нужно посмотреть вещи. Хельма сначала не поняла, почему пришли именно из похоронной конторы, но ей объяснили, что стража уже провела осмотр, а они помогают с дальнейшим устройством.

Рик перестал писать.

— Имя помощника помните?

— Нет. Молодой, худой, всё время говорил «к сожалению». Даже когда предложил сесть. Я потом уже ждала, что он начнёт так кашлять.

В конторе её встретил распорядитель — господин Фаррен. Очень участливый, с тихим голосом. Показал пальто, ремень и кольцо. Хельма узнала всё сразу: сама меняла подкладку, чинила петлю у воротника, годами видела кольцо на руке мужа.

— А тело? — спросила я.

— В соседней комнате. Мне сказали, лицо сильно пострадало. Предупредили, что лучше не смотреть. Я всё-таки попросила.

Она ненадолго замолчала. Брум потянулся к её руке, но остановился, не решившись. Тогда Хельма сама сдвинула ладонь ближе, и он накрыл её своей.

— Показывали недолго, — продолжила она. — Я не могла понять. Голова… в общем, не могла. Он был примерно такой же, только худее. Но Брум мог похудеть. Я ведь не знала, как он там живёт.

Я кивнула, не торопя её. На лице Хельмы появилась злость — не на нас и, кажется, уже не на мужа.

— Фаррен всё повторял, что вещи я узнала, что после такого падения внешность меняется. Спрашивал, уверена ли я насчёт кольца. Насчёт кольца я была уверена. А потом мне подали лист, где уже стояло имя.

— Вам объяснили, что вы подтверждаете? — спросил Рик.

— Что это мой муж.

Она произнесла слова с трудом, но затем выпрямилась.

— Я подписала. Значит, мне теперь за это отвечать?

— За то, что вам помогли сделать неверный вывод, — нет, — ответил Рик. — Нам важно восстановить сам порядок опознания.

Хельма крепче сжала руку Брума. Он сидел очень тихо, и мне хотелось, чтобы хотя бы сейчас у него хватило ума не объяснять, что всё получилось случайно.

Ума хватило.

Я спросила, кто ещё присутствовал. В комнате находился служащий стражи, но Хельма не помнила, задавал ли он вопросы. Кажется, только проверил её имя и адрес. Она пришла одна: соседка предлагала сопровождать, но Хельма отказалась.

— Вера бы потом всем рассказывала, как я держалась. А я не хотела держаться для Веры.

Это я понимала.

* * *

Когда мы перешли к похоронам, разговор неожиданно стал проще. Господин Фаррен, как выяснилось, обладал редким даром придавать каждой трате нравственный смысл. Простой гроб свидетельствовал о скромности, гроб подороже — об уважении, а самый дорогой почему-то обеспечивал покой всей семье.

— Я выбрала средний, — сказала Хельма. — Не из-за цены. На дорогом были резные гроздья. Брум всю жизнь ругался, что из резьбы пыль не вычистить. Я решила, и там начнёт.

Брум нахмурился.

— На гробе виноград? Кто вообще…

Он осёкся, поймав её взгляд.

— Спасибо, Хельма.

— Пожалуйста. Ещё я не взяла вечный венок.

— Это какой?

— Из зачарованных цветов. Господин Фаррен сказал, память должна жить вечно. Я спросила, почему тогда гарантия на два года.

Я всё-таки рассмеялась. Хельма посмотрела на меня, и сама коротко улыбнулась — впервые с нашего прихода.

Оказалось, она сохранила подробный счёт. Достала его из кухонного ящика вместе с квитанциями за уголь, ленточкой и тупым ножом, который Брум тут же взял в руки.

— Его заточить надо.

— Восемь месяцев лежит. Дождался.

Рик изучал перечень услуг, а Хельма поясняла, на что согласилась, от чего отказалась и что обнаружила уже после похорон. В счёте значились перевозка, подготовка тела, гроб, покрывало, цветы, аренда зала и ещё несколько строк, названия которых были длиннее самих услуг.

— За сопровождение тоже взяли, — сказала она. — Я думала, это люди помогают. Оказалось, люди отдельно, а сопровождение отдельно.

— Чем отличалось? — спросила я.

— Я не поняла. Но сопровождение было дороже людей.

Мне начинал нравиться господин Фаррен. В том смысле, в каком нравится незнакомый человек, которому уже хочется задать много вопросов.

Рик, похоже, заметил выражение моего лица.

— Сначала проверим, что именно было заказано.

— Разумеется. Я же пока ничего не сказала.

— Ты улыбаешься.

— Мне нельзя?

— Можно. Но обычно после такой улыбки приходится искать свидетелей.

Хельма перевела взгляд с него на меня и осторожно подвинула счёт подальше от края стола. Брум поймал мой взгляд и едва заметно покачал головой: с женой этот приём, видимо, тоже работал.

Мы попросили разрешения забрать счёт до завтра. Хельма согласилась, оставив себе только банковское заключение. Его она ещё раз разгладила и положила отдельно от остальных бумаг.

* * *

Уйти сразу не получилось. Хельма завернула нам хлеб и кусок пирога, который, по её словам, уже начал черстветь, хотя на ощупь оставался тёплым. Я решила не спорить с человеком, умеющим одновременно сердиться, переживать и кормить четырёх взрослых.

Брум переминался у печи. Вопрос о ночлеге висел в кухне достаточно давно, чтобы у него появилось собственное место за столом.

— Мирта нашла господину Беккеру комнату, — сказала я, избавляя всех от необходимости начинать.

Хельма посмотрела на мужа.

— Где?

— У госпожи Ланц над булочной. На эту ночь оплачено.

— Хорошо.

Брум кивнул слишком быстро.

— Да. Конечно. Я понимаю.

Хельма вздохнула.

— Ты можешь остаться.

Он поднял голову.

— Правда?

— Внизу, на лежанке. Наверху разобрано бельё, и я сегодня больше ничего переносить не буду.

— Мне и внизу хорошо.

— Я помню. Особенно когда надо было идти чистить желоб.

Брум с готовностью согласился и с этим. Хельма сняла с крючка полотенце, сунула ему в руки и велела умыться. Пока он был за дверью, она тихо спросила:

— Дом можно спасти?

Юмор из её голоса исчез. Я не стала обещать то, чего мы ещё не знали.

— Мы работаем над этим. Завтра проверим договор и поговорим с людьми, через которых идёт взыскание.

— Он мог натворить глупостей, — сказала Хельма. — Мог влезть в дело, не посоветовавшись. Но дом без меня не заложил бы.

Рик посмотрел на неё внимательно.

— Почему вы уверены?

Она на секунду задумалась, затем пожала плечами.

— Потому что он бы пришёл рассказать, как выгодно всё устроил. Хвастаться Брум умеет сразу. Молчит только когда уже не получилось.

Это не было доказательством, но я записала бы такую характеристику точнее любой выписки.

Из-за двери раздался плеск, а затем голос Брума:

— Хельма, у умывальника гайка течёт!

— Знаю!

— Тут подтянуть надо!

— Представляешь, я восемь месяцев просто любовалась!

Она прикрыла глаза и покачала головой, но губы у неё дрогнули. Мне показалось, Брум только что получил более надёжное подтверждение возвращения домой, чем в банке.

* * *

У порога Хельма вспомнила ещё кое-что. Достала из кармана фартука небольшой сложенный платок и протянула мужу.

— Твоё кольцо мне потом вернут?

Брум перестал вытирать руки.

— Куплю другое.

— Я спросила не про другое.

Рик объяснил, что вещи пока могут оставаться при материалах дела, но порядок возврата мы выясним. Хельма кивнула и убрала платок. Я уже взялась за ручку двери, когда она добавила:

— Там ещё с руками было странно. Я тогда подумала, он на новой работе испачкал.

Мы с Риком обернулись.

— Что именно? — спросил он.

— Пальцы. На правой руке. Тёмные возле ногтей, как чернила въелись. Я у Брума такого не видела, но мало ли с чем он работал.

Брум посмотрел на свои ладони.

— Я чернилами не работаю.

— Теперь-то знаю, — ответила Хельма без раздражения. — И руки у него были не твои. Я ещё заметила, но мне сказали — после смерти бывает.

Рик попросил показать, какие пальцы она запомнила. Хельма коснулась большого, указательного и среднего на своей правой руке.

— Вот здесь. Не грязь под ногтями, а кожа. Я подумала, могло что-то пролиться. Или он писал.

— Почему вы решили именно про письмо?

Она посмотрела на Рика.

— У вас так же.

Напарник опустил взгляд на свою руку. На среднем пальце у него темнел след, оставленный пером ещё утром. Он потёр его большим пальцем, но чернила держались.

Брум нахмурился.

— Фаррен же говорил, что всё привели в порядок. За это отдельно…

— Брум, — остановила Хельма, — сейчас не о счёте.

Я снова посмотрела на квитанцию, край которой выглядывал из нашей папки. Очень хотелось немедленно познакомиться с человеком, который за отдельную плату так старательно не заметил чужих рук. Но Рик уже задавал следующие вопросы: ярким ли был свет, долго ли Хельма смотрела, видела ли обе ладони. Он не торопился превращать наблюдение в вывод, и мне пришлось последовать его примеру.

За дверью, когда Беккеры остались вдвоём, я сказала:

— Человек мог много писать.

— Мог, — согласился Рик. — Или работать с краской. Нужно заключение лекаря и осмотр вещей.

— А ещё разговор с господином Фарреном.

— И разговор.

Я уже собиралась напомнить, что беседы со мной обычно обходятся дешевле его похоронных услуг, но из дома донёсся голос Хельмы:

— Брум! Чёрные ленты сними, пока лестницу не убрал!

— Сейчас!

Мы отошли от крыльца, пропуская хозяина с табуретом. Брум поставил его под дверью, забрался наверх и потянулся к узлу. Лента не поддавалась, и он принялся развязывать её с той сосредоточенностью, с какой недавно крепил свёрток к велосипеду.

Из соседнего окна снова выглянула госпожа Шульц.

— Значит, всё-таки живой?

Брум посмотрел на неё сверху вниз. Впервые за весь день у него для этого было подходящее положение.

— По дому работаю, Вера. Делайте выводы.

Я отвернулась, чтобы не мешать ему сохранять достоинство. Рик придержал табурет, пока гном снял последнюю ленту, и только после этого мы пошли к агентству. В руках у меня был тёплый пирог, в папке у напарника — счёт за похороны, а в доме за нашей спиной мужу уже объясняли, где лежат инструменты.

С возвращением Брума к жизни дело наконец сдвинулось.

Теперь предстояло выяснить, чью жизнь использовали вместо его.

Глава 6. Вещи с чужого плеча

К нашему возвращению в агентстве выясняли, можно ли включить стоимость штанов в расходы по наблюдению.

Спор шёл в общей комнате за приёмной. Орен Кобб стоял у стола спиной к зеркалу и пытался рассмотреть длинную прореху на заднем кармане. Нелла Вейр сидела рядом, просматривая его записи, и время от времени подсказывала, куда повернуться. Помощь носила сомнительный характер: каждый новый поворот позволял увидеть повреждение кому угодно, кроме владельца.

— Ограда была обозначена на плане как низкая, — говорил Орен.

— Она и есть низкая, — ответила Нелла. — Ты её перелез.

— Не весь.

Мирта подняла глаза от журнала расходов.

— Наблюдение закончено?

— Да. Муж госпожи Реммер ходит не к любовнице, а на уроки танцев.

— Тогда штаны оплачивает агентство.

Орен удовлетворённо кивнул.

— Наконец-то разумное решение.

— Но только ремонт. Новые за такую развязку не положены.

Он повернулся к нам. Со мной и Риком поздоровался; пирог в моих руках заметил отдельно.

— У вас дело идёт лучше.

— Клиент вернулся к жене, — сказала я. — Пока это предварительный результат. Завтра проверим, не передумала ли она.

Нелла освободила край стола. Она работала в агентстве дольше меня и обладала редким умением слушать так, что человек незаметно для себя переходил от «ничего не помню» к подробному описанию чужих занавесок. Со мной этот приём тоже действовал, хотя я знала о его существовании и считала это нечестным преимуществом.

Орен занимался наблюдением и поиском имущества. За снаряжением он следил строже, чем за некоторыми подозреваемыми: подозреваемого можно было найти повторно, а хороший складной фонарь продавался только в двух местах.

— Брум остался дома, — сообщила я Мирте. — Комната не понадобится. Спасибо, что нашла.

— Ланц предупрежу. Его накормили?

— Супом. Потом объяснили, где лежат инструменты.

— Значит, приняли.

Она убрала журнал и посмотрела на завёрнутый пирог.

— Торгрим ждёт вас. Только не несите ему всё: он скажет, что съел немного, потому что кусок был один.

Рик взял нож и разделил пирог прямо в обёртке.

Орен потянулся к ближайшей части.

Мирта даже не обернулась:

— Руки.

Он посмотрел на пальцы, потом на штаны.

— Я только смотрел.

— Вот и продолжай только смотреть.

* * *

Начальник выслушал нас без долгих расспросов.

Главное уместилось быстро. Брум почти три месяца живёт поблизости, вещи продал семь недель назад, жена ранних уведомлений не получала. При опознании ей сначала показали одежду. На пальцах погибшего остались тёмные следы.

— Похожие на чернила, — добавила я.

Торгрим перестал набивать трубку.

— Похожие?

— По воспоминанию Хельмы, — уточнил Рик.

— Тогда пока не делайте из него писаря. У меня после ремонта забора руки неделю были зелёные, но в садовника я не превратился.

Я положила перед ним похоронный счёт.

— А из господина Фаррена можно сделать человека, с которым стоит поговорить?

Торгрим посмотрел на итоговую сумму.

— Уже сделан.

Он вернул счёт и указал трубкой на папку:

— Запрос в нотариальный архив оставьте Мирте. По торгам выясню сам. Вы с утра — к скупщику. Потом проверьте осмотр тела. Если там действительно чужой человек, нам нужно узнать о нём больше, чем размер пальто.

Рик кивнул.

Я вспомнила, как Хельма показывала испачканные пальцы на собственной руке. Большой, указательный, средний. Пока от погибшего у нас оставалось почти одно это — то, чего не удалось принять за Брума.

За дверью раздался голос Мирты:

— Орен, ножницы для бумаги!

— Я только нитку отежу!

— Именно с этого начинается порча имущества!

Торгрим прикрыл глаза.

— И заберите у него ножницы по дороге.

* * *

До своей квартиры я добралась, когда в окнах напротив уже гасили свет.

На площадке пахло поздним ужином, выстиранным бельём и краской: хозяин третий день подкрашивал перила, не оставляя записки о том, какие участки уже безопасны. Я проверила ближайший пальцем. Не угадала, пришлось вытирать палец о тряпку на подоконнике и только после открывать дверь.

В прихожей всё находилось там, где я оставила. Сапоги — поперёк прохода, сумка для покупок — на вешалке вместо пальто, само пальто — на спинке стула. Утром мне казалось, что это временно. Вечером обнаружилось, что временные решения хорошо переносят одиночество.

Я зажгла над ладонью маленький огонёк, перенесла его на фитиль лампы и сбросила обувь. Потом вернулась к порогу и поставила сапоги к стене. В темноте я уже дважды принимала их за злоумышленника, а один раз наступила злоумышленнику внутрь.

Квартира была небольшая: комната, кухня и узкая умывальная, которую при сдаче называли купальней. Я тогда заглянула внутрь и решила не уточнять, кого именно здесь предполагалось купать. Зато у меня были два окна, собственная печка и полки, до которых я доставала без вспомогательных сооружений.

На кухонном стуле ноги касались пола.

Дома, на Драконьем нагорье, к семейному столу мне до четырнадцати лет подкладывали подушку. Потом я отказалась и два года ела с видом человека, который случайно оказался в яме рядом с ужином.

Здесь всё подходило мне по размеру.

Кроме посылки, занимавшей половину кухонного стола.

Её обвязали толстой бечёвкой. Сверху лежала записка от хозяйки:

«Принесли днём. Впустила, как договаривались. Обещали, что не живое».

Уточнение было разумным. В прошлый раз мама прислала растение, которое поворачивалось вслед за солнцем вместе с горшком. За неделю оно дважды сбросило сахарницу и предприняло попытку уйти через форточку. Теперь жило у неё в мастерской и, насколько я знала, вело себя прекрасно. Вероятно, дело было в воспитании.

Я сняла куртку, подвязала волосы и решила сначала умыться. День закончился, никто ничего от меня не требовал, а посылка, если верить отправителю, могла подождать.

Из умывальной доносилось мерное капанье.

Под краном стояла миска, которую я поставила ещё вчера, намереваясь утром вызвать мастера. Утром у меня были другие намерения, поэтому теперь миска была полна, а вокруг образовалось небольшое озеро.

— Мы же договаривались, — сказала я крану.

Он капнул.

Я вылила воду, вытерла пол и повернула вентиль до упора. Подождала. Удовлетворённо кивнула и успела сделать шаг к двери, прежде чем за спиной раздался осторожный, почти извиняющийся звук.

Вода сочилась из-под крепления.

Подтянуть его можно было бы ключом, которого у меня не было, а нагреть — хоть до плавления. Последнее решило бы вопрос с капаньем, но создало несколько новых.

В родительском доме подобные затруднения происходили где-то за пределами семейной жизни. Кто-то негромко переговаривался в коридоре, потом всё снова работало. Самостоятельность оказалась устроена иначе. Выяснилось, что о мастере нужно не просто подумать. Ему следовало ещё и сообщить.